Глава 5. Его Величество Император

      — Кажется, тебе пытаются намекнуть, что пора ретироваться, — без приветствия заметил Дуку, с лёгким любопытством считывая изумление Вейдера, когда тот просмотрел короткое сообщение на коммуникаторе. — Твой адмирал предупреждает, верно?       — Верно, — в лёгком смятении, чуя, как в груди крепнет благодарность маленькому офицеру, отозвался младший ситх. Спрятав комлинк обратно и даже не оглядываясь на изуродованный, иссохший труп властелина всея Галактики, он шагнул к поднявшемуся на ноги сыну. Поддержал его оставшейся рукой и, помня, что после щедрых палпатиновых молний даже идти трудно, практически поволок за собой. — Откуда вы знаете о Пиетте?       На Войне клонов он при обращении к Дуку чередовал то "ты", то "вы" (первое — куда чаще). Но, когда тебе спасли жизнь, не грех наконец обратиться и уважительно.       — Бывают люди, нечувствительные или почти нечувствительные к Силе, которые всё-таки привлекают внимание форсъюзеров, — спокойно ответил призрачный граф, идя бок о бок с Вейдером такими же размашистыми шагами. (В отличие от невысокого Люка, который сейчас старался не виснуть на отце мёртвым грузом, обоих победителей Императора Сила наградила завидным ростом.) — К примеру, даже некоторые враги сенатора Амидалы в какой-то момент увидели в ней крайне неординарную личность, на которой и в Силе многое завязано.       По всей станции оглушительно завыли сирены, возвещая эвакуацию. Медлить было нельзя. Но Люк почувствовал, как на упоминании сенатора Амидалы отец будто споткнулся и несколько мгновений стоял неподвижно, не в силах тронуться с места. В Силе при этом всё окуталось такой болью, что юноша побоялся даже расспрашивать. Но Вейдер быстро оправился — нагнул только голову, словно перед тараном, и чёрной тучей продолжил путь. Сила вновь донесла до Люка короткую, но бурную симфонию отголосков: слабеющий гнев, принятие, смирение — и поднявшееся из самых глубин души неизбывное раскаяние…       Очевидно, подумал юноша, отец был близко знаком с этой женщиной. Дружил, быть может. И, наверное, чем-то сильно её обидел, а прощения заслужить не смог или не успел… Не зная истории Набу, Люк по одному лишь настроению отца догадался, что сенатора Амидалы давно уже нет в живых.       — Не казнись, Скайуокер, — промолвил Дуку, когда они втроём зашли в лифт и Вейдер отвернулся к стене. — Сам же знаешь, её перед тобой подставили.       — Что мне толку, что подставили! — рыкнул младший ситх. — Убил-то её я! Кто меня за руку тянул, идиота?! Неужели я тогда не мог понять, что Падме говорит правду?! Нет, я знал, что она жива, я специально пережал ей сонную артерию… одумался… Но она ведь надышалась вулканическими испарениями и погибла! И трахею я ей повредил…       — Тут нужен третейский судья, — невозмутимо заметил призрак, от нечего делать следя за опускающимся маячком лифта. — Такой, который более-менее знаком с виновниками и, главное, привык доброжелательно относиться к обоим. Пусть он оценит, чья вина была в том, что несчастье вообще произошло. В том, что ты счёл предательницей жену, которую любил и с которой у вас до появления Кеноби разворачивалась, по сути, обычная ссора на политической почве. Амидала ведь была набуанкой — а значит, в итоге всё равно выбрала бы семью, а не павшую Республику… Тем более что, насколько я помню (да-да, Скайуокер, призрачное бытие имеет свои преимущества), она сама предлагала тебе даже тогда бежать и отрешиться от всего. В том числе — от своей любимой политики! Она была идеалисткой, но не дурой: на Набу иначе не выживают.       — Так скажите же, граф, кто больше виноват в гибели Падме! — потребовал Вейдер. — Тот, кто её подставил? Или тот, кто поднял на неё руку, усомнившись в верности и любви женщины, которая не побоялась, не побрезговала выйти за него замуж — за полунищего вчерашнего раба?!       Люк, понимая, что столько о своей семье он и за все прошлые годы не узнал, весь обратился в слух. Дуку глянул на самокритичного "вчерашнего раба" с еле заметной улыбкой одобрения и покачал головой.       — Я на роль судьи не подхожу. С тобой мы союзники, братья по новому Ордену ситхов, не меньше и не больше… А магистр Кеноби, которого я когда-то считал не совсем слепым храмовником, благородно отказался добить бывшего "брата". И оставил его гореть заживо несколько часов! Истинные джедаи ведь не убивают безоружных, верно? Ты подарил мне быструю смерть, снеся голову, пусть это было не по Кодексу, — а Оби-Ван тебе подобную милость, видно, испугался оказать… Ну и правильно. Какая разница, магистр Кеноби, пять секунд или целый день агонизирует человек, находясь в полном сознании? — граф пожал плечами. — В тот день он меня разочаровал сразу и окончательно.       Ещё на середине его речи лифт доехал, и троица Одарённых под непрекращающийся вой сирен полубегом направилась к ангарам. Люк, похолодев, слушая страшную правду — а это было правдой, Сила не лгала! — не смел и дышать. А тут ещё и граф, с которым их друг другу до сих пор не удалось представить, внезапно перевёл все стрелки на него:       — Покажи эти воспоминания сыну. Хочешь — сейчас, хочешь — потом… Он ведь и ради тебя шею под меч подставит, и Кеноби ему друг-приятель.       — Уже не друг-приятель, — обиженно и сердито буркнул Люк. Настроение юноши ещё ухудшилось оттого, что его пару раз случайно толкнули пробегавшие мимо штурмовики — и, как нарочно, в более пострадавшее от молний правое плечо (хотя дело, конечно, было только в том, что он бежал справа от Вейдера). — Хорош друг… "Правда с определённой точки зрения"… И я идиот ещё тот — как не на Татуине вырос! Я из-за этого старика мог отцеубийцей по неведению стать!       — Из-за него — по неведению, из-за Палпатина — осознанно… Вот и вся разница между джедаями и ситхами прежних лет, — подытожил Дуку; сирена как раз ненадолго утихла. — Кстати, мальчик, тебе не говорили, что джедаям запрещено иметь семью? И что ты со своей любовью к отцу — кто угодно, только не их собрат? Страх за жизнь близких лишает покоя, необходимого храмовнику. Он возбуждает эмоции, приводит к Тёмной стороне… Именно так и перешёл во Тьму твой отец. И то, что он ради тебя сегодня убил Императора, поступок человека — не джедая! Истинный джедай — нечто высшее… а может быть, нечто низшее, чем полноценное живое существо.       — Как и истинный ситх-бэйнит, — мрачно проворчал Вейдер. — Одиночество — вот что гласят и тот, и другой Кодекс! А насколько я знаю, владыка Тиранус, вы в годы прошлой войны ухитрились выходить обеих своих учениц, Танн и Вентресс, и даже позволили им не возвращаться на фронт… Вам не кажется, что Кодекс… Эй, — вдруг повернул он голову к торопящемуся рядом технику с бесчувственным телом на плечах, — вы не Джерджеррода тащите?       — Так точно, сэр, — с опаской косясь на главкома, пропыхтел техник, широколицый мужчина средних лет. — Оглушить пришлось… не хотел уходить…       — …вам не кажется, что Кодекс ордена ситхов пора бы изменить? — поддержав бессознательного моффа Силой, чтобы его случайному носильщику было легче, продолжил Вейдер, когда они в составе пёстрого потока беглецов спешно входили в главный ангар обречённой "Звезды". Эвакуационные челноки, загруженные (даже с учётом нараставшей паники, когда капитану так и хочется взлететь!) с имперской тщательностью, под завязку, по готовности отрывались от палубы и скорее уходили в безопасный космос.       — Да и Кодекс ордена джедаев не мешало бы… — ухитряясь говорить с ленцой даже в такой суматошной обстановке, согласился граф и недвусмысленно покосился на Люка.       Юноша хмуро кивнул. Он и рад был бы не верить этому призраку, но… слишком уж свежи были воспоминания о "правде с определённой точки зрения". О том, что злобный Дарт Вейдер "убил" доброго Энакина Скайуокера. Люк, при всей романтичности своей натуры, сохранил татуинский материализм, взращенный опекунами. Пустыня не знала фигурального, образного значения слова "убить". Только прямое, физическое. Там было важно не то, какое имя принял твой отец. Там было важно иное: есть старший родич — значит, есть защита!       И дураком бы назвали на родине Люка Скайуокера, который ради политических идеалов отказался воссоединиться с отцом, предлагавшим помощь. Ближе семьи у тебя нет никого, и отец с матерью — те, от чьей плоти твоя плоть — в этом отношении даже ближе братьев или сестёр. "Помни об этом, парень, — не раз говаривал Оуэн Ларс, погибший из-за злосчастных дроидов, которых Лее привелось сбросить именно над Татуином. (Да, кстати, подумал юноша: а почему они с сестрой вместе-то не воспитывались? Уж не джедайский ли след и здесь?!) — Помни: случится выбирать между родной кровью и неродной, если обе любят тебя как будто одинаково, — держись родича! А чужак может быть красивым, богатым, речистым… Но для него ты по жизни всего лишь союзник. И ценить, пусть высоко, он тебя будет за то, что ты хороший механик, стрелок, неплохой пилот… Но не за то, что ты просто-напросто живёшь на свете, дышишь полной грудью, желаешь за завтраком доброго утра и не болеешь от первого сквозняка".       "На Беспине отец ещё рассматривал меня только как союзника, — сказал себе Люк. — А сейчас он и не заговаривает о моём переходе на Тёмную сторону… Этот граф намекнул мне про джедайский Кодекс, а отцу всё равно. Теперь он действительно видит во мне обычного человека. Ура, и к чёрту Кодекс — старый! А помешать мне написать свой, новый, пусть-ка попробуют Йода и Оби-Ван… Мои джедаи моральными уродами не будут! Любовь, семья — это же как раз Свет! И защищать родных — это всегда и у всех светлое чувство…"        Вспоминать о том, что отец и граф тоже решили изменить какой-то свой (очевидно, тоже несовершенный) Кодекс ситхов, и пытаться определить, кто же такие ситхи, Люку пришлось уже в вейдеровском челноке, куда он и был практически зашвырнут мощной родительской дланью. Вместе с ним в сравнительно небольшую белую "лямбду" плотно набилась куча народу после рыка главкома: "Император мёртв! Кому не хватило места — садитесь в мой и Императорский шаттлы!" Юный повстанец (когда его, не обращая внимания на неуставной облик и световой меч на поясе) заталкивали вглубь челнока, обернулся и увидел: борта №1 и №2 достойно эвакуировались последними. Новых беглецов из коридоров не прибывало, и Люк искренне понадеялся, что и оставшиеся уберутся на борт все до единого.       Он, конечно, не мог знать, насколько успешна эвакуация в других ангарах, — но за этих товарищей по несчастью чувствовал почти ответственность. И не вспоминал, что, возможно, кто-то из них меньше четверти часа назад заряжал орудие, разносившее на атомы повстанческие корабли… Сейчас тут не было ни мятежника, ни имперцев. Были просто люди, которым не хотелось оставаться на обречённой станции. Мгновения утекали быстрее света, и белый челнок уже разворачивал в полёте крылья, готовясь ринуться в открытый космос. А сам Вейдер — с ужасом заметил сквозь иллюминатор Люк, — остался на палубе, махнул серому Императорскому шаттлу взлетать, подождал, не появятся ли запоздалые беглецы, и лишь потом прыжком Силы вскочил на уже почти закрывшийся трап.       Вырвались они с волной огня на хвосте, подтолкнутые в корму сокрушительным взрывом.

***

      Фирмус, вновь сцепив руки за спиной, сосредоточенно наблюдал, как из-за "Звезды" один за другим вылетают всех мастей эвакуационные челноки. Губы его были сурово сжаты.       Нет, он по-солдатски и по-человечески был искренне рад, что его призывы не остались без ответа: Джерджеррод всё-таки не захотел финальной славы Таркина, погубившего не только станцию, но и людей. Успеет ли спастись сам мофф (и захочет ли), Пиетт не знал. Не один офицер и даже чиновник Империи, для которых карьера и деньги не были всем в жизни, помнил ещё, что капитан уходит с кораблём. Или — с корабля последним. Случись самому Пиетту стоять на мостике обречённого "Исполнителя", его пришлось бы тащить в спасательную капсулу связанным и оглушённым. По доброй воле Фирмус ни за что бы не распрощался с флагманом навсегда.       И с одним человеком, который не был членом его семьи, ему тоже почему-то очень не хотелось прощаться. Пиетт предупредил его о потере "Звездой" щита, отрядил дополнительные истребители в погоню за проклятым "Тысячелетним соколом" — действительно сделал всё, что мог! Но — подсказывало шестое чувство, а ему Фирмус верил, — главная опасность даже для Вейдера крылась не снаружи станции, а внутри.       Император…       Пиетт не знал, что происходит на "Звезде". Он уже почти не надеялся, что главком рискнёт собственным положением, а может, и жизнью, заступившись за него. Это даже наглость — ожидать подобного, ругал себя адмирал-бунтарь: слыхано ли — не выполнить распоряжение главы государства! Лорд Вейдер ничем не обязан Фирмусу Пиетту. С какой же стати выгораживать виновного перед Императором?        О том, что сам он тоже не был ничем обязан Лорту Ниде, а всё-таки спас его, адмирал почему-то забыл. Зато, наоборот, вспомнил ещё, что перед "пресветлыми" очами Палпатина вместе с Энакином Скайуокером стоит сейчас и Люк Скайуокер. И, конечно, если придётся выбирать между приговорёнными — подчинённым и сыном-мятежником — милорд выберет сына. Это было ожидаемо, логично и справедливо: кровь не водица. Уж Фирмус-то помнил, что в некоторых случаях присяга и воинский устав у самых честных солдат летят к чёрту!       А сам он утешался тем, что его племянник Дик Саркли, хоть и был серьёзно ранен, выжил на лесистом спутнике Эндора, где повстанцы, уничтожив генератор щита "Звезды", отчасти отыгрались-таки за разнесённый в пух и прах флот. Когда связь с гарнизоном бункера пропала, дядя-адмирал приготовился к худшему. Что делать — солдатская доля! Обращаться к врагу первым было ниже офицерского достоинства — и к тому же показало бы повстанцам, что жизни гарнизона важно для Империи. Дал слабину — готовься, что ею будут манипулировать, особенно если это последний козырь противника. Или насмеются, если козыря уже не осталось…       Но потом, когда облако взрыва окутало последний несдавшийся корабль Альянса (кроме медицинского фрегата, проявили благоразумие ещё один корвет и полдесятка "москитов"), на панели передач неожиданно замигала зелёная лампочка. Вести переговоры с "первым после Вейдера" пожелал — кто бы сомневался! — Хан Соло. Увидев голограмму генерала-контрабандиста, Фирмус даже почти не разозлился: постоянство, с которым Соло вольно или невольно переворачивал его жизнь, становилось уже смешным.       А когда выяснилось, что сей кореллианец (предусмотрительный, как все удачливые бандиты) непосредственно перед штурмом бункера оценил расстановку космического боя, взял выживших имперцев в плен, запретил добивать и даже распорядился перевязать, — тогда Пиетт мысленно согласился, что Соло, кажется, неплохой парень! Особенно после того как был озвучен список выживших офицеров и солдат.       По счастью, контрабандисту хватило ума на сей раз не наглеть. А может, он просто опасался, что имперцы скажут: "Валяйте, добивайте наших — а мы выжжем планету до скального основания!" Фирмусу было несколько обидно, что повстанцы такого дурного мнения об Империи, но сейчас это играло ему на руку. А уж когда Мерреджк тихо-тихо шепнул, что на планете вместе с Соло находится предмет его любви — Лея Органа, — адмиралу сразу стало понятно, с чего это лихой разбойник так корректен и тих.       "Щелчок предохранителя заменяет сорок минут воспитательной беседы…" — не мог не подумать Пиетт, хотя по натуре не был циником и уж точно не стал бы шантажировать даже смертельного врага жизнью его семьи.       Но раненые не могли ждать. Следовало оперативно воспользоваться шансом, что Фирмус и сделал. Ради солдат и офицеров, не только ради племянника, заключение сделки было оправданным. Имперские военные получили возможность спуститься на планету и беспрепятственно эвакуировать сослуживцев: за аборигенов Соло поручился, да и напасть на такое количество солдат и техники эвоки уже не решились бы. Вдобавок ненавязчивым аргументом в пользу их мирного поведения служили висевшие на орбите серые "утюги" звёздных разрушителей. Такое и дикарь растолкует правильно…       А сам контрабандист, вуки Чубакка, Лея Органа (и пускай, что они занимают первые строчки в списке "Их разыскивает Империя": Альянса-то теперь всё равно что нет) и остальные бойцы повстанческого спецназа могли убираться из системы Эндора ко всем хаттам на своих крестокрылах, "Соколе" и том самом трофейном шаттле "Тайдириум". Возможно, размышлял Пиетт, в этом он поступил опять противно присяге. Однако сделка есть сделка. Офицерскую честь стоит блюсти даже в деле с откровенными бандитами — а Соло ещё относительно законопослушный гражданин… Лорд Вейдер, если захочет, может наказать Фирмуса за сговор с врагом — но главное, что раненые уже на борту кораблей "Эскадры Смерти"! А значит, адмирал выполнил свой долг.       Командующему флотом, конечно, нельзя отлучиться с мостика посередь боя. Поэтому, связавшись по комлинку с Диком и кратко удостоверившись, что тот пока умирать вроде как не намерен, Пиетт вновь обернулся к обзорному экрану, отстранённо думая, что Макс Вирс ещё счастливее его: на призовом медицинском фрегате в числе выздоравливающих раненых нашёлся юный Зевулон. Можно было только догадываться, как суровый танкист ругательски ругает непутёвого отпрыска, потащившегося к повстанцам и конкретно в эту битву, — и с какой нежностью смотрит на него живого, внутренне дрожа при мысли, что могло бы произойти…       Эвакуационные челноки заполонили, казалось, весь космос. Персонал посадочных палуб на всей эскадре сбивался с ног, принимая всё новых и новых беглецов. Шатлла Вейдера всё не было… А там, впереди, вдруг полыхнуло ярко-ярко, словно вспыхнула сверхновая.       Нет. Не сверхновая. Но одна "Звезда" всё-таки взорвалась. Рассыпалась миллиардами невообразимо ярких искр, как огромный фейерверк, — и погасла…       Фирмус растерянно заморгал, осознав изменения перед обзорным экраном. Там, где ранее красовался недостроенный металлический шар с торчащими элементами каркаса, сейчас стояла вдалеке полукругом лишь другая половина "Эскадры Смерти" — стройные маленькие треугольнички… Многокилометровая боевая станция — титан даже на фоне "Исполнителя" — только что перестала существовать.        