Глава 4. За выслугу лет

— Не смей препятствовать мне вершить суд!

© "Пираты Карибского моря: На краю света"

      Свистели мгновения. "Сокол" скрылся в коридорах станции, отыскивая путь к реактору, как яд ищет путь к сердцу. Пиетт, скрестив руки на груди, нервно теребил пальцами левой рукав кителя. В эти секунды на "Звезде" люди бегут к эвакуационным челнокам, молясь всем известным богам: только бы успеть! Даже если не все верят, что станция погибнет, подспудная паника в толпе неизбежно овладевает любым.       Ужасное ощущение! Не хотелось бы его пережить…       Думая обо всём этом, Пиетт, однако, заметил, что где-то с середины сражения Герант — не теряя, впрочем, из виду подробностей битвы — пребывал в напряжённой задумчивости. Что-то смутно тревожило молодого офицера. Он будто хотел спросить о чём-то — и всё не решался. Фирмус ловил на себе обеспокоенно-вопрошающие взгляды подчинённого, но тот, встретившись с адмиралом глазами, как-то нервно кивал своим мыслям и не начинал разговора.       Не у одного Геранта на душе скребли нексу. Адмиралу было неведомо, какие страхи и сомнения тревожили подчинённого. Сам он прекрасно сознавал две вещи: во-первых, ему очень не хочется, чтобы с милордом что-нибудь случилось на этой проклятой "Звезде". Да, следовало ожидать, что мятежники разрушат генератор щита! И только бы племянник на планете не погиб, только бы отделался ранами или попал в плен… А во-вторых, Император велел всей эскадре действовать совсем не так, как действует она сейчас по воле Фирмуса Пиетта.       И то, что офицеры под началом у адмирала-бунтаря ничего не знали о намерениях Палпатина, вряд ли извинит их, если последний потребует отчёта от всего командного состава "Исполнителя" — по меньшей мере. А по большей — ото всех капитанов эскадры! Он, Пиетт, своей откровенной до наглости самодеятельностью не дал уничтожить флот, который подвергся бы непростительному риску из-за хитромудрых планов Его Величества. И тем самым он же, Пиетт, потащил за собой на возможную плаху многих подчинённых… Они не виноваты ни в чём — но судьба их с командиром ждёт общая. Победа в бою — и вероятная гибель у стенки, с сорванной планкой, после лишения наград…       Что же важнее для имперского офицера? Сохранить честь — или сохранить флот? И можно ли вообще противопоставлять первое второму?       "В чинах ли и наградах заключается служба Империи, Фирмус?.."       Он ответил бы на этот вопрос однозначно!       Но кому служит он? Тот, чьи прозвища — "Палач Императора", "Правая рука Императора", "Цепной пёс Императора"… Что для Вейдера есть служба Империи?       Заступится ли он за своего в решающий час, как сам Фирмус заступился за Ниду? Когда смерть — или твоему, или тебе… когда броситься нужно в самую пасть дракона… когда ты знаешь, знаешь подсознательно, на подкорке у тебя это вбито: выступать против вожака ни в коем случае нельзя! И не только потому, что он твой командир, — просто потому, что он сильнее!       А в том, что другой — не милорд, а тот, другой, — в этой паре сильнее, у адмирала почему-то не было никаких сомнений. Но Пиетт не выбрал бы "другого", уяснив главное уже по единственному приказу: Император Палпатин не ценил флот, жертвуя им так легко, словно и люди, и корабли были для него пешками, невзирая на ранги и классы… А на лорда Вейдера армия и флот молились.       "Правильно ли я понял его?" — в тоске, с надеждой и тревогой спрашивал себя Фирмус. И при мысли, что он ошибся в своём загадочном командире, что тот намекал на дословное исполнение приказа Императора, Пиетту было так горько, словно его собственный флагман и остальной флот гибли у него на глазах.       Но все корабли "Эскадры Смерти" были целы. Ни один не исчез в гигантском сияющем облаке беззвучного взрыва. Все они были с самого начала спасены: Фирмус Пиетт, отказавшись жертвовать ими по приказу Палпатина, всё-таки совершил свою третью — и, наверное, теперь уж точно последнюю — оплошность. Ведь если со "Звезды" успеет эвакуироваться милорд, то, конечно, успеет и Император…

