Глава 2. "Мы"

      После того выстрела жизнь Пиетта превратилась в сущий кошмар.       Нет, ему не стали мстить озлобленные патриоты за рану главнокомандующего. И сам главнокомандующий, кажется, тоже не таил обиды. Всё было хуже, гораздо хуже!       Хаттовы свидетели, из которых сдержанный Нида как раз болтал меньше всех (но ему-то простительно, думал Фирмус: надо же объяснять, как ты выжил), растрезвонили о случившемся не только в "Эскадре Смерти", но и дальше. В результате "первый после Вейдера" в главном флоте Империи оказался звездой по обе стороны фронта. И если клятые повстанцы, из-за которых и заварилась эта каша, ограничивались вполне себе серьёзной надеждой, что "столь храбрый офицер обязательно покинет ряды Палача Императора и выступит в защиту истины и демократии", — то свои, свои…       Они пытались взять у него автограф.       Они подкарауливали Пиетта в коридорах — даже у самого выхода с мостика, стоило Вейдеру уйти по вызову Императора или в свою комнату для медитации. Они ловили Пиетта в офицерской столовой, в медотсеке, куда он всё чаще являлся за успокоительным или энергетиком… Они пока ещё не осаждали Пиетта разве только в гальюне — и изыскивали столько разных предлогов, чтобы пробиться к нему в каюту, что озверевший похлеще Вейдера маленький адмирал при очередной попытке вторжения рявкнул, что будет стрелять через дверь.       Теперь-то все знали, что это не пустая угроза! Знали, увы, даже слишком хорошо… В каюту ломиться мгновенно перестали — но охотиться на героического командира вне этого заговорённого пространства не прекратили. Кроме собственной каюты, безопасно теперь на "Исполнителе" было лишь как можно ближе к обзорному экрану мостика: при милорде, да хранит его Сила, нарушать дисциплину всё-таки боялись. Фирмус даже прикидывал, не начать ли ставить рекорд по скоростному бегу от каюты до мостика… И удерживала его от исполнения этого намерения только известная фраза: "Адмиралы не бегают. Потому что в мирное время это смешно, а на войне — страшно!"       Какое счастье, что на боевой корабль хотя бы в походе не было доступа папарацци…       Теперь Фирмус на мостике старался держаться рядом с Вейдером, уже не только не боясь давящей ауры главкома, но и сознательно предпочитая её наплыву фанатов. Знал ли милорд о настроении подчинённого — неизвестно. Периодически Пиетт, стоя бок о бок с командиром, замечал обращённый в свою сторону поворот-наклон шлемоносной головы — и только.       Ему казалось, что, если уж не извиняться за свою правду, из вежливости надо хотя бы спросить у Вейдера о состоянии его раны. Но, во-первых, и так не было видно, чтобы она главкома хоть сколько-нибудь беспокоила. А во-вторых, адмирал предчувствовал: стоит только это сделать — и у него в самом деле будут пытаться взять интервью! И запестрит Голонет заголовками: "Примирение лорда Вейдера с командиром собственного флагмана", "Единственный, с кем дружит главком"…       Автографов Пиетт, конечно же, не давал. Но офицеры, солдаты, пилоты и даже техники были столь настойчивы, уверяя его, будто это "самая малость" и "займёт всего две-три секунды", что он уже почти всерьёз подумывал ходить по коридорам с бластером наготове и стрелять в колено первому, кто хоть заикнётся об автографе.       "А второму и всем последующим — в живот! — мрачно размышлял Фирмус, стоя хмурой маленькой и худенькой статуей рядом с другой, высокой и плечистой, у обзорного экрана во время очередного рейда за неуловимым "Соколом". — А если будут продолжать лезть — перестреляю всех, окажусь перед необходимостью заново комплектовать экипаж и просижу над похоронками на столько рыл до следующего Нового года!"       