Фирмус не любил "Звезду". Она казалась ему уродливой, недостойной стоять в одном ряду со звёздными разрушителями, а уж тем более перед ними. Но сейчас адмирал поймал себя на том, что медленно снимает кепи. Он оглянулся — все тоже стояли с непокрытыми головами.       Никто не произнёс ни слова. Гибель дружественного корабля — всегда трагедия, даже если на нём остались лишь дроиды. Некрасивая, недостроенная станция внесла свою лепту в победу, разнеся на атомы три вражеских корвета. Стала, надо признать, полноправным боевым товарищем. И — погибла в первой же своей битве, в последней битве войны! Что ж, и офицеры с солдатами часто вот так обидно гибнут…       "Успел ли спастись милорд? — подумал Фирмус. — Ведь мы победили, он должен это увидеть!"       Надежда, кажется, оправдалась. На "Звезде", конечно, был не один штабной лямбда-шаттл стандартного белого окраса, но направить крылья свои прямиком к "Исполнителю" мог сейчас только один. Фирмус гордо поднял голову — не помня о том, что предупредил командира, а просто радуясь за него. Нет, уж Вейдера-то костлявая не возьмёт — зубы о доспех обломает! Генерала Скайуокера не проглотила, а Вейдером вообще подавится.       Но улыбка сползла с лица маленького адмирала и губы еле удержали ругательство, когда он разглядел, что следом за главкомовским (странно, почему следом? должен, наоборот, впереди) к флагману держит курс другой, серый лямбда-челнок с приметной тёмной полосой на носу.       "Чтоб тебя, сволочь старая!" — не мог не пожелать в сердцах верноподданный офицер Его Величества, вспоминая незапланированное кровопускание за одну лишь попытку защитить флот. Настроение сразу упало ниже последнего уровня Корусанта, и это по изменившемуся лицу Фирмуса заметил стоявший рядом Герант.       — Сэр, вы чем-то расстроены? — спросил коммандер еле слышным шёпотом: он был достаточно умён и тактичен, чтобы не омрачать общую победу неизвестной пока тревогой.       — Именно, — так же, почти не шевеля губами, мрачно ответил Пиетт. — Видите вон тот шаттл с тёмно-серой полосой?       — Так точно, сэр, — недоуменно отозвался Герант. — На нём Император.       Фирмус промолчал, закусив нижнюю губу изнутри. Молодой коммандер глянул на него, сдвинул брови, задумавшись на несколько секунд, — и вдруг, видно, вспомнил, что терзало его во время сражения. И — пухлые щёки на миг посерели, утратив здоровый румянец, — произнёс по-прежнему почти беззвучно:       — Он запретил… вступать в бой?       — Да, — шепнул Пиетт. — Помните, как "пошутили"? Правдой оказалось. Всех вас я под меч подвёл…       Герант поджал губы. Помолчал. За их спинами офицеры, поглядывая в иллюминатор то довольно, то грустно, вновь занимались привычными делами и не обращали внимания на такую же привычную, обыденную картину: адмирал со штабистом, замершие у обзорного экрана. Даже после победы по-прежнему нужно было управлять "Исполнителем" — контролировать показания датчиков корабельных систем, координировать связь с остальными судами эскадры, отслеживать срочные и не очень срочные сообщения для мостика… А адмиралу-то, в самом деле, чем ещё заняться после победы, кроме как скучающе любоваться на обломки вражеского флота? Готовить рапорт об отсутствии потерь? Так милорд всё равно предпочитает доклады устные, а не письменные.       А Император — крифф пойми, что он предпочитает! Если бы спросили самого Геранта, что он думает о ситуации, коммандер озвучил вертевшееся на языке: с Палпатином он лично не знаком — а вот стоявший рядом худенький человек с адмиральской планкой на груди год назад, рискуя жизнью, защитил капитана Ниду! И, если встанет выбор, кому остаться ещё хоть немного на этом свете…       — Сэр, — успокаивающе начал Герант, встретившись с командиром взглядами, и сделал слабое, но специально заметное с ракурса Пиетта движение рукой к кобуре. — Если он… ну… можно попытаться!       — Нет, — тихим, но резким шёпотом ответил Фирмус. — Я ценю вашу отвагу и вашу преданность, Эрвин. И я сам бы с радостью!.. Но он форсъюзер. Ещё сильнее милорда. Он чуть не убил меня, когда я попробовал перечить. Это не милорд, это — настоящий тиран… Если вы в него пальнёте, он уничтожит всех в ангаре одним мановением руки. Просто так, ради забавы. Ему-то что — новых навербует! Молчите и делайте вид, что вас нет. Может, пронесёт…       Молодой офицер отчаянно взглянул на него, но предложить больше ничего не мог. И что тут можно было придумать, в самом деле? Остаётся лишь верить, что лорд Вейдер заступится за Пиетта, великодушно не вспоминая в решающий миг, что адмирал когда-то ранил его.       — Идёмте к ангарам, коммандер, — позвал Фирмус и криво улыбнулся. — Высоких гостей встречать.       И летящим, но не суетливым шагом, с высоко поднятой головой и спокойным лицом, отвечая на победные улыбки подчинённых, пошёл прочь. Восхищённый, Герант последовал за ним. И только одно — мысль, что адмирал не паникёр и преувеличивать не любит, — удерживало его от намерения тайком перепрятать-таки табельное оружие да и выстрелить в Палпатина через карман брюк. Дурной или благой, а пример оказался заразителен…       В ангаре, куда вместе с прочими эвакуирующимися приземлились борта №1 и №2, Пиетта с Герантом встретила совершенно неуставная толпа разномастного народа. От офицеров, штурмовиков, пилотов, техников, да ещё с учётом немаленьких эвакуационных модулей, было не протолкнуться. Спасённые, ещё не отойдя от шока, потрясённо гудели; Фирмус сразу понял, что бесполезно даже надрывать голос, тыкая всем в глаза своей адмиральской планкой. Оставалось вспомнить тренажёрный зал и заработать локтями, героически расчищая себе путь… к милорду? к отвратительному Императору? к месту позора и казни? Но, так или иначе, а докладывать было надо.       Из милордова челнока (набитого, видно, под завязку) как раз заканчивали выбираться последние беженцы. Воронёного шлема над толпой нигде не виднелось. Пиетт с Герантом обратили взоры на откинутую аппарель шаттла — и изумлённо моргнули, узнав известную по вражеским плакатам фигурку, нерешительно замершую на выходе. Встрёпанные русые вихры, юное лицо, правая рука в чёрной перчатке, световой меч на поясе… Скайуокер!       Герант сделал движение, чтобы запрятать адмирала за спину, грозно нахмурил брови и на всякий случай демонстративно потянулся к бластеру. Фирмус остановил его: не хватало наделать глупостей, если мальчик и вправду сын милорда!       Да и к тому же знаменитый Явинский Стрелок вовсе не выглядел жутким чудовищем, людоедом, только и ждущим, как бы устроить очередную бойню. Потупившись, он порой поднимал глаза, смущённо и быстро осматривался в этом море голов и плеч — и, что не укрылось от зоркого взгляда Фирмуса, пару раз ожидающе глянул на Императорский челнок. Казалось, он надеялся на защиту… Пиетт мысленно посочувствовал наивному, очевидно, юноше, который совсем не знал Его злобное капюшонистое Величество. Возможность того, что Скайуокер нашёл общий язык с Императором, практически исключалась. Если бы мальчик согласился на службу, прельстившись высоким чином или иными почестями, у него проскальзывала бы во взгляде хоть тень высокомерия. А тут — робость, почти смятение и… да-да, вина! Перед ними, имперскими военными! За подвиг кровавый свой, за полтора миллиона жизней — за первую "Звезду"…       Скайуокер скользнул взглядом по Пиетту — и, очевидно, что-то в худом, бледном, ничем не примечательном лице адмирала заинтересовало юношу: раз натолкнувшись, тот всмотрелся пристальнее. Фирмус спокойно и внимательно заглянул в небесную голубизну его глаз, мимоходом отметив, что мысли о Скайуокере весьма успешно вытесняют из головы думу о вероятной казни… И не сдержал улыбки при виде изумления на лице джедая, когда тот — видимо, имея представление об имперских знаках различия, — разглядел у Пиетта на левой стороне кителя адмиральскую планку. Изумление почти в ту же секунду сменилось почтительным любопытством. Фирмус поймал себя на том, что это ему польстило…       Он поманил Скайуокера рукой. Юноша сбежал с аппарели (кажется, он был последним пассажиром шаттла, подумал адмирал, снова начав терзаться мрачными мыслями насчёт целости и сохранности главкома) и, остановившись перед ним, несколько неловко поднёс механическую руку к виску.       — Коммандер Скайуокер… сэр, — представился он немного зажато, явно не зная, чего ждать от вражеского адмирала, и сочтя за лучшее быть пока просто учтивым.       Не идейный, сразу определил Фирмус. Проще говоря, не фанатик. Воюет — но лишь ради защиты своих, а не для уничтожения противника. Иначе, окажись Люк Скайуокер фактически в плену, не избежать бы Пиетту созерцания трагической маски "Правда в кандалах" (даже если последние, как сейчас, отсутствуют) с непримиримо поджатыми губами, нахмуренными бровями и яростно сверкающими глазами… И обязательно услышал бы адмирал тогда вместо молчания, какое приличествует уважающему себя пленённому воину, скучную шаблонную фразу вроде: "Стреляйте-стреляйте, всех не перестреляете!" По донесениям разведки, было в Альянсе немало любителей театрального пафоса даже среди мужчин. Женщинам, вроде той же Леи Органы, простительно: у них подчас, кроме острого языка и пронзительного взгляда, и силы-то никакой нет… С ними ругаться, оскорбляя в ответ, — чести мало. Бранью из них мужчин не сделаешь, только сам обабишься.       — Адмирал Пиетт, — в свою очередь не упустив воинского приветствия, отозвался Фирмус. Следом за ним, чуть помедлив, поднёс руку к виску и Герант. Ему, несмотря на свободомыслие, было несколько неожиданно и даже неприятно отдавать честь врагу — однако, раз командующий подаёт пример, не стоит выказывать себя невежей. Офицера делает не высокомерие, а честность, мужество и профессионализм. За иллюстрацией далеко ходить не надо: Серый Мыш (то есть, конечно, адмирал!) именно этими тремя качествами и отличался. При всём глубоком, искреннем уважении Геранта к командиру, "внушительное" прозвище соответствовало внешнему виду хозяина: со своими пятью футами и шестью дюймами роста Пиетт казался маленьким и хрупким даже на фоне Скайуокера. Пускай превосходя адмирала только на каких-то два с половиной дюйма, молодой повстанец был пошире в плечах.       И как раз сейчас он протянул Пиетту живую руку. Тот вскинул левую бровь, но обижать дружелюбного собеседника не стал — и коротко, но крепко пожал сухие тёплые пальцы.       — Необычно, должно быть, обмениваться рукопожатием с человеком, который недавно расстрелял ваш флот? — нейтральным тоном поинтересовался Фирмус.       Юноша ответил кривой, будто изломанной полуулыбкой.       — Я и сам, знаете… стрелял, — только и сказал он. И так сказал, что даже Герант ощутил к нему практически сочувствие.       — Вы не гордитесь этим, — констатировал Пиетт, продолжая удерживать ладонь Скайуокера в своей. На каком-то подсознательном уровне он воспринимал молодого джедая как гарант поддержки и надёжности. Чувство знакомое, ибо таким адмиралу представлялся отец юноши (теперь родство казалось ещё более вероятным), — но вместе с тем совершенно иное. Более светлое, более мирное… Но Фирмус всё равно не променял бы милорда ни на кого другого. Даже, пожалуй, Энакина Скайуокера Дарту Вейдеру не предпочёл бы — пусть это и были, похоже, две ипостаси одного и того же человека.       — А вы — гордитесь? — без вызова, но испытующе поглядел на адмирала Люк.       — Победой — да, — честно ответил Фирмус. — Количеством жертв — нет. Но теперь, так или иначе, война кончена.       — Кончена, — кивнул молодой повстанец, и впервые на его лице офицеры увидели подобие настоящей улыбки — искренней, пусть и слабой. Он, очевидно, устал не меньше их. Но следующие его слова были подобны грянувшему в непосредственной близости салюту:       — Вы уже знаете, что Император мёртв?       Возглас "Что?!" уже родился, но так и не смог вырваться из уст Пиетта и Геранта. Оба застыли с приоткрытыми ртами, потрясённо взирая на Скайуокера, улыбнувшегося чуть шире. Судя по проскальзывавшему в глазах торжеству — сдержанному, чистому торжеству справедливости, — он говорил чистую правду.       Император мёртв… Император мёртв…       Главный враг мёртв!       Усилием воли Фирмус заставил себя не ухмыляться от уха до уха, а состроить как можно более суровое лицо. Нет, туда старому садисту и дорога, давно пора — и неизвестно ещё, кто этому больше рад… Но в присутствии мятежника присягавший Императору офицер обязан соблюсти хоть видимость приличия! Впрочем, какие уж тут приличия, когда (привыкнув к шуму в ангаре, можно было расслышать) чуть ли не каждый спасшийся со "Звезды", передавая друг другу новость, считал своим долгом прибавить чуть тише: "Наконец-то!"       "Бардак на корабле", — сокрушённо признал Пиетт, краем сознания отмечая, что ему как командиру нужно распоряжаться размещением эвакуировавшихся и водворением порядка в ангаре, — а он вместо этого, подавая дурной пример, точит лясы с повстанцем! Дисциплина летела с весёлым ускорением свободного падения, и адмирал, махнув на происходящее рукой, решил воспринимать всё по принципу "Сгорел движок — сгорит и рубка". И потребовал подробностей печального события:       — Как это произошло?       Юноша в неподдельном, кажется, смущении опустил голову, поджал губы — разве что ножкой не шаркнул. У офицеров создалось стойкое впечатление, что и здесь без этого ангелочка не обошлось. Особенно, подумал Пиетт, если учитывать наследственность…       Да, кстати, а где всё-таки милорд?!       "Он же… Он ведь не?.."       Праздник омрачился.       Фирмус отчаянно-тоскливо глянул на откинутую аппарель Императорского челнока. Очевидно, и оттуда уже все выгрузились, празднуя победу, пусть и омрачённую жертвами. А Вейдер так и не подошёл к своему адмиралу, чтобы потребовать отчёта… Лишь внизу, у трапа, не обращая внимания на царящую вокруг суматоху, стоял повесив голову какой-то человек в сером мундире. Скорее инстинктивно, чем различив нашивки, Пиетт узнал в нём Тиаана Джерджеррода. И отстранённо заметил ещё: кобуру с бластером у моффа, судя по всему, отобрали. Во избежание…       — Как это произошло? — сдавленным голосом повторил Фирмус, еле удержавшись, чтобы не встряхнуть молодого повстанца за плечи. — Да отвечайте же!       В голосе адмирала, готового к худшему, звучала тихая, но мучительная боль. Люк с Герантом изумлённо посмотрели на него, думая, что его так огорчила гибель Палпатина: ведь имя второго лица государства пока не упоминалось! Чудеса, да и только, подумал имперский коммандер. Кстати, а милорд-то где?..       …В неуставном шуме ангара переплетались привычные звуки. Настолько привычные, что и Пиетт, и начавший о чём-то догадываться Герант даже не давали себе отчёта, что именно они слышат.       Люк, взглянув куда-то за спины офицерам, набрал в грудь воздуху с покорным видом человека, который участвовал в сомнительном деле с кем-то сообща, а отчитываться вынужден в одиночку. Но раньше, чем он произнёс первое слово, Пиетта мягко обошёл и встал перед ним какой-то высокий и стройный мужчина лет тридцати — с благородными, тонкими чертами лица, в явно дорогой и ладно сидящей одежде, с изогнутым световым мечом на поясе. Последнее с изумлением и любопытством, удвоенным необычной формой эфеса, заметил Герант — а Фирмус, находившийся уже в похоронном настроении, лишь хмуро и нетерпеливо-выжидательно уставился в тёмные глаза незнакомца.       — На ваших плечах — флот, а вы предаётесь унынию? — глубоким басом, достойным соперничать с главкомовским, поинтересовался тот, изящно изломив чёрную бровь. Из его реплики адмирал, с учётом царивших в голове мыслей, сделал неутешительный вывод и тихо сказал:       — Вы правы. — И, боясь собственных страшных слов, быстро спросил: — Но как он погиб?       — Вы про того, кто отправил на тот свет Его маразматичное Величество? — уточнил собеседник, которому, очевидно, вся эта история была гораздо менее интересна, чем Пиетту.       — Да! Про милорда! — отрывисто выпалил Фирмус, и Герант, чьи догадки, как ему казалось, подтвердились, в ужасе прижал ладонь ко рту. — Он ведь убил Императора ценой собственной жизни, да? Как это было? Вы видели!       На последнее утверждение незнакомец с достоинством кивнул черноволосой головой. И, как Люк недавно, глянул куда-то за спину адмиралу и с усмешкой уточнил:       — Скайуокер, он у тебя всегда такой оптимист?       И механический бас, при звуке которого уголки губ Пиетта сами собой расползлись в откровенно дурацкую улыбку, обречённо уронил:       — Всегда.       — Милорд! — молниеносно обернувшись налево кругом, воскликнули оба офицера. У Геранта, хоть он и не был столь привязан к Вейдеру, как адмирал, глаза тоже вспыхнули искренней радостью. А ещё — гордостью, что главком сумел прикончить Императора (ещё более опасного форсъюзера, чем он сам!) и при этом выжил. От счастья им не показалось странным, что милорд почему-то придерживал плащ у правого плеча левой рукой, наглухо запахнувшись в него и походя от этого на героя романтической трагедии — благородного разбойника, или переодетого принца, или принца, ушедшего в благородные разбойники… Адмиралу и коммандеру, каждому в своё время, доводилось прочесть нестареющую — надо признать, по праву, — иногалактическую трагедию под названием "Эрнани". Там герои обожали таинственно кутаться в плащи и вершить ночами такие же таинственные, разной степени опасности, дела. (Автор, очевидно, был оптимистом не хуже Фирмуса Пиетта: в финале умерли все главные герои, кроме молодого императора — тот на радостях от коронации поумнел и, выказав истинную силу власти, простил своих врагов.)       Фирмус восторженно пожирал глазами командира, оказавшегося ещё более мятежным, чем он сам. Наверное, подобная реакция выглядела забавно и одновременно не очень привычно для Вейдера. Он насмешливо и вместе с тем как-то смущённо, понизив голос и чуть повернув голову сначала к Пиетту, потом к Геранту, проворчал:       — Знаете изречение? "Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый…"       Смешавшись, Фирмус поспешно постарался прогнать улыбку и вернуть уставное выражение своей и так по-уставному замученной, бледной, совершенно не героической физиономии. Герант вытянулся ещё сильнее — но и ему, как и адмиралу, не удалось полностью принять бесстрастный имперский вид: сияющие от радости глаза выдавали.       — "…чтобы разумением своим не смущать начальство". Сказал "аурек", говори и "беш", владыка Вейдер, — учтиво напомнил незнакомец. Офицеры, поняв смысл всей фразы, синхронно постарались сделать вид, что они тут ни при чём и это в сравнении вовсе не с ними Вейдера столь изящно обозвали дураком. (На самого главкома они не обиделись: своему — можно). — Так и знал, что ты скажешь особый комплимент команде собственного флагмана, приведшего флот к победе! Полной, в отличие от многих предыдущих.       И опять не поймёшь — то ли похвалил, то ли камушек в огород всей Империи кинул… Интеллигенция, подумал Фирмус и вопросительно взглянул на командира: мол, что за человек-то?       — Это… мой друг, — с заминкой, но твёрдо пояснил главком. — А что касается "полной" победы — то от последствий её даже в главном ангаре "Исполнителя" до сих пор яблоку негде упасть!       И радость Пиетта и Геранта изрядно померкла, когда милорд, подчёркивая свои слова жестом, по забывчивости отпустил край плаща — и выяснилось, что у него выше локтя нет правой руки… протеза…       "А, да, генерал Скайуокер же потерял правую руку в бою с графом Дуку на Джеонозисе в первый год войны", — отстранённо припомнил Пиетт, только сейчас полностью поняв, что его и весь Пятьсот первый интуиция не обманула. И, не думая, что на повреждённый протез бакта-пластырь можно и не накладывать, пожалел об отсутствии полевой аптечки. Герант, до сих пор не до конца уложив в сознании, кем приходится Вейдеру молодой повстанец, тоже полубессознательно охлопывал себя ладонями. Кто ж знал, что пластырь штабному на собственном корабле понадобится!       — Когда имеешь в противниках Палпатина и его Мудрые Планы, потери неизбежны, — назидательно молвил неизвестный друг Вейдера, наблюдая, с каким решительным намерением помочь шагнули к тому оба офицера. И, когда они вновь обернулись на голос, прибавил: — Может, любезный хозяин, представишь нас взаимно и поконкретнее?       — Граф Ян Дуку, бывший лидер сепаратистов и по-прежнему лорд ситхов Дарт Тиранус. Адмирал Фирмус Пиетт, коммандер Эрвин Герант, — максимально кратко, по-военному сообщил основную информацию Вейдер. И только потом заметил, что у подчинённых глаза полезли на лоб.        — Вы верите в призраков, господа? — внимательно, с интересом и вполне искренней приязнью глядя на офицеров с высоты своего роста, добил их сиятельный аристократ.       Сглотнув, ошалевшие Пиетт и Герант ещё сумели вспомнить, что непримиримый граф — глава и вдохновитель Конфедерации — был, кажется, несколько старше даже на вид. Лет этак на пятьдесят. Но, раз уж призраки…       — Ваша светлость, — вежливо склонив голову, адмирал кое-как подобрал слова и постарался произнести их ровным тоном, — служа под командованием лорда Вейдера, веришь во многие возможности Силы. Приветствую вас на своём корабле.       Взгляд тёмно-карих, почти чёрных глаз Дуку, блестящих, словно крайт-жемчужины, ощутимо потеплел.       — Храброе сердце и учтивая речь, — одобрительно произнёс он. И Фирмус (как и наблюдающий за чудесами наяву Герант) окончательно смирился перед непостижимостью Силы, когда его рука, рефлекторно протянутая навстречу руке графа, не прошла сквозь неё, а ощутила весьма крепкое пожатие и даже мозоли от светового меча. Оружие это, как припомнил адмирал, в Клонической войне отнюдь не скучало на поясе владельца, даром что тому было уже за восемьдесят лет…       А Дуку вдобавок поинтересовался:       — Вы уроженец сектора Д'Астан, верно, адмирал? Акзила, если не ошибаюсь.       — Совершенно верно, ваша светлость, — кивнул польщённый его осведомлённостью Пиетт, по незнанию второй раз за минуту назвав Тёмного владыку "светлостью".       — Мы с вами практически земляки. Рад знакомству, — окончательно обворожил его граф Серенно, главной планеты одноименного сектора, и точно так же протянул ладонь засмущавшемуся Геранту. — А вы откуда, коммандер?       — Я практически земляк одного из руководителей Восстания, ваша светлость, — Мон Мотмы, — к чести молодого офицера, он не настолько стеснялся, чтобы не сыронизировать над этой сомнительной честью. — Сектор Чоммель. Но, к счастью, землячество неполное. Она — с Чандрилы, а я — с Набу, родины королевы Амидалы.       Как ни владел собой Вейдер, при этих словах он сделал движение, словно намеревался шагнуть к коммандеру и расспросить его поподробнее. Дуку метнул на главкома быстрый, пристальный взгляд, в котором таились смешинки.       — А её помнят, — непонятно заметил он. И тут же добавил: — Коммандер Скайуокер по материнской линии набуанец, но из-за происков джедаев никогда там не был. Расскажете ему о красотах родины?       — С удовольствием, сэр! — значительно приободрился Герант и глянул на бывшего, по-видимому, повстанца уже вполне дружелюбно. И только сейчас до него стало доходить: знаменитую фамилию граф Дуку ранее употребил в обращении к кое-кому другому… В ответ на потрясённое выражение лица Геранта (изумление усиливалось ещё и тем, что пострадавший от храмовников юноша вроде как сам принадлежал к ним) Люк поспешил пояснить главное из того, что давно и недавно узнал сам:       — Лорд Вейдер — мой отец, Энакин Скайуокер. А то, что я джедай… Вы не думайте, сэр, я не из тех! Они меня похитили. Хотели, чтобы я убил отца. Тем джедаям запрещалось иметь семью — якобы это к Тёмной стороне приводит…       — Не "якобы", а приводит, — веско поправил Вейдер. — Я боялся за жену и детей — и принял помощь Тёмной стороны, потому что Светлая в лице гранд-магистра Йоды сказала мне лишь одно: "Что любишь, отпусти. Радоваться за близких должен ты, когда они в Силу уходят".       — Умирают то есть, — перевёл на общегалактический Дуку.       — Что за хатт! — дружно возмутились офицеры, и Фирмус выплеснул эмоции более развёрнуто: — Значит, если бы мой племянник, обе племянницы и обе сестры погибли, а я был джедаем, мне следовало бы облегчённо выдохнуть и воскликнуть: "Какое счастье, теперь я свободен"?       Граф кивнул.       — Возможно, не совсем в таких выражениях… но суть не меняется. А если бы вам было больно от грядущего или свершившегося сиротства, магистр Йода и весь Совет укорили бы вас. Сказали бы — как мне, как Энакину Скайуокеру когда-то, — что вы должны отпустить эмоции в Силу. И что "смерть — это жизни естественная часть".       — Я не спорю! — резко, едва ли не гневно промолвил Пиетт. — Все умирают — рано ли, поздно… Даже сарлакки, что переваривают жертву тысячу лет. Даже галактики! Но разве не следует любому живому существу защищать тех, кто ему дорог? Джедаи славились тем, что несли мир в Галактику, — Фирмус иронически дёрнул уголком рта, — доставляли добро, причиняли справедливость… Хранители мира, а три года войну закончить не могли… Я не понимаю: как же заботиться о дальних своих, если не умеешь и не хочешь оберегать ближних? Если (бред!) не хочешь даже иметь их? Это же не душа, это… евнух психологический какой-то!       — Вот поэтому юный Люк Скайуокер и не причисляет себя к старорежимным джедаям. Вот поэтому некий магистр Ян Дуку (про которого в палпатиновской пропаганде ложно сказано, будто он не покидал Ордена!) и некий рыцарь Энакин Скайуокер, каждый в своё время, перешли на Тёмную сторону Силы. Стали владыкой Тиранусом и владыкой Вейдером соответственно, — будто читая лекцию, детально разъяснил сереннианец. — И вместе со старорежимными ситхами (тоже, если не более, догматизированными личностями) уничтожили прежний Орден джедаев. А теперь — рукой лорда Вейдера на "Звезде Смерти" — и старый Орден ситхов в лице Шива Палпатина, менее известного как Дарт Сидиус.       Пиетт, Герант и Скайуокер-младший пришибленно молчали, даже теперь лишь смутно осознавая, какого масштаба дела вершились в Галактике четверть века назад — и, оказывается, свершились сейчас.       — Рукой лорда Вейдера — и клинком лорда Тирануса, — счёл необходимым добавить главком, кивнув на изящную чёрно-серебряную рукоять с когтеобразным ограждением эмиттера, украшавшую широкий пояс Дуку. — Если бы вы, граф, не ухитрились сберечь оружие после смерти и не дали бы мне его, когда я утратил своё вместе с рукой… Тогда мой сын остался бы сиротой, а эскадра не дождалась бы меня. Но Палпатина не дождалась бы тоже.       И так мрачно-уверенно прозвучала последняя фраза, что Эрвин Герант взглянул на маленького адмирала, невольно вспомнив его крайне пессимистичное предположение. Недалеко от истины оно, оказывается, ушло! Странной, откровенно дикой показалась коммандеру мысль, что лорд Вейдер — непоколебимый, как скала, грозный, как океанская волна, способный отступить лишь перед превосходящей силой духа — тоже смертен…       Когда-то, ещё будучи подростком, в одном из старых голофильмов Эрвин слышал фразу: "Если его можно ранить — значит, можно и убить". Вейдера можно было ранить. На Беспине это по неведению сделал родной сын, заплатив за пустячный порез рукой ("Ну и семейка! А всё из-за этих джедаев…" — подумал молодой офицер), сегодня на станции — судя по всему, Император. Но чтобы их главком, икона армии и флота, умер… вот так внезапно… На кого осталась бы тогда эскадра?       Герант знал ответ — ещё раньше, чем осмыслил его. О, эскадре было на кого остаться! Но… что чувствовал бы при этом сам Пиетт?       