***

      А пока адмирал, хоть и зная, что эскадре и конкретно флагману ничего не грозит, терзался мрачными мыслями насчёт подставленных им подчинённых и подспудной тревогой за Вейдера, последний тоже пребывал отнюдь не в радужном настроении. Неудивительно: непосредственная близость Императора — особенно когда он угрожает твоему сыну, а сын, юный иди… идеалист, категорически не желает переманиваться! — не располагает к веселью. Люк, видимо, не сознавал, что вся мощь его грозного отца — тростинка по сравнению с Силой старшего ситха. Молодое упрямство пока ещё лишь забавляло Палпатина. Но скоро… скоро…       План переманивания Люка Скайуокера на Тёмную сторону в мыслях Его Величества не относился к долгосрочным. Значит, юнцу придётся выбирать здесь и сейчас — и, конечно, если его не подтолкнуть, он выберет неправильно! И погибнет.       Бедный, бедный, глупый и добрый мальчик! Пошёл спасать отца… Ну какой из Люка после этого джедай? Разве Кеноби и Йода не сказали ему, что джедаям запрещено иметь семью? Ну разумеется, "позабыли" — ведь так удобно пользоваться юношеским пылом и чистой сыновней любовью для уничтожения ситхов! Да и даже если просветить юношу на этот счёт, он не отвернётся от своей наивной веры, будто является джедаем… Это ведь не просто вера — это психологический якорь.       Как же Дарт Сидиус намерен порвать цепь этого якоря, раз подобное не удалось ему, Вейдеру? Да, они обговорили план: Сидиус вынудит мальчика схватиться за меч, Вейдер вступится за учителя — и поддастся в поединке, но так, чтобы сын ничего не заподозрил… А дальше-то что? Мастер думает, что в радости от победы, от реванша Люк перейдёт на Тёмную сторону? Вряд ли… Скорее — просто обрадуется, как всякий юноша, которому удалось одолеть на дуэли гораздо более сильного, опытного, грозного врага. (В груди появилось сосущее, отчего-то неприятное чувство, будто нечто похожее уже когда-то случалось. Будто это чувство испытывал сам Вейдер… Но когда — припомнить не мог.)       Ладно, его дело — исполнять приказ. В конце концов, Сидиус же не собирается исполнять Правило Двух за счёт него, своего верного ученика! И уж во всяком случае не Люка, идеалистичного недоучку, взял бы на его место! Так и сказал: "Не волнуйтесь, владыка Вейдер. Сын Энакина Скайуокера, даже когда мы переманим его на Тёмную сторону, останется не готов быть истинным лордом ситхов. Он слишком добр… Он ещё не убивал хладнокровно — ведь "Звезда Смерти" была взорвана им в горячке боя. А лишить жизни меня — безоружного, беззащитного старика — вы ему не позволите, верно, друг мой?"       "Верно, мой повелитель", — со смешком отозвался тогда Вейдер, говоря чистую правду. Развеселился он оттого, что Император, конечно же, не был ни безоружным (в рукаве прятался меч), ни беззащитным (даже без меча он мог замучить Молниями до смерти). Что же до возраста… Он перед Силой практически ничто. Вон тот же Дуку в восемьдесят с лишним лет — а Сидиусу сейчас вроде того — раз за разом вытирал ныне покойным Кеноби стены и пол! Жаль, что не насмерть, подумал Вейдер: впрочем, бывший учитель даже после ухода в Силу порывается у него сына отнять…       В порыве вновь вспыхнувшей ненависти к джедаю, который ладно бы лишь изуродовал его в бою (тут-то винить некого, кроме самого себя за тактическую глупость), так ещё и не добил — предоставив гореть заживо! — Вейдер мрачно решил, что обязательно переведёт отпрыска на Тёмную сторону. Хоть бы и только ради того, чтобы Кеноби на том свете кусал свои бесплотные локти. И именно эта ненависть, смешанная с презрением к человеку, чья философия не позволяет избавить умирающего от мук, заглушила в душе Вейдера верную татуинскую чуйку.       А поразмыслить было бы над чем! И над тем, что когда-то самому — неспроста ведь граф Дуку вспомнился — пришлось обезглавить последнего по приказу Сидиуса, хотя природное добросердечие, достоинство сильного и уважение к искусному противнику протестовали против бессудной расправы… И над тем, что безоружным и беззащитным старый граф стал только после того, как проиграл ему — молодому Скайуокеру… И над тем, что потенциал у Люка (пусть и не равный пока мастерству) всё-таки гораздо больше, чем у него, Вейдера, — инвалида со всеми протезированными конечностями и дыхательным аппаратом…       И над тем, что даже во сне должны помнить все адепты Ордена Бэйна: путь ситхов — предательство!       Как и Дуку — Дарт Тиранус — двадцать три года назад, Дарт Вейдер об этом забыл.       