И скис. Потому что бумажной работы у него и так было выше крыши.       "То есть за само́й готовностью на новое должностное преступление дело уже не станет? С таким подходом недолго вам быть адмиралом, Пиетт…" — насмешливо предрёк тот самый внутренний голос, насчёт которого Фирмус уже решил, что это его второе "я". Раздвоение, типичный случай… Диагноз редкий — но не повод же уходить с рабочего места, пока ноги держат! Вот Пиетт периодически и беседовал с ним, отводя душу.       "Дай только узнать, где мятежники сейчас обосновались, — у меня и за переходом к ним дело не станет! — нехорошо усмехнулся в мыслях маленький адмирал, логично рассудив, что к своему же альтер эго можно и на "ты". — Не первый день уж зовут. Вот прямо с "Исполнителем" и перейду…"       "И с чувством, с толком, с расстановкой — "База Дельта Ноль": авось полегчает", — понятливо отозвался собеседник, явно веселясь от души, в то время как Пиетт мыслил абсолютно серьёзно.       "Вот именно", — мрачно ответил Фирмус. И, представив орбитальную бомбардировку повстанческой базы, взлетающих с которой беглецов разносят в пух и прах истребители, так замечтался, что чуть не пропустил укоряюще-одобрительное:       "Какой вы, однако, кровожадный, Пиетт…"       "Собака не злая, но нервы ни к чёрту", — чистосердечно пояснил адмирал, не чуждый склонности к метафорам.       "Ну ещё бы — с таким-то главкомом…"       "А ты нашего главкома не трожь! — тут же ощетинился Фирмус. — Моё второе "я" или вообще ситх знает кто, а права не имеешь! Лучше один Вейдер, чем десяток добрых, но чужих. И не один я, так все в эскадре скажут: и штурмовики, и наш брат космолётчик. За того же Ниду поручусь, хоть его милорд чуть не задушил…"       "Самодур, но свой самодур, — понятливо согласился неизвестный критик, будто кивнул, размышляя. — За что ж вы, армейские и флотские, так его любите?"       Пиетт задумался. На такой вопрос с лёту не ответишь. Всплыла откуда-то из глубин памяти полудетская мудрость: любят не за что-то — любят просто так… Он метнул быстрый взгляд на Вейдера — тот по-прежнему безмолвно смотрел в звёздную черноту космоса, словно пытаясь одолеть эту бездну терпением и отыскать в ней разгадку неведомой тайны.       И ответ сформировался почему-то такой, что покажется сперва — не совсем по делу… Нечасто звучала на флоте эта фраза (опасались всеслышащих ушей), но меньше чем через год службы в "Эскадре Смерти" каждый человек запоминал то, что ныне пришло на ум Пиетту:       "В чём разница между Императором Палпатином и лордом Вейдером?"       "В том, что Палпатин — первое лицо государства, а Вейдер — второе?" — предположил незримый собеседник. Но отчего-то создалось у Пиетта впечатление, что правильный ответ был известен им обоим:       "Палпатин своих людей в бой посылает. А Вейдер — ведёт".       Неизвестный знакомый промолчал. То ли задумался, то ли просто решил на сегодня прервать разговор. А нешуточные размышления Фирмуса о пресловутой разнице между командиром и начальником командира начали помаленьку скатываться в нечто подсудное и противоречащее присяге, когда его и милорда отвлёк Боба Фетт.       Известия, принесённые молчаливым охотником, и впрямь стоили внимания: "Тысячелетний сокол" нашли. Самые ожидаемые в имперских застенках мятежники обрели убежище (весьма сомнительное, как им предстояло понять) на планете Беспин в одноимённой системе всё того же сектора Аноат.       Адмирал, давно дожидавшийся случая сорвать на этой кучке террористов накопившееся раздражение, почувствовал откровенное злорадство и нечто похожее на предвкушение хищника перед добычей. А ещё — но эти эмоции принадлежали уже не ему — какую-то суровую решимость… и почти тревогу! почти страх!       Он чуть не сел там, где стоял, когда его настигло необъяснимое осознание: те чувства, которые полагалось бы испытывать ему — за очередной-то провал стопроцентно смерть! — обуревают того, кто как раз должен бы злорадствовать. Неудачи на Беспине боится не сам Пиетт, а его командир — лорд Вейдер!       И отчего-то казалось Фирмусу, что Император тут практически ни при чём.       Только потом, когда Вейдер, взмахнув полами плаща, тёмной тучей унёсся с мостика, маленький адмирал догадался подумать: во-первых, с чего вообще он стал ощущать настроение главкома? Во-вторых, с кем это он, кстати, уже несколько дней в мыслях беседует?! В-третьих — а не сказал ли он чего-нибудь лишнего?!       "За незваных поклонников не беспокойтесь, — мрачно подал голос его старый-новый друг, и на сей раз Фирмус не без дрожи угадал в полузнакомом баритоне очень знакомые интонации. — Они вас донимать перестанут. А вот мятежники с "Тысячелетнего сокола" — рычаг давления на Скайуокера, которого сегодня ждёт личная встреча со мной. И упаси вас Сила упустить их, Пиетт…"       "Сделаю всё возможное, милорд!" — браво пообещал Фирмус, мимолётно удивляясь, до чего же кажется привычным общаться с Вейдером мысленно. Ох, они же ещё и на "ты" успели перейти — вернее, только он сам… Здесь невольное панибратство не поможет — наоборот, послужит отягчающим!       Маленький адмирал нахмурился, опять недовольный командиром — за странное чувство юмора и собой — за доверчивость. А в качестве проверенного шлюза для перенаправления гнева разозлился на экипаж и пассажиров неуловимого "Сокола". В конце концов, именно из-за увёртливости этой шайки клоунов-террористов у него в последнее время возникали проблемы — несмертельные, но всё же!       "Правильный настрой, Пиетт, — одобрил главком, тут же, впрочем, решив в очередной раз озадачить подчинённого: — Я знаю, что у вас не было родни на "Звезде Смерти". Но даже в случае обратного я бы очень посоветовал вам повременить с враждой к виновнику гибели этой станции. Не хотелось бы терять ценный кадр…"       "Слушаюсь, милорд", — нашёл лучший ответ несколько сбитый с толку Фирмус. Он не вполне был уверен, кого именно — его или Скайуокера — Вейдер назвал "ценным кадром". И вроде бы, казалось, уже можно было привыкнуть к манере общения главкома… Однако эта холодная, спокойная в своей непреклонности угроза, пусть и только на всякий случай, на миг бросила адмирала в холод. То ли продиктована она была чем-то непривычным, то ли ещё что… Сейчас был именно такой приказ, переспрашивать который ни в коем случае не следует. Предполагай, додумывай, если хочешь, — но, раз велено, исполняй!       "На остальные цели моя протекция не распространяется, — несколько успокоил его Вейдер. — И да, адмирал: я ценю ваш реализм, но мне нужно не "всё возможное". Мне нужны экипаж и пассажиры этого транспортника".       Фирмус по природе был не из тех, кто склонен халтурить. Понимая, что мятежники попытаются покинуть Облачный город и у них это может получиться, он заблаговременно отправил на планету отряд — вывести из строя гипердрайв "Сокола". Лея Органа и остальные в это время — конечно же, не выставив у корабля часового хотя бы в виде астродроида, — пользовались сомнительным гостеприимством трусоватого местного барона-администратора Лэндо Калриссиана. Даже решись тот на измену Империи после измены друзьям (вполне ожидаемо: предавший однажды предаст и дважды) и даже будь Хан Соло почти таким же гениальным пилотом, как лорд Вейдер, поимка грузовичка москитными силами "Исполнителя" становилась лишь вопросом времени…       Ах, да! На Беспин вместе с милордом прибыл Боба Фетт. И говорить о Хане Соло — не последнем, признаться, звездолётчике, лихо срезавшем Кессельскую дугу до двенадцати парсеков — можно было уже в прошедшем времени.       Жалко парня, но сам виноват, пожал плечами Фирмус. Не лез бы в Восстание, отдал бы долг Джаббе Хатту, заработав денежки за спасение Органы со "Звезды Смерти", — и живи спокойно! Вози даже контрабанду, раз уж полюбилось. На то и нарушитель в космосе, чтоб патруль не дремал. Или вернись на флот, потому что уже выяснилось: ты был и по закону прав, когда напал на своего командира ради защиты вуки… Так нет же!       Но если о Соло можно было забыть, то с его дружками всё оказалось не так гладко.       Во-первых, если целью Вейдера было пленение Люка Скайуокера или его немедленное переманивание, то этого не произошло. Вернулся милорд один, да к тому же — с лёгкой резаной раной правого плеча. Фирмус случайно углядел её, когда главком, ворвавшись на мостик, встал у обзорного экрана и привычно скрестил руки на груди: плащ приподнялся при этом движении. Опалённый разрез виднелся практически под самым наплечником — там же, куда не столь давно ударил заряд из бластера самого Пиетта…       Очевидно, решил адмирал, у его командира со Скайуокером был поединок на световых мечах. Определённая степень фехтовального мастерства мятежника (а ведь, как говорили штурмовики, не всякий джедай в прошлые годы мог даже зацепить милорда!) была налицо. А вот участь самого Скайуокера могла варьироваться от бегства до превращения в такой фарш, что хоронить впору в закрытом гробу.       — Скайуокер на "Тысячелетнем соколе", — мрачно пророкотал Вейдер, то ли отвечая на невысказанный вопрос Пиетта, то ли вводя в курс дела остальных офицеров. — Ваши люди отключили им гипердвигатель, адмирал?       — Так точно, милорд! — незамедлительно отрапортовал Фирмус.       На мостике вновь воцарилось сосредоточенное молчание, нарушаемое порой тихими репликами у приборов. Абордажная команда для захвата "Сокола" была подготовлена и проинструктирована Венкой ещё до возвращения милорда: и ранее очень ответственный, новоиспечённый капитан теперь словно поклялся не подвести Имперский флот ни в чём. Пиетт даже позволил себе чуть-чуть расслабиться, отстранённо размышляя, что приз из кореллианского грузовоза на первый взгляд не ахти — курица, а не сокол, право слово, — но к его двигателям определённо стоит присмотреться. Конечно, навыки пилота значат тоже много…       Чуть заметно пожав плечами — этого пилота на "Соколе" уже не было — Фирмус отошёл к другим офицерам. Истребители медленно, но верно загоняли грузовичок в ловушку: вели его уже почти перед носом "Исполнителя", и вот-вот нужно было активировать луч захвата. С испорченным гипердрайвом (а портить, равно как и чинить, любой механик должен уметь на совесть) транспортник был абсолютно беззащитен.       Пиетт, в предвкушении победы несколько подобрев, даже практически посочувствовал повстанцам…       …как вдруг полумёртвый "Сокол" — не поверилось глазам! — нырнул в гипер и исчез неизвестно куда.       Все труды, все плоды многонедельной охоты пошли насмарку.       Фирмус почувствовал, как в груди стало тесно. Руки похолодели. Наверное, впервые он понял по-настоящему, что значит страшиться смерти… А она была как никогда близка. И на сей раз — неотвратима. Суровый главком ещё мог простить тот выстрел в защиту капитана Ниды, то ли признав правоту маленького адмирала, то ли просто зауважав воробьиную силу слабости. Но промашек на войне, оплошностей, одна из которых чуть не погубила Ниду, не прощал.       И был прав, обречённо подумал Пиетт. На самом деле Вейдер не суровее и не жесточе самой войны: она тоже оплошностей не прощает.       На мостике опять было тихо, как в могиле. Смерть адмирала, будто задумавшись, всё ещё стояла спиной к нему у обзорного экрана. Фирмус шагнул вперёд. Лицо его было бескровно, а в карих глазах сквозила такая же, как у Ниды, смешанная с глухим ужасом смертная тоска…       Он знал, что фактически виновен не он, а десант, не сумевший окончательно вывести из строя гиперпривод "Сокола". И тогда — когда пошёл на смерть Нида — был виновен не сам Нида, а лётчики-истребители или же офицеры, ответственные за работу луча захвата. Но капитан — отец своей команды. Он отдаёт приказы, а она лишь исполняет их. И ответ за промашки подчинённых держит капитан — грудью защищая своих, как отец защищает детей.       Лорт Нида был — и остался — капитаном "Мстителя". За него нашлось кому вступиться: "первый после Вейдера" в эскадре не он. А кто вступится за самого адмирала Пиетта?       Главком, отведя взор от обзорного экрана, опустил голову, практически повесил — Фирмусу почудилось в этом едва ли не признание поражения… Новый взгляд вдаль (так смотрят, будто пытаясь найти в небе корабль, на котором твои друзья или родные уже ушли в гиперпространство) — и, отказавшись сегодня от идеи настигнуть беглецов, Вейдер окончательно отвернулся от прозрачного транспаристила.       Заложив руки за спину, по-прежнему с опущенной головой, он медленно направился прочь.       Экипаж не сводил с него глаз.       Происходило что-то странное. Таким Вейдера ещё не видели никогда. Решительный и грозный, он ни на миг не падал духом ни при одной неудаче — разве эта чем-то отличалась от прежних? Раньше, покарав виновника, он незамедлительно перепланировал операцию, словно в голове его этот поворот событий был лишь одним из многих возможных — пусть и нежелательным… Грозовой тучей врываясь на мостик, так что плащ взлетал за спиной, отчитывая подчинённого и уперев при этом кулаки в бока или положив ладони на пояс, стоя со скрещенными на груди руками у обзорного экрана — во всех движениях Дарт Вейдер являл уверенность и необоримую силу! А теперь?..       Что с ним случилось теперь?       Но этот вопрос в полной мере был осознан, как ни странно, только тем, кому пора было побеспокоиться скорее о себе, — Фирмусом Пиеттом. Словно некое промежуточное звено, словно живой амортизатор между суровым главкомом и остальными офицерами, маленький адмирал чувствовал, что знает Вейдера чуточку лучше, чем они. Они лишь замерли — не понимая, что происходит, и не желая понимать. Они молились об одном: чтобы притихшая, медлящая разразиться буря не обрушилась и на них. Чтобы она о них забыла…       Тот, кто хоть день прослужил под началом у Вейдера, не осудил бы их за это.       Нет, главнокомандующего любили. За решительность и неутомимость, за мрачную, но взбудораживающую харизму, за организаторский дар, на котором как минимум вполовину держались армия и флот… Любили за удачливость и беспощадность в бою, за то, что шёл неизменно впереди Штурмового корпуса или собственной эскадрильи… Его любили теперь даже чуточку больше — за то, что недавний поединок с собственным адмиралом он свёл вничью: признание своей неправоты — тоже победа! Его любили — и боялись: беспощадный к врагу и, как догадывались, к себе, лорд Вейдер был беспощаден и к своим, совершившим ошибку.       Пиетт помнил это — и потому в глухом, тревожном недоумении смотрел, как главком, даже не взглянув на него, в позе глубокой задумчивости идёт к выходу с мостика. Не в обычаях милорда было отсрочивать казнь… Уж не забыл ли, в самом деле?!       "Так это ж прекрасно!" — возликовала та частичка души адмирала, которая чисто по-человечески боялась умирать.       "Нет, не прекрасно, — ответил ей честный офицер. — Он вспомнит. И не только казнит за промашку, но и сочтёт трусом".       "Но не напоминать же ему!" — взвыло подсознание, довольно ясно намекая Фирмусу, что, если он и впрямь намерен сделать именно это, он идиот.       — Милорд! — как в атаку бросаясь, крикнул Пиетт и ощутил острое чувство дежавю.       Вейдер, уже прошедший мимо него, резко повернул голову и остановился. По одному этому движению офицерам стало понятно, что он и впрямь забыл о них и совершенно не собирался задерживаться. И не один подчинённый при всём уважении невольно присвоил Пиетту точно такую же характеристику, которой наградил себя самокритичный маленький адмирал.       Развернувшись всем корпусом к окликнувшему его человеку, Вейдер молчал, ожидая вопроса. Фирмус вонзился отчаянным взором в непроницаемую маску, сам не зная, чего хочет. Наверное, это очень отчётливо отразилось в его глазах, потому что главком после паузы ограничился признанием факта:       — Да. Мы снова их упустили, адмирал.       И ушёл.       Широкий чёрный плащ, мягко хлестнув по воздуху, давно исчез за поворотом коридора, когда Пиетт одним из первых на мостике отмер и догадался, что ему показалось странным в ответе командира. И неуверенно уточнил у пустоты:       — "Мы"?       — "Мы", — потрясённым выдохом отозвался экипаж, и Фирмус, обернувшись, увидел, как офицеры обалдело кивают.       Он понял: положение надо срочно спасать. Иначе в лучшем случае начнут говорить, что Вейдер поддался общему пороку высокопоставленных военных и смотрит сквозь пальцы на огрехи своего протеже, а в худшем… В худшем — милорд придушит их всех, потому что подозревать ЕГО в потере рассудка может только самоубийца-мазохист.       И поэтому Пиетт, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя прямо перед собой, чётко и с ударением произнёс:       — Эта дуэль для него — дело чести.       — Какая дуэль? — закономерно отвлеклись офицеры, с любопытством глядя на своего непосредственного командира.       Лорд Вейдер, по счастью, всё-таки изначально оставался фигурой несколько более интересной, таинственной и загадочной, чем даже неубиваемый адмирал-фаворит — и при этом лишь сам адмирал понимал, что его нынешнее выживание никак не связано с его кадровой ценностью. Но это подчинённым без доказательств не объяснишь — и статус легенды флота некоему Фирмусу Сорелу Пиетту теперь точно обеспечен. Впрочем, тот выстрел и так оказал ему эвочью услугу…       — Со Скайуокером, — как само собой разумеющееся отрывисто пояснил Пиетт. — Неужели не видели, что он в плечо ранен? Снова!       — Милорд?       — Да. Вот здесь, — Фирмус показал на себе. — Свежая рана от светового меча.       Офицеры шокированно загудели. Кто-то предположил, что "проклятый мятежник" в свою очередь лишился как минимум руки, если вообще не трупом его на транспортник уволокли.       — Живой он, — опроверг это предположение-пожелание Пиетт. — Иначе бы милорд так не… — тут адмирал сам задумался, чего именно "не", и сформулировал обтекаемо: — Лично он хочет этого Скайуокера захватить. И, наверное, именно в бою — иначе задушил бы меня к хаттам за то, что я транспортник упустил. Соло-то уже у Фетта в руках, Органа и так рано или поздно нарвётся (жалко, правда, девушку: мстить за Альдераан — её право). "Сокол" с ними со всеми, кажется, лорду Вейдеру и вполовину не так нужен, как Скайуокер…       Фирмус помолчал и добавил для значительности:       — Не знаю, хочет ли милорд убить юнца или переманить, но тут явно дело чести. Может, джедайское что-то…       — Да ещё повстанцы брешут, будто у Скайуокера к нашему главкому за отца счёт: мол, предательское убийство! — подхватил Венка. — Если и убийство, то честное: чего бояться милорду? На кого ему нападать из-за угла? Только вот зачем он так юнца ищет, не пойму… Может, какая-нибудь родовая вражда?       — Я тоже не понимаю, капитан, — незамедлительно развил беседу Пиетт, радуясь, что важная и глубокомысленная формулировка "дело чести" сыграла нужную роль. Мало ли, в самом деле, насколько древние и глубокие у Вейдера к Скайуокерам претензии? Тут ведь человек и впрямь порой не ест, не пьёт, пока вендетту не свершит, лишь ему да врагу его ведомую… Особенно если лорд или ещё какой-нибудь аристократ. — И вдобавок считаю несколько странным, что, если милорд и впрямь убил Энакина Скайуокера, сын джедая вышел на поединок-реванш только сегодня.       — И то верно, сэр, — вступил в разговор коммандер Ян Мерреджк, один из лучших разведчиков Империи, невысокий плотный мужчина средних лет с физиономией самого обычного капитана грузового корабля. — Ведь другой-то джедай, Кеноби, всё время под видом отшельника приглядывал за мальчиком на Татуине! Уж мог, наверное, за эти годы выучить парня и мечом владеть, и какие-нибудь особые колдовские штуки выкидывать…       Он помолчал, пощипывая подбородок пальцами левой руки, и задумчиво продолжил:        — Люку Скайуокеру сейчас двадцать два. Его отец в этом возрасте уже был рыцарем, генералом — вояка не из последних! Самого графа Дуку, лидера сепаратистов, в бою один на один уложил — а ведь старик доселе никому не давался, рыцарей и даже магистров в капусту рубил. Сам джедайский гранд-мастер Йода оба раза его упустил… А погиб Дуку, помните, в последний, третий год войны. Да и в первый год будущий генерал Скайуокер хоть и руки лишился в поединке с графом, но продержался-таки, пока того не спугнули… Уже, видать, кое-что умел!       — И чего они с милордом не поделили? — невесело задумался молодой коммандер Эрвин Герант. — Оба ведь за канцлера, нынешнего Императора, стояли, когда джедаям вздумалось переворот затеять! Империя большая, обоим бы дело нашлось… Может, это была дуэль за место главнокомандующего?       — Как знать, — не стал отрицать такой вероятности Пиетт. — Но вряд ли. Зачем тогда милорду, если он добился своего, искать сына Скайуокера? Компенсацию выплатить? Но нет, они дрались — и не на шутку: мальчишка бежал, а милорд был ранен. Припомните-ка: он ведь не сразу после гибели "Звезды" начал такие ожесточённые поиски — нет, лишь когда узнал, что пилота-повстанца зовут Скайуокер! Император уж давно объявил награду за голову виновника взрыва, но настолько бурную деятельность милорд развил, только когда имя стало известно…       Офицеры дружно закивали. Лорд Вейдер и так-то был, мягко говоря, в высшей степени требовательным начальником — а уж после фамилии "Скайуокер", впервые произнесённой Бобой Феттом, вообще как с цепи сорвался.       Поскольку Фирмусу и самому была любопытна зацикленность командира на личной встрече с одним конкретным мятежником, он продолжил размышлять:       — Я бы скорее ждал того, что Скайуокер станет искать милорда. А ведь, кажется, этот юноша вполне мог стать не врагом нашим, а другом! Хотел поступить в Академию — и поступил бы, если бы "Опустошитель" не упустил тех дроидов именно над его родным Татуином…       Всеведущий разведчик Мерреджк покачал головой:       — Фермеры, опекуны Скайуокера, погибли, когда наши солдаты искали пропавших дроидов. Но в этих смертях милорд неповинен. Я читал отчёт: да, Оуэн и Беру Ларсы были застрелены при оказании сопротивления. Однако это, как и последующее сожжение их фермы, произошло по инициативе заведовавшего операцией капитана Террика, — не по приказу лорда Вейдера! Как я слышал, это был не первый случай, когда Террик превысил свои полномочия: хотел выслужиться и опорочил честь брони… Но он вскоре был убит в перестрелке с экипажем "Сокола". И если Скайуокер хотел отомстить за дядю и тётю, то после "Звезды" он мог считать себя полностью удовлетворённым…       На несколько секунд мостик окутала угрюмая, давящая тишина. Такое удовлетворение за две смерти казалось попросту жутким.       — Я понимаю, что Таркин начал первый, — от волнения с трудом заговорил Герант. — Что он приказал взорвать Альдераан. Поэтому повстанцы и знали: Явин IV он тоже взорвёт без колебаний. Понимаю, что там, в той битве, было… как на войне! Либо мы, либо они. Даже если Скайуокер не хотел мстить, у него не было выбора, раз уж он решил присоединиться к повстанцам. Раз уж он… решил, что они его друзья. Защищал их. Но всё-таки — полтора миллиона жизней… одним выстрелом…       — Да сознаёт ли вообще парень, что он совершил? — тихо, с подспудным ужасом, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс седоусый главный аналитик Мареас Камински. — Хоть и на войне… хоть и защищая своих от такой же смерти… но убил полтора миллиона! На одной паре рук — столько крови! Ему самому не страшно об этом задумываться по ночам? Я видел его голофото: совершенно не похож на хладнокровного убийцу. По глазам видно: не похож! Улыбается… вот только улыбка какая-то неестественная, совсем чуть-чуть. Чем позднее, тем заметнее. Наверное, он старается вовсе не вспоминать о той битве — чтобы с ума не сойти… Те, на "Звезде", не успели осознать в полной мере, что им было велено сделать с Альдерааном. А у этого — нет-нет да и была минута вспомнить, сколько человек на "Звезде" погибло…       — А ведь милорд никогда не любил эту станцию, — глухо промолвил Пиетт. — Хоть и защищал её в том бою — приказ от Императора, да и наши на ней были — а не любил… Потому-то, наверное, его на неё и отправили.       — Ссылка? — мрачно перевёл на общегалактический Венка. Судя по нахмуренным лицам остальных, не один он был обижен за оскорбление, нанесённое его главкому — второму человеку в Империи! — корусантским самодержцем.       — Ссылка, — процедил маленький адмирал. И с неожиданным для себя самого жаром прибавил: — Знаете, что я думаю? Будь его воля — не допустил бы он взрыва Альдераана! Дурость это! Когда милорд с флотом действовал, нас боялись, но уважали — а когда этот безумец Таркин уничтожил Альдераан, нас стали ненавидеть!       — А у Таркина, наверное, был карт-бланш от… — с тихим, но грозным в устах военного осуждением начал было Герант.       — Молчите, коммандер! — пресёк опасную речь Пиетт.       И невольно взоры всех офицеров устремились в сторону Корусанта, а кулаки сжались. Если бы кто-то в ту минуту мог прочитать мысли этих людей, то сказал бы: "Это безумие! Преступление!" Но, зная Императора и состояние его психики достаточно хорошо, вскоре прибавил бы: "Давно пора…"       Но дальше мыслей дело пока не шло. На такое предприятие идут всей эскадрой, вместе со старшим офицером — а самым старшим на своём личном флоте был лорд Вейдер. Он выступал против строительства "Звезды Смерти" — то ли из гордости флотоводца, привыкшего к стройным звёздным разрушителям, то ли по иным причинам — однако, повинуясь приказу свыше, взрыву Альдераана не воспрепятствовал…       Никто не смел даже мысленно упрекнуть главкома в недостатке храбрости. Однако и ни у кого — в том числе у маленького адмирала — не было пока достаточно безрассудства или отвращения к жизни, чтобы расспросить Дарта Вейдера поконкретнее.