Впервые коммандер столь сильно порадовался, что не он на флоте старший и вообще ему до этого очень далеко. "Первый после Вейдера" — звучит красиво, а в отношении Пиетта этот негласный титул приобрёл особую честь. Но в чём опасность быть "первым после…" и любить это состояние? Однажды, сам того не желая, ты можешь стать просто первым — нежданно, не по завещанию, не подготовившись! Да, ты будешь надёжным щитом между внешним миром и теми, кого судьба вверила тебе под крыло… А между тобой-то и этим самым миром — уже никого!       — Высокая цена, милорд, — произнёс Фирмус.       — Не слишком, — пожав широченными бронированными плечами и вызвав укоряющий взгляд Люка, спокойно отозвался главком.       И в эту минуту у графа Дуку и маленького адмирала мелькнула одинаковая мысль: вот так же, наверное, фаталистически-беззаботно пожимал плечами юный генерал Скайуокер, идя на очередную самоубийственную — для другого бы, но не для него! — авантюру. Быть может, сознавал уже тогда, что всё до случая… По прошествии доброй четверти века даже Ян Дуку готов был признать: Рыцарь без страха на самом деле знал страх и за свою жизнь! Просто, как и для всех нынешних его собеседников, она не была для Энакина Скайуокера мерилом бытия.       — Думаю, я могу воспользоваться твоим челноком для визита на Серенно, — нарушил повисшее было молчание Дуку, повернув красиво вылепленную голову к Вейдеру. — Равно как и коротким знакомством с тобой при необходимости. Защиту своего единственного наследника Брона я лучше всего обеспечу собственным постоянным присутствием. Граф Ором Малверн уже немолод. Благо характер у него неконфликтный и взаимных кровных претензий наши рода не имеют, передача регентства над планетой "внезапно объявившемуся сыну Яна Дуку" произойдёт на добровольных началах. А вот о главах других Великих домов я этого сказать наверняка не могу — хотя Борджины, учитывая вину их рода в убийстве моего племянника, отца Брона, спорить будут меньше всех…       — За меч, протянутый в решительную минуту, любая политическая помощь — малая цена, — ответил Вейдер. — И корабль берите какой пожелаете, хоть Императорский. Но должен вас предупредить, что, если ваша призрачная сущность станет известна, на вас могут натравить исаламири.       — Ты говоришь об этих медлительных ящерках, словно о бешеных ворнскрах, — заметил граф, меж тем как Пиетт с Герантом до сих пор пытались привыкнуть, что их грозному главкому кто-то может "тыкать", не будучи при этом его начальником. — Не волнуйся. Тому, кто побывал на том свете и вернулся, позволительны кое-какие привилегии.       — Например? — полюбопытствовал Вейдер.       Люк тоже затаил дыхание, вспомнив про своих джедайских горе-учителей и мстительно думая, что натравившие его на отца Кеноби и Йода таких привилегий не имеют. А если имеют, если могут и воплощаться — хороши они тогда! Преспокойно померли, а юнец — разгребай бардак! Впрочем… оно и к лучшему. Страшно было подумать, что бессердечные призраки с мечами наголо могли вести его, легковерного идиота, лить родную кровь! И помогали бы ему в этих кощунственных дуэлях, и убили бы Энакина-Вейдера, нападая втроём на одного.       А ведь Кеноби-то, вспомнил показанные события Люк, ещё и маму его перед отцом подставил! Залез, видимо, тишком в её корабль — и заставил Энакина думать, будто всё подстроено. Будто она разуверилась в муже настолько, что убийцу привела. Из-за этого-то мама и погибла…       …и Энакина, которого живьём пожирало пламя, Кеноби добить поленился…       "Будет скучно, мастера, — мрачно позвал в Силе юноша, — приходите. Побеседуем. На Дагобе не договорили".       — Например, форсъюзер, имеющий подобный опыт, может перенести себя сквозь пространство Силы, находясь уже в клонированном теле, — довольно сообщил Дуку. — Пока вы в толчее эвакуации добирались до "Исполнителя" со скоростью сонного хатта, я успел побывать на родине и обзавестить менее энергозатратной ипостасью. Смотри!       И… без колебаний укусил себя за руку. Вейдер и остальные, переваривая новость, оторопело уставились на следы зубов, а пуще почему-то на капельки и дорожки самой настоящей слюны. Как ни странно, первым отмер Люк — наверное, потому, что в силу возраста и мятежного прошлого был поболее других любознателен:       — А что значит "подобный опыт"? То есть научиться вселяться в тело клона, будучи уже призраком, или…       — "Или", — пояснил граф, с лёгким интересом глядя на догадливого юношу. — Если не боишься и к тому же обладаешь научным складом ума, можно попробовать и при жизни. Главное, конечно, — иметь достаточно знаний и связи с Силой, чтобы суметь вернуться в оригинальное тело. И понимать, что клонированному нужно время, чтобы привыкнуть к твоим боевым навыкам. Если Энакин не забыл нашу дуэль на Металорне, он вспомнит: его противник не в полной мере проявлял ту ловкость, которой мог похвастаться оригинал…       — То-то он был даже в Силе похож на вас, но двигался на уровне не выше моего, — задумчиво промолвил Вейдер. — Я продырявил вам грудь тогда, и вы перед смертью изрекли очередную пафосную фразу. А на "Незримой длани" я расплатился за отсечённую руку и пару-тройку других поединков, в которых вы подметали мною пол. Считаю себя полностью удовлетворённым. Но, если вы хотите реванш… — он хмыкнул в респиратор. — Как говорят последователи одной из иногалактических религий, бог троицу любит!       Дуку усмехнулся, блеснув белыми зубами.       — Вот теперь я слышу прежнего Энакина Скайуокера — редкостной самоуверенности наглеца! Но, учитывая, что тебе нужно оберегать сына, а мне — внучатого племянника… повод и вызов нам обоим придётся ждать до второго пришествия Дарта Бэйна.       — Не приведи Сила! — искренне сказал Вейдер, которому не очень-то хотелось объясняться с суровым отцом-основателем последнего Ордена ситхов и растолковывать, почему прекрасное (на пути к власти — да, но не при её удержании) Правило Двух полетело к хаттам.       Кивнув на прощание сначала Скайуокерам, потом Пиетту и Геранту, граф эффектно взмахнул тёмным плащом и направился к вейдеровскому шаттлу, аппарель которого была по-прежнему гостеприимно откинута. Толчея к тому времени рассосалась, и несколько оставшихся в ангаре любопытных (не осмеливаясь, впрочем, приближаться к главкому) проводили высокого незнакомца заинтересованными взглядами. А сам Вейдер, коротко глянув на сына и подчинённых, круто развернулся и зашагал на мостик. Люк, повинуясь мысленному призыву, последовал за отцом — а адмиралу и коммандеру как офицерам штаба так или иначе было по пути.       Реакция мостика на появление маленькой группы была предсказуемой — в том смысле, что всех шокировали рана главкома и присутствие Явинского Стрелка при оружии и без наручников. И непредсказуемой — конкретно для Фирмуса, при виде которого все почему-то дружно и облегчённо выдохнули. Только спустя несколько секунд он догадался, чуть отогнув рукав кителя, взглянуть на часы. И признал: его отсутствие больше четверти часа, учитывая нрав Вейдера, даже с учётом победы могло означать весьма печальный исход.       — Господа, — пророкотал бас главкома, ещё более серьёзный и решительный, чем всегда, — позвольте представить вам моего сына, Люка Скайуокера. Если кто-то имеет к нему претензии, в том числе кровные, за уничтожение первой "Звезды Смерти" — лучше предъявляйте их мне. В каком угодно виде, с предупреждением или без. За свою кровь я не обижусь, за его — взыщу сторицей. Мой сын убил тогда наших соратников, защищая тех, кого считал своими друзьями. Убил на войне, когда выбор стоял только один: кому умирать. Советую это учесть, прежде чем ненавидеть его.       — Так точно, милорд! — слегка нестройно, поняв, что командир ждёт ответа, отозвался экипаж мостика.       Вейдер, помолчав, продолжил почти задумчиво:        — Сегодня Император Палпатин покусился на жизнь моего сына. Но — не за Явинскую трагедию. И не за дальнейшее участие в войне. Единственно за то, что Люк отказался прикончить меня — и, обладая преимуществом юности и равной мощью в Силе, не пожелал занять моё место у трона.       Главком сделал небольшую паузу, давая осмыслить и это. И докончил, чеканя каждое слово:        — В последовавшей схватке я убил Императора.       Само собой разумеется, последние две фразы подтвердили нешуточность заявления Вейдера даже лучше, чем предыдущая угроза. Мало кто знал на флоте, как выглядел августейший покойник без своего вечного капюшона, и ещё меньше — насколько был силён. Но "Император" — это всё-таки магическое слово "Император"… И с человеком, который и без того могуч, который слыл "цепным псом Императора", а ради сына стал цареубийцей, — многие трижды подумают, переходить ли ему дорогу.       Связь с другими судами эскадры была включена — но от них не доносилось ни звука. Пиетт понимал: такую новость нужно переварить. Вряд ли, конечно, нашлось бы на личном флоте Вейдера хоть полдесятка человек, которых она огорчила… Однако, так или иначе, сегодня вдребезги разбился главный стереотип Имперских вооружённых сил: корусантский самодержец непогрешим, бессмертен и неприкосновенен. Он был смертен — и, очевидно, повредился рассудком, раз вознамерился отдать место Вейдера какому-то юнцу! Сами не зная почему, в этом не сомневались — от почти неизвестного старика всего можно ждать…       Стремясь исключительно к сохранению абсолютной власти, Дарт Сидиус не трудился заслужить любовь народа. Те, кто знал прежнего великолепного канцлера Палпатина, состарились и умерли — или разочаровались, когда столь любимый ими огонь навеки покрылся пеплом. Те же, чьи детство и юность протекли в Империи, видели перед глазами иной пример — Дарта Вейдера. На мостике звёздного разрушителя, во главе абордажной команды, в кокпите истребителя… Могучий рыцарь, практически живший на передовой и лишь наведывавшийся в столицу, при всей нелюдимости однозначно выигрывал на фоне кабинетного стратега. Что с того, что лицо прятали оба? Вейдер, в отличие от Палпатина, не прятал сердце за стенами дворца.        Поэтому было неудивительно, что по Императору в его собственной Империи почти никто особо и не горевал.       На мостике даже не стали изображать скорбь, вторично за час снимая кепи. Погибшей "Звезде Смерти" они отдали дань уважения — недостроенная станция и то ощущалась роднее, особенно если на ней ещё оставались люди. Выждав для приличия минуту и заодно почтив безмолвием августейшую память (большего Сидиус, право слово, не заслужил), Вейдер произнёс уже гораздо более привычную фразу:       — Докладывайте, адмирал Пиетт.       — Милорд, — так же привычно вытянулся Фирмус, — за время вашего отсутствия на борту происшествий не было!       — Не было… — эхом повторил главком; в его тоне присутствующим определённо не почудилась ирония. — Император умер, но это вовсе не значит, что его прижизненных распоряжений можно не выполнять. Напомните всем, адмирал, как звучал последний и единственный приказ, полученный вами от Его Величества?       Пиетт моргнул — раз, другой. В груди тихо, тоскливо засосало. Ситуация делала какой-то нежданный поворот, хотя была, в общем-то, абсолютно логичной. Фирмус и не подумал, что воля монарха остаётся волей монарха даже после его кончины.       Но… не может же быть… после победы…       — Приказ звучал так, — начал он медленно и глухо, заново переживая те ужасные секунды-века, когда Палпатин потрошил ему мозг, стремясь добиться безоговорочного подчинения. — Ни одна пушка эскадры без позволения Императора выпалить не смеет. Стреляет только "Звезда".       — А вы как передали эти слова? — терпеливо осведомился Вейдер.       Дурные предчувствия нарастали. Командир… недоволен? Действительно следовало поступить иначе? Исполнить предательский по отношению к флоту приказ? Пиетт, ощущая себя как под толщей воды, понимая и не понимая происходящее, пристально взглянул в знакомую до боли воронёную маску. В этот миг ему отчего-то показалось странным, чтобы за ней мог скрываться солнечный генерал Скайуокер с республиканских плакатов.       …а может, это неудовольствие — просто шутка? Они ведь так свыклись с главкомом, пусть и прошло с момента назначения Пиетта адмиралом чуть больше года… Ну не может же Вейдер казнить его за действия, приведшие к победе и спасению флота!       Да, это будет как раз поступок Вейдера — того, которого они все знали до выстрела, повлекшего столь удивительные последствия. Но всё-таки… неужели в теперешнем главкоме осталось так много от прежнего? Или он, Фирмус, просто-напросто присочинил полюбившемуся герою красивую сказку?       — Огонь из всех орудий, — сдавленно признался он. Напряжение нарастало, время словно перенеслось на год с лишним назад — но не верилось теперь, не верилось Пиетту, чтобы его командир был настолько неблагодарен! И уж тем более — настолько предан безумному старику, которого и убил, спасая родного сына!       — Император был недоволен вами, — мрачно сообщил Вейдер. — И… взял с меня слово, что сегодня же адмирал Фирмус Пиетт перестанет существовать.       Фирмус замер. Почему-то он поверил сразу. Не обдумывая, не переспрашивая. Он был офицером — и знал: слово есть слово. Особенно если его даёт такой же офицер. Да и по закону, надо признать, вина Пиетта была очевидной. И странным образом обе эти мысли отчасти успокоили его — хотя он весь закаменел и на несколько секунд, кажется, даже перестал слышать. А может, и вправду тишина встала такая… оглушительная.       — Я исполню это повеление дословно, — с суровой торжественностью продолжал главнокомандующий. И добавил как-то пугающе-доверительно: — Хотелось бы мне, чтобы было иначе, Пиетт. Не так быстро… не так суетливо… С другой стороны — то, что вы заслужили, должно свершиться именно здесь и сейчас. На мостике флагманского корабля моего личного флота.       Ну, может, хоть планку срывать не будет, понадеялся Пиетт. Он принял несколько неожиданную, но заслуженную по закону участь почти мирно. Слово есть слово. Самое главное, милорд не Палпатин, карать экипаж точно не станет. Может, даже придушит единственного виновника быстро или вообще сломает шею: хрусть! — и темнота.       И всё-таки обидно…       Он был словно парализован, хотя его не держала ни физическая, ни незримая хватка. В голове стоял колышущийся сероватый туман. Краем глаза адмирал увидел, как решительно шагнул к отцу нахмуренный Люк Скайуокер — но остановился на полшаге, будто одёрнутый мысленным приказом. Лицо юноши почему-то приобрело озадаченное, вопросительное выражение. А подчинённые…       Герант, всё это время стоявший рядом, зачем-то отошёл шага на два вбок. Взгляд его, устремлённый на левое плечо главкома, напоминал взгляд снайпера, который пытается определить, будет ли выстрел достаточно эффективным. Где-то за спиной Пиетт услышал еле уловимый шорох — и, деревянно обернувшись, с отстранённым удивлением понял: даже те, кому по роду службы полагается сидеть за приборами, сейчас стоят на ногах. И все, до последнего связиста, смотрят куда-то рядом с Пиеттом — ещё неуверенно, но с нарастающим осуждением и молчаливым требованием прекратить.       Один за другим раздалось несколько тихих, словно осторожных щелчков. Так щёлкает стандартный армейский бластер, переключаемый на режим оглушения. "В кого они тут собираются стрелять?" — отвлечённо подумал Фирмус. И, поняв, едва не возмутился: их с Вейдером дело — это их с Вейдером дело и ничьё больше!       — Занять свои места, — дюрастальным тоном приказал он. В конце концов, нарушение дисциплины в ангаре — это ещё куда ни шло, но чтоб на капитанском мостике!..       Офицеры, не торопясь выполнять приказ, несколько секунд не отводили взглядов от Пиетта. Затем, будто в очень сильном сомнении, направились к своим пультам, приборам и обзорному экрану не быстрее черепахи с перебитой лапой. У многих — заметил адмирал — рука не спешила покидать ребристую рукоятку пистолета. В том числе у Геранта, который, в общей череде щелчков тоже переключив бластер, явно ожидал только первого шага со стороны… противника? Нет — собственного главкома!       — Пусть смотрят, — разрешил последний, словно не видя, как офицеры нахмурились ещё больше. И продолжил даже без перехода: — Мне кажется, адмирал, ваша планка не совсем соответствует вашему нынешнему положению.       Фирмус вздохнул. Всё-таки разжалование… "Эх, ну за что же вы так!"       — Вы правы, милорд, — полушёпотом отозвался он и потянулся к своей красно-синей планке. Уж лучше самому, если позволит…       Так и есть: не позволил. Пиетт вздрогнул от прикосновения прохладной кожаной перчатки, когда Вейдер удержал его руку — тотчас, впрочем, отпустив. Шагнув влево, главком вынудил Фирмуса тоже повернуться в профиль к подчинённым. И произнёс, попутно выуживая из нагрудного кармана какую-то плоскую, сверкнувшую матовым серебром вещицу:       — Оставьте её там, где она сейчас находится. Всё равно к вашей новой планке больше подходит новый китель… гранд-адмирал Пиетт.       И, перевёрнутая лицевой стороной, перед Фирмусом возникла планка с шестью синими, тремя красными и тремя жёлтыми плитками. Красивая… новенькая… ярко выделявшаяся на затянутой в чёрную перчатку ладони…       По мостику прокатился долгий потрясённый вздох — и все офицеры застыли, вытянули шеи и даже приподнялись на цыпочки, чтобы разглядеть получше удивительный, волшебный, полулегендарный предмет. Кто из юных вчерашних курсантов, выпускаясь в первом по офицерской лестнице звании энсина, не мечтал хоть раз: "А ну как дошагаю до высшей ступени? Дослужусь (это я-то, никому не известный!) до гранд-адмирала?!"       Застыл с беспомощно полуоткрытым ртом и Фирмус, отчаянно жмурясь: происходящее казалось ему сном. Но, сколько он ни напрягал глазные мышцы, сколько ни убеждал себя, что этого на самом деле нет, — в глубине души он чувствовал, что сегодня стал достоин и гранд-адмиральской планки, и белоснежного кителя, и сияющих золотом погон. А Вейдер ещё и добавил:       — Ну берите же, Пиетт! Я вам не татуинского скорпиона протягиваю. Помните, я ведь недаром согласился, что вы служите именно Империи. И вы поступили как настоящий флотоводец Империи — из таких, которые ей и нужны. Вы сохранили людей и корабли, не только не уронив своей и государственной чести, но и поддержав её на высочайшем уровне. Конечно, гранд-адмиралами всегда назначал Император — и вряд ли он, говоря про вас, подразумевал именно это… Но он сказал, что адмирал Фирмус Пиетт сегодня должен прекратить своё существование. А имея дело с "тупым солдафоном", как меня за глаза величают умные придворные, формулировать следует точнее.       — Да пошли они… — обидевшись за отца, пробормотал Люк и завернул короткий, но весьма экспрессивный оборот на хаттезе, отчего знавшие этот язык (а Фирмус был в их числе) смущённо потупились. Вейдер, внимательно выслушав сына, укоризненно ответил, что столичных чинуш и особенно Его Величество посылают не так. И в качестве примера-наставления для молодёжи выдал такой образчик великого и могучего хаттского языка, что покрасневшие до ушей офицеры-полиглоты, чуть опомнившись, схватились за датапады — конспектировать и переводить сию эпитафию Палпатину на столь же великий, могучий и выразительный флотско-армейский мат.       И именно ей, как нетрудно было догадаться, предстояло пережить официальное надгробное слово бесноватому монарху на высоком корусанти. Пусть и украшая приличествующий его сану кенотаф, оно затерялось во тьме веков быстрее чем за десятилетие.        — Берите планку, гранд-адмирал! — закончив свой монолог в адрес августейшего покойника, уже на общегалактическом велел Вейдер.       И оттого, как твёрдо это прозвучало, Фирмус уверился: да. Это не грёза, не сон — реальность! Он, сорокатрёхлетний акзилианец Фирмус Сорел Пиетт, сегодня принимает из ладони главнокомандующего гранд-адмиральский знак различия…       Металл планки приятно холодит кожу. Тонкие нервные пальцы рассеянно очерчивают рельеф цветных квадратиков. От сердца по всему телу растёт и ширится тепло — а в глазах почему-то даже горячо. У Фирмуса дрожат губы и руки. Он дышит часто-часто, прерывисто, словно смертельно раненный…       И понимает, что ему хочется разрыдаться. От этой радости, доходящей до боли, от нехватки сил, высосанных долгой войной, от несбывшегося страха, что лорд Вейдер погибнет! От стыда, что сглупил, усомнившись в благородстве и благодарности собственного командира… Оттого, что его, Пиетта, ценят. Оттого, что за веру и верность главнокомандующий вручил ему самую высокую награду, какую только мог (а по статусу даже и не мог) вообразить. Награду, которую — понял вдруг Фирмус — Вейдер присудил ему задолго до Эндорской битвы. Дико подумать, но… уж не за тот ли выстрел? Боевой, даже не из парализатора!       Как нитью неразрывной сшил их тогда обжигающий бластерный луч…       Командир гордого "Исполнителя" удерживается от того, чтобы сорваться в неконтролируемые, со всхлипами, рыдания. Но — изменила многолетняя фронтовая выдержка! — полностью эмоции заглушить он не может. И тихо плачет, закусив губу. Планка — пока ещё адмиральская, украшающая прежний и ставший практически родным серый китель, — мелко и часто подпрыгивает на вздрагивающей груди.       — Кстати, Пиетт, — беззлобно заметил Вейдер, и Фирмус, сглотнув комок в горле, поднял сияющие от слёз глаза, — уж не перебили ли вы у меня верность экипажа? Насколько я понял, меня собирались "отрезвить" дождём оглушающих выстрелов…       Пиетт обернулся, проморгался сквозь уже слипавшиеся ресницы, вытер глаза рукавом кителя и увидел, что офицеры, все как один, внимательнейшим образом изучают мыски собственных сапог. Некоторые, спохватившись, только сейчас убрали руки с бластеров. Фирмус хотел было тут же извиниться за несдержанность собственных подчинённых, но слова не шли. Наверное, от счастья.       — Стыдиться тут нечего, — промолвил Вейдер. — Я рад, что вы стали эскадре другом, Пиетт. Случись что, она бы не осиротела. Я убедился, что вы не растеряетесь, даже если оглядываться будет не на кого.       "Не приведи Сила! Живите подольше, милорд!" — сказал бы Фирмус, но по-прежнему не мог. Ему всё казалось, что этих слов недостаточно, что нужно найти нечто особое, такое, что достойно быть Вейдеру и благодарностью, и наградой за сегодняшний судьбоносный выбор. Ведь как-то награждают даже высших, верно?       — Ответьте же что-нибудь, гранд-адмирал, — хоть и не сердясь всерьёз, выразил некоторое нетерпение главком.       И все, включая его самого, ожидали, что прозвучит короткое и привычное "Служу Империи, милорд!" или "Спасибо, милорд!". Но новоиспечённый гранд-адмирал, потупив голову, молчал — и, казалось, собирался с силами перед каким-то судьбоносным решением… Что это за решение, не знал сейчас даже Вейдер. Лезть же полюбившемуся офицеру в мозги он, слегка дивясь собственной внезапной щепетильности, счёл неуважительным.       Ответ маленького флотоводца наконец зазвучал. И после первых же слов стало очень тихо.       — Милорд, — побледнев чуть сильнее обыкновенного, начал Фирмус, и на щёки его понемногу стал возвращался румянец, — вы сами напомнили, что присваивать чин гранд-адмирала Империи был вправе лишь один человек — Его Величество. Лишь он один мог прощать неисполнение своего прямого приказа и даже вознаграждать за это. Император Палпатин умер…       Пиетт замолк, полной грудью вдохнул, оглянулся на подчинённых — и по его чудесно преобразившемуся вдруг невзрачному лицу, по засиявшим гордостью и радостью глазам все сразу поняли, как будет окончена эта странная речь. И мостик замер в благоговейном безмолвии.       А храбрый, хоть и маленький, гранд-адмирал Пиетт на сей раз не осмелился говорить полным голосом, боясь пуще хватки на горле, что тот даст петуха в исторический момент:       — Да здравствует Император Вейдер! — почти вызывающе глядя своему командиру в непроницаемые линзы маски, твёрдо прошептал он.       И шёпот этот как мечом рассёк тишину. На мгновение она сомкнулась вновь, а потом…       — Да здравствует Император Вейдер!!! — на все голоса, высокие и низкие, зазвенел и загремел мостик гордого "Исполнителя", не помня о вбитой годами страха дисциплине. И, словно на каком-нибудь крейсере разношёрстного Альянса, а не на флагмане Имперского флота, в воздух полетели офицерские кепи.       Вейдер, несколько ошеломлённый и прозвучавшими всё-таки словами Пиетта, и этим почти дикарским взрывом восторга, об искренности которого Сила не могла лгать, стоял недвижимо и молча смотрел на творящуюся вакханалию. Удивительно для себя самого умиротворённый, он не останавливал подчинённых, позволив им торжествовать свою особую, флотскую победу.       И неуставное ликование быстро притихло само: привычка — вторая натура, и мостик флагмана вспомнил о дисциплине. Словно по мановению волшебной палочки, возгласы смолкли. Серые и чёрные форменные кепи вернулись на предназначенные им головы. А затем пилоты, связисты, штабные, аналитики, регулировщики дефлекторов без команды покинули свои места. Вытянулись, будто на параде… И вслед за Пиеттом, как один человек, опустились на колено.       Вейдер с изумлением ощутил, что иссушённые, выжженные жаром Мустафара слёзные железы вдруг робко напомнили о себе — в глазах всего лишь защипало, но и этого было неизмеримо много для прежнего Дарта Вейдера! А нынешний — наверное, просто бросил валять дурака и примирился в собственной душе с Энакином Скайуокером.       И ожила связь с другими кораблями эскадры, о которых Вейдер, как ни удивительно это для флотоводца, успел совсем забыть:       — Говорит "Мститель", капитан Лорт Нида. Да здравствует Император Вейдер!       — Говорит "Химера", капитан Гилад Пеллеон. Да здравствует Император Вейдер!       — Говорит "Непреклонный", капитан Рейн Дорья. Да здравствует Император Вейдер!       — Говорит "Обвинитель"!..       — Говорит "Опустошитель"!..       — Говорит "Ястреб бури"!..       — Говорит "Судия"!..       И так один за другим, как залпы торжественного салюта, звучали признания эскадрой нового монарха. И, когда они отзвучали, он всё ещё безмолвствовал, опустив голову. Только, очнувшись, жестом разрешил офицерам подняться и встать вольно и обернулся с немым вопросом к подошедшему сыну.       — Будь лучше, чем Палпатин, — пожелал Люк тихо, но его услышали все. И, осознавая, что вручает отцу судьбу всей Галактики (той самой Галактики, править которой его когда-то звал сам отец!), юный повстанец прибавил громче, чувствуя, как лихорадочно колотится в груди сердце:       — Да здравствует Император Вейдер! Прими Империю… — осёкся было, но не сбился и во всеуслышание добавил: — папа… И не давай ей повода упрекнуть тебя!       Вейдер взглянул сыну в глаза, полные какой-то чисто скайуокерской вечной веры в благородство, надежды на мир, мольбы о милосердии к остаткам Альянса… Обвёл долгим взором притихший мостик. Подумал, решаясь. Уже три года он хотел убить Палпатина и занять его место на троне ради жизни и счастья своего законного наследника! И первое оказалось сделать неожиданно легко. А второе — казалось бы, всего одно слово в ответ произнести! — неожиданно сложно…       "Великая Сила, благослови!"       — Принимаю, — подняв голову, торжественно промолвил Вейдер. — И вот мой первый приказ…       Он в упор поглядел на Фирмуса. И тот, вытянувшись в струну, ответил сверкающим, теперь уже точно бесстрашным взором:       — Слушаю, Ваше Величество.       — Курс на Корусант, гранд-адмирал Пиетт!