Доверился, ибо точно так же был благороден. Точно так же служил за совесть, а не за страх — служил новому порядку, стремясь хоть что-то в этом прогнившем мире сделать лучше… И, слушая, не слышал, как Дарт Сидиус в минуты добродушия просвещал его: "Долг, честь и остальная ерунда, мой друг, в Галактике уж давно не в чести…" Причём, подобно графу Дуку, Сидиус был аристократом, чей род уходил во тьму веков. Разных оттенков бывает голубая кровь!       Об этом Вейдер, бывший раб и сын рабыни, тем более не задумывался. Свободные разнятся по сотне критериев, от биологического вида до религии… Невольники же все похожи — все обделены одним и тем же.       А когда Люк, стремясь спасти его, всё-таки пришёл, стало и вовсе не до того. Наивный ребёнок, отчаявшись вернуть родителя к пустому и равнодушному Свету, попытался задеть его словами: "Значит, мой отец действительно умер…" И он прав, спокойно думал Вейдер. Тот Энакин Скайуокер, на которого сейчас пытался походить Люк, был смертельно ранен на Мустафаре. А добит — вторым учителем вместо первого — в столичном медцентре, при известии о гибели Падме. У него теперь только и остались что мастер да сын… И он, Дарт Вейдер, сделает всё, чтобы они — все трое — были на одной стороне.       …Люк, слабея, продолжал упираться, Император — строить из себя доброго дедушку, огорчённого своеволием внука. Вернее, добрым-то он был только по тону. А на словах — провокатором, деловито подбивавшим мягкосердечного человека на внезапное убийство безоружного. Честного солдата — на бесчестие.       — Взгляни, юный Скайуокер, — будто предлагая выпить бокал вина, принесённого из своей личной коллекции, мягко произнёс Дарт Сидиус. И подлинно монаршим мановением обманчиво слабой руки — тонкой, со старчески дряблой кожей — указал в иллюминатор.       И нахмурился едва ли не гневно: увиденное, что бы там ни было, не соответствовало его ожиданиям. Подобное с учителем бывало нечасто! Движимый слабым любопытством, Вейдер повернул шлемоносную голову туда же, куда смотрел Император…       …и обнаружил, что слегка улыбается уже давно-давно не видевшими солнца губами. Но тут же стало не до веселья.       — Лорд Вейдер… — как чешуя татуинской гадюки по песку, прошелестел тихий голос Императора. — Напомните, говорил ли я вам, какой приказ отдал адмиралу Пиетту перед началом сражения?       — Говорили, Ваше Величество, — склонил голову Вейдер.       — И в чём же заключался этот приказ? — осведомился старый ситх настолько ласково и нежно, что смертельной опасности не почуял бы только глухой.       — В категорическом запрете атаковать корабли повстанцев, повелитель, — отрапортовал Вейдер, чувствуя в Силе сперва изумление Люка ("Император… защищает наших?!"), а потом его подозрение, переходящее в уверенность ("Это подвох!"). Подвох, конечно же, был, о чём младший ситх и не замедлил "напомнить" учителю и поведать сыну: — До тех пор, пока не откроет огонь "Звезда Смерти".       "Суперлазер же не работает!" — взвилось в Силе отчаянное возражение Люка. Юноша, впрочем, уже понимал, что лишь обманывает сам себя. И что ему — вернее, всему Альянсу, включая погибших за эти сведения разведчиков — благополучно скормили "дезу".       — Вот именно, — всё с той же интонацией доброго дедушки, огорчённого шалопайством внуков, согласился страшный старик. И от того, что он будто бы позабыл о молодом повстанце, выговаривая Вейдеру за самоуправство его подчинённого, легче обоим слушателям не становилось. — Вот именно, друг мой… Но что я вижу? "Исполнитель" при первой же атаке со стороны Альянса сам открывает огонь! И его примеру следуют все остальные корабли "Эскадры Смерти"! Что это, господин главнокомандующий? Что это: глупость — или измена? Я думал, у Энакина Скайуокера есть лишь один дорогой ему человек…       Вейдер молчал. Словно мало ему было выбора между Императором и сыном, Великая включила в этот перечень ещё и Пиетта! Младший ситх чувствовал, что совершенно не по-ситхски — уж не воскрес ли и впрямь, чего доброго, генерал Скайуокер?! — привязался к маленькому офицеру, которого про себя звал "Воробышком" (сознательно не используя уже привычное прозвище адмирала на флоте "Серый Мыш"). А Пиетт и впрямь напоминал эту невзрачную птичку: серенький, скромный — но готовый вмиг взъерошиться и отважно наскакивать на сильнейшего врага, чтобы защитить своих. Почувствовав зов Силы, Вейдер тогда нашёл бесчувственного Пиетта на полу переговорной комнаты — и сразу понял, что даже Дарту Сидиусу этот человечек осмелился сопротивляться! Но… до конца ли?       Конечно, это выяснилось бы уже только в бою. Преступит ли Пиетт вбитые присягой ограничения? Поборет ли себя самого — как поборол своей маленькой и упрямой силой ментальные закладки Императора? Не всегда самые сложные препятствия — внешние… Отправляясь на Эндор, Вейдер дал себе слово: если Пиетт сможет пойти до конца — он, главком, твёрдо знает, что делать. Если же нет…       Грозный ситх не желал признавался самому себе, что надеется на чужого, в общем-то, человека, как на родного брата. Что ему, Тёмному владыке, будет больно и обидно, если надежды эти не оправдаются. И что Фирмус Пиетт, подобно Люку, словно послан Великой Силой, чтобы спасать одного упрямца от него самого.       Зачем же они сами — и Люк, и Пиетт — лезут теперь в пекло?! Их мотивы понятны, но всё же — зачем?! От гнева Сидиуса и самого-то себя не убережёшь — а придётся ведь спасать и этих двоих… Да, придётся! Вейдер был собственником, как все ситхи, даже ещё когда к ним не ушёл. И, в очередной раз бросая вызов судьбе и смерти, он упрямо не желал терять ни родную кровь, ни ценнейшего подчинённого.       — Это измена, лорд Вейдер, — тоном снисходительного экзаменатора пояснил Его Величество, переводя жёлтые глаза с притихшего Люка на хранившего могильное молчание главкома. — Ну и нравы у вас на флоте, дружочек мой…       Люк, ёжась от этого мягкого голоса, словно под пронизывающим ветром Хота, случайно скосил глаза на руки Императора, расслабленно лежавшие на подлокотниках кресла. И заморгал, подумал — показалось: на кончиках бескровных, обтянутых сморщенной кожей пальцев проскакивали фиолетовые искры. Посмотрел снова — нет, исчезли… И поймал внимательный, сквозящий неуловимой насмешкой взгляд старика.       Люку потребовалось секунд пять, прежде чем он, заворожённый, сумел разорвать зрительный контакт и поспешно опустить глаза. Император улыбнулся тонкогубым ртом, не показывая зубов. И обратил горящий, как у крайт-дракона, взор на безмолвствовавшего по-прежнему Вейдера.       — А что у нас полагается за измену, господин главнокомандующий Имперской армией и флотом?       Вейдер не отвечал. Если бы не размеренное шипение респиратора, у Люка создалось бы ещё более гнетущее впечатление, что они с Императором в этом огромном тёмном зале одни.       — Лорд Вейде-е-ер… — нарочито несерьёзно позвал Дарт Сидиус, словно учитель, который окликает считающего нетопырок ученика.       Люк, конечно же, не знал, что таинственный, почти неведомый Галактике Император — тоже форсъюзер, причём такой, что даст фору и ему с отцом… Но от этого зрелища и звука, от этого паясничанья старика он не мог сдержать дрожи отвращения. Преклонный возраст должен вызывать уважение… да пусть даже чистый, почтительный страх, если уж на то пошло! Но омерзение, смешанное с недоумением, едва ли не с жалостью… Но невольно просящийся в голову вопрос: "И это — властелин Галактики?!"       Бесноватый вождь…       — Смерть, — отрывисто промолвил Вейдер.       "Да… смерть… — подумал юноша. — Вот, наверное, какова она на самом деле. Всегда мерзкая… даже когда геройская и гордая. Всегда отвратительная… Чужая, чужая нам, живым! Ох, не хотелось бы умереть сегодня…"       И смутился, поняв, что отец имел в виду не Императора.       — Совершенно верно, лорд Вейдер, — одобрительно произнёс старик. Его неизменно мягкий, тихий, медленно-тягучий, как дагобская трясина, голос всё больше нервировал Люка, выбивая остатки джедайского спокойствия. Юноше даже подумалось, что, повели Император отрубить ему голову, и то не было бы неприятнее, чем сейчас. — Полагаю, излишне упоминать, что она очень скоро — и обязательно от вашей руки, мой друг, — постигнет этого… Пиетта?       — Не надо! — подал голос Люк.       Он не был лично знаком с адмиралом, хотя много слышал о нём (впрочем, после того выстрела — кто не слышал?). Но всё-таки молодому повстанцу казалось несправедливым и откровенно противным, чтобы боевой офицер — пускай имперец, суровый, беспощадный, но отважный и явно честный человек — был приговорён к смерти этим… отвратительным сгустком Тьмы. Отцовская Тьма страшила, но и вызывала безотчётное уважение к такому контролю над мощнейшей разрушительной силой — а Императорская… Она тоже рушила жизни. Но Люк, например, предпочёл бы погибнуть в песчаной буре, в пожаре, в космосе без скафандра, чем медленно гнить заживо.       Жёлтые, глубоко запавшие глаза с насмешливым любопытством уставились на него.       — Подожди, юный Скайуокер, — посоветовал Император укоряющим тоном, и доброму, вежливому юноше едва не стало стыдно, что он перебил старого человека. — У нас будет время поговорить — много, много времени… Но сейчас я обращаюсь не к тебе. Итак, лорд Вейдер, могу ли я надеяться, что сегодня же ваш опрометчивый адмирал Пиетт перестанет существовать?       И неумолимый старик сделал паузу, прежде чем докончить не громче шёпота:       — Или — но, кажется, я это говорил уже — один лишь он во всей Галактике столь дорог вам?       От Вейдера в Силе донеслась волна мрачного, но уже обречённого упрямства; он поник головой. Когда Люк понял, ему стало совестно за себя — словно он был виноват в том, что отцу приходится выбирать между ним и выполняющим солдатский долг подчинённым. Не только юноше, но и даже Императору показалось, будто Вейдер преодолевает последний рубеж совести — убеждает себя отречься от неродного человека… Он сурово молчал; в Силе чувствовались отголоски его стыда, тоски, гнева и отвращения к себе. Люк, кусая губы, мечтал сбежать куда подальше и увести отца. Император, вольготно раскинувшись в удобном кресле, сыто улыбался: он просчитал все возможные расклады — и при любом выигрывал.       Когда Люк, метнув взгляд исподлобья, увидел эту улыбку, ему захотелось голыми руками свернуть старческую шею.       — Ваше желание будет исполнено, мой повелитель, — наконец сдавленно сказал Вейдер, посылая в Силу ещё одну волну стыда и глухой, будто сдерживаемой ярости. А сам подумал: "Да, будет. До буквы! Поточнее нужно с формулировками, владыка Сидиус. Их ведь по-разному понять можно… Погодите, вот только переведём Люка на Тёмную сторону, а там — не обессудьте: пора мне, кажется, исполнять Правило Двух".       "Как будто я не догадываюсь, что у тебя в голове, мой глупый ученик, — меж тем весело размышлял Дарт Сидиус. — Хочешь последовать главному постулату нашего Ордена, а сын будет твоим аппрентисом… Конечно, путь ситхов — предательство. Вот только посмотрим, кто кого раньше предаст. Что Дуку, что ты — как же вы медлите, идеалисты! И как же доверчиво поворачиваетесь спиной в решающий миг…"       Уж сам-то Сидиус, убивая во сне своего учителя Плэгаса, дал себе зарок: никому и никогда — если только это не будет частью плана — спину не подставлять!       И главный жизненный принцип был настолько вбит на подкорке, что Император об этом даже не задумывался. Вдобавок лишние мысли отвлекали бы от превосходного спектакля, поставленного им самим — кем же ещё? Сюжет несколько отклонился от первоначального, но актёрские импровизации оказались даже забавными… Послушать только этого юношу, искренне наивного и доброго, хоть его руки по плечо в крови!       — Отец! — возмущённо взывал Люк. — Пощади его!       — Император приказывает мне. Я повинуюсь, — мрачно отвечал Вейдер, специально транслируя в Силу приглушённые эмоции из разряда "понимаю, сын, сам убил бы этого гада, но не смею".       Сидиус сидел довольный, но уже начинал скучать. Декламация надоедала, хотелось балета.       — Отец, твой адмирал тебе не враг! — не сдавался Люк, в глубине души ещё веря, как все дети, что взрослый обязательно уступит, стоит его об этом хорошенько попросить. — Если всех задушишь, кем командовать будешь?       — Сын, не лезь не в своё дело! — с ноткой раздражения, полыхнувшей специально для учителя, рыкнул главком. Озвученную Люком истину он понял уже тогда, когда Пиетт не дал ему казнить сравнительно невиновного капитана Ниду. Последний, кстати, наглядно доказывал: проштрафившиеся работают даже лучше тех, кто по природе трудоголик…       Однако, пока у трагикомедии оставался единственный зритель, выдать свои истинные намерения было нельзя. Сидиус может подозревать, что Вейдер намерен его убить, — но о том, что "прекращение существования" адмирала Пиетта вовсе не обязательно означает смерть Пиетта, он догадаться не должен. Иначе — переформулирует приказ да и обяжет поклясться Великой Силой в его исполнении. Просто так, из расточительного садизма, хотя офицеров талантливее и умнее Пиетта найдётся очень немного… Обожая причинять боль, Император (а ведь ещё лет десять назад он сдерживал себя, если виновный мог принести пользу!) в нынешнем возрасте стал самодуром даже по меркам ситхов.       "А ведь ему где-то столько же, сколько было Дуку на момент гибели, — восемьдесят с чем-то… — вдруг подумал Вейдер. — Но почему граф не глядел маразматиком, а этот — хоть за шкирку в дурдом волоки? Настоящим ситхом, если верить Сидиусу, Дуку так и не стал: мол, слишком идеалистичен. Но если настоящий ситх — это… вот такое!.."       Потерять рассудок Вейдер очень не хотел. А того, чтобы это видели окружающие, — ещё меньше. В философии ситхов надо было срочно что-то менять: бывший (или не бывший) Энакин Скайуокер знал себя — и уже сейчас чувствовал, что с расшатанными нервами при дальнейшем погружении в тайны Тьмы обезумеет, будучи ещё моложе Императора… Но времени на дальнейшие размышления опять-таки не было: режиссёр решил перейти к следующему акту.       — Странно, что ты защищаешь врага, юный Скайуокер, — разнёсся по залу мягкий, тягучий голос Императора. Люк, стоявший против отца нахмурившись, стиснув губы и сжав кулаки, перевёл на старика сумрачный взгляд. — И не просто врага, а одного из самых страшных, самых непримиримых! Ты видишь, он даже преступил мой приказ, чтобы утолить свою жажду крови. Сейчас расстреливает тысячи твоих товарищей… тысячи жизней на его совести…       Люк под давлением очевидных аргументов уже начал было проникаться ненавистью к имперскому адмиралу… но последняя фраза Императора сбила весь эффект предыдущих. Кому-кому, а Люку-то было что ответить — и он давно уже не гордился тем, о чём теперь напомнил:       — А на моей совести — полтора миллиона, Ваше Величество! — срывающимся голосом ответил он, вновь ощутив мучительную внутреннюю дрожь раскаяния и невозможности поступить иначе: ведь "Звезда Смерти" уничтожила бы Явин-IV! Либо всем повстанцам на планете, либо всем имперцам на станции была суждена гибель. Люк не хотел позволить убить одних — и убил других, которые тоже лично ему не причинили вреда… Ведь не весь же штурмовой контингент "Звезды" участвовал в сожжении фермы Ларсов!

***

      Люк не сразу осознал невыносимую тяжесть своего горестного подвига — лишь через полгода. Тогда, вспомнив и осмыслив в какой-то миг, что на станции видел живых людей (очень много людей, и это мешало освобождать Лею!), он задумался о том бое. Задумался пока ещё полубессознательно — как обычный солдат в мирные часы… И вдруг похолодел, сообразив: а сколько же их всего было на огромной "Звезде"?! Из плоти, так ясно и живо пахнущей палёным мясом у подстреленных… С тёмными, рыжими, светлыми волосами под белым шлемом… (Когда они с Ханом переодевались в штурмовиков, Люку пришлось снять шлем с какого-то веснушчатого, довольно плотного, кудрявого рыжика лет двадцати пяти. Ну не похож был этот убитый парень лицом на палача! Тогда было не до того. И полгода после боя — тоже. А вот сейчас как вспомнились вдруг и эти тёмно-рыжие волосы, и эти веснушки…)        Сколько же их было там таких — даже не офицеров, ответственных хоть за что-то, а рядовых? Да и молодых офицеров… пилотов, давно или недавно закончивших Академию, куда мечтал поступить и Люк… Да и многие пожилые офицеры —даже в высоких чинах — наверняка имели любящие и любимые семьи. И не желали прямо уж лютого зла Альянсу…       Сколько же там было не палачей, а людей?! Альянс, разумеется, провёл разведку и радостно растрезвонил по всей Галактике, что "герой Восстания" — как его славили, и как он улыбался на награждении! — одним махом уничтожил полмиллиона имперцев. И вот сейчас кто поручится ему, Люку, что все эти полмиллиона заслуживали смерти? Да и даже если все, кроме какого-нибудь единственного техника, — техника-то за что?       Ещё на Татуине, мечтая выучиться на пилота истребителя, Люк как-то не задумывался об этимологии слова "истребитель". Нет, понимал, конечно, что истребитель истребляет… но кого?       Оказалось — разумных. Вот так просто: разумных! Когда-то и где-то появившихся на свет — точно так же, как это сделал младенец Люк, чтобы жить… А выходит — чтобы умереть! И не от болезней, которые уже почти все излечимы, не от старости… Умереть в совершенно неподходящем возрасте, будучи совершенно здоровым, по крайней мере работоспособным. Абсурд! И правда… Как в анекдоте: "А ведь мог бы ещё жить да жить!"       Только вот не представишь себе, как ни старайся, что гибель полутора миллионов человек от твоей руки была лишь в анекдоте.       Люк пытался отстраниться от этого жуткого осознания — и даже довольно успешно. Ловя в прицел очередной имперский истребитель, он жал на гашетку, не думая о том, что в том космолёте — тоже живой человек. Не думая… почти. А вечером, отдыхая после боя, мысленно констатировал истину: "Сегодня я убил ещё одного… ещё двоих… троих… " И ощущал, как сердце сжимается в тугой, неприятный, неослабевающий клубок. Он почти ни с кем не делился своими переживаниями: любой другой повстанец на его месте был бы только рад лишить Империю очередного солдата! А Люк не радовался: ему не нравилось убивать. Почему-то и на четвёртый год войны он к этому не привык…       Верный астродроид Ардва, выслушав тоскливые жалобы хозяина, успокаивающе свистел — но, конечно же, не мог помочь ничем, кроме искренней надежды на скорое окончание войны. Заряды ведь не миновали и астромехов, сидевших в своих гнёздах прямо под прицелом врага… К Бену Кеноби юноша не обращался. Во-первых, предчувствовал, что ответом будет лишь очередное "ради блага Галактики" (но разве нельзя достичь этого блага без гражданской войны?). А во-вторых, он не очень-то теперь доверял человеку, готовившему его в отцеубийцы. Его, сироту, мечтавшего об отце! Нет, из Альянса Люк не ушёл — политика его не интересовала, но перед товарищами было стыдно, — и джедаем считать себя не перестал… Но понял, что верить нельзя никому, кроме собственного сердца.       "А я с самого начала удивился, что ты, такой наивный, дожил аж до девятнадцати на Татуине!" — так ответил Хан Соло, когда ему и неразлучному с ним Чубакке (единственным во всём Альянсе, да и то лишь потому, что политика им тоже была безразлична) молодой пилот незадолго до Эндора поверил обе свои тайны. Того, что контрабандист продаст его Империи, юноша не опасался. При всех особенностях своей нелегальной профессии — а может быть, как раз благодаря им — Хан на поверку был куда более честным парнем, чем тот же джедай Кеноби.       "Не обижайся, Малыш, — прибавил тогда Хан, видя, что Люк понурился под грузом справедливой критики. — В конце концов, не угадаешь, кто, когда и под каким видом тебя нагреть захочет… Вообще мне показалось, что старикан сам под меч Вейдера подставился. Чтоб ты увидел — вспомни-ка, ведь ты как раз тогда обернулся! — ну, и мстить захотел. Мутный, мутный тип… Тот же Джабба, песок ему пухом, хоть и бандюга был, но от него хоть понятно, чего ждать! А про папашу твоего вот что скажу: не повезло нам всем, что тебя у него украли. Может, он от этого такой злой… Поэтому, если захочешь перейти — скажи ему там, пусть перероет дело коммандера Никласа! Жизнью Чуи клянусь, что этот имперец мучил работников-вуки, поэтому я за них и вступился! А то, может, летал бы сейчас в "Чёрной эскадрилье" под началом самого Вейдера…"       "А я уже не хочу быть пилотом-истребителем, — признался Люк, угрюмо глядя на непочатый стакан кореллианского виски, который гостеприимный Хан поставил перед ним в кают-компании "Сокола". — Просто хочу корабли водить, хоть грузовозы обычные… Сидеть за приборами, не спешить никуда — и видеть впереди звёзды…"       "Да и мне, признаться, надоело уже в этой заварухе участвовать, — искренне ответил Хан и потупил глаза. Люк знал: в Лее всё дело, её контрабандисту бросать не хочется! — А тебе, кстати, повезло, Малыш. Не куксись, взгляни-ка на свою семейную историю с этой стороны! Если отец зовёт тебя с собой, то при желании будешь на мостике "Исполнителя" звёздами любоваться!.. Нет, мой "Сокол", конечно, лучше, но этот малютка тоже ничего… — снисходительно прибавил капитан потрёпанного грузовичка, именуя "малюткой" линкор длиной в девятнадцать километров.       "Да там тоже воевать нужно будет, за сражениями наблюдать. Не в магазин же на таком ездят…" — невесело пошутил Люк.       "Ну, шутить умеешь — значит, ещё не совсем пропал, — сделал вывод Хан. — А насчёт войны не горюй. Мне кажется, скоро она закончится: чуйка подсказывает. К добру ли, к худу ли для нас… Принцессе, конечно, хочется, чтобы к добру. Постараюсь и я для неё — если тот коротышка адмирал, что в Вейдера стрелял, ещё раньше не озвереет от войны вконец и не спустит на нас всю свою эскадру. От такого шалого чего хочешь жди…"

***

      Хан, само собой, тоже шутил — но его шутка оказалась пророческой.       — Да, ты убил полтора миллиона, юный Скайуокер, — охотно согласился Император, будто не замечая, какой болью отзываются в душе Люка его слова. — В тот миг ты уже ступил на Тёмную сторону, сам не заметив того! Ты прав: оставим в стороне изменника. Слова бесполезны, он уже труп — ведь лорд Вейдер поручился за это…       И поощряюще улыбнулся ученику, чувствуя, как тот старается сдержать в Силе обиду и гнев — гнев ситха, у которого отняли его собственность, и глупую обиду всё-таки доброго человека, который не хочет казнить подчинённого. Вейдер, подумалось Сидиусу, никогда не умел полностью прятать свои чувства. Вот и сейчас — стоит мрачной статуей, думая, что учителю невдомёк о затаённой на его счёт мести! Крепко же, видать, привязался к этому наглому крысёнышу Пиетту…       "Глупый, глупый ученик! — подумал Сидиус. — Каким был двадцать лет назад, таким остался. Но поработал хорошо, да и наследника перспективного заделал! Так что от долга казнить предателя самому я тебя, так и быть, избавлю. Ты до этого просто не доживёшь".       А сам он — вечный владыка ситхов, которому не нужно будет даже Правило Двух, — продолжит жить в новом теле, когда это окончательно угаснет. Даром, что ли, на Биссе ждут своего часа резервуары с десятком его безупречных молодых клонов? Да и фабрики мощнейшего оружия — звёздных суперразрушителей и печей-опустошителей миров — функционируют там же по-прежнему… Даже Вейдера он не брал с собой, отправляясь инспектировать Бисс. За состоянием клонов следят дроиды, запрограммированные на подчинение только Дарту Сидиусу. Кому его одолеть?!        И потому он с удовольствием истинного ценителя наблюдал, как насупившийся Люк хмуро уставился на неумолимого отца. Тот, безусловно, лгал, будто на самом деле готов убить полюбившегося офицера. Конечно же, не готов: Скайуокеры всегда жаждут побороть смерть! Но одновременно Вейдер понимает, что исполнить приказ ему всё-таки придётся — иначе под ударом окажется его сын. И вот эти-то ярость и отчаяние — настоящие. Приятно, думал Сидиус, вызывать эти эмоции у врагов! Бессильный гнев… невозможность защитить, даже если сохраняется шанс отомстить… Приятно, когда жертвы осознают, что впереди их не ждёт ничего — кроме окончательного краха!       — Но ведь и лорд Вейдер — тоже лишь мой слуга, — мягко продолжил Император, подмечая, что юный повстанец медленно и неуклонно приходит в ярость. — Главный твой противник — я! Ну же, мальчик… Ты ведь не дурак… Чтобы убить ранкора, ему стреляют в голову, а не в лапу. Здоровые лапы с острыми когтями у хищника ещё останутся, и он очень быстро докажет тебе твою ошибку… Порази голову — тело умрёт само!       Люк взглянул на него, точно молодой маластарский тигр. Скосил глаза на собственный меч, лежащий на подлокотнике кресла рядом со старческой рукой. Один призыв Силы, один замах — и…       Нет. Нельзя. Джедаи не убивают безоружных.       — А ещё коммандер Альянса… — меланхолично и расстроенно протянул Император. — Ни себя, ни других защитить не можешь…       И сказано это было с таким лицемерным сожалением, с таким нарочито фальшивым сочувствием, что у Люка в груди вскипела лава. Оборотившись было к обзорному экрану, он резко повернулся. Призвал меч. О, теперь в его руках вновь было оружие — и думало оно за хозяина! Живые и механические пальцы стиснули рукоять. Вспыхнул в полумраке светло-изумрудный клинок, взвился…       И натолкнулся, опускаясь, на алое лезвие отцовского меча. Оно сдержало удар, не дрогнув. Перед лицом Императора загудело сияющее перекрестье, два воина на несколько секунд застыли в молчании: один — непоколебимо-уверенный, второй — разъярённый, обиженный помехой… Дарт Сидиус, любуясь, засмеялся негромким, раскатисто-долгим смехом, и призрачные отголоски его торжества потонули в полутёмном зале.       Этот смех отрезвил было Люка. Юноша хмуро, почти неуверенно посмотрел на отца, готовый отказаться от схватки: ведь главная-то вина и вправду на Императоре! А им — обоим из рода Скайуокеров — драться незачем… Вейдер, уже приготовившись вторично испытать фехтовальные умения сына, под маской досадливо покосился на учителя. Вот есть же талант всё портить! Зачем хихикать в неподходящий момент? Сын от этого опять скис. Расшевеливай его теперь…       "Может, стоило сначала мастера проткнуть, а потом уж как-нибудь самому перевести Люка на Тёмную сторону? Что ж из меня за ситх-учитель, если я даже недоджедая во Тьму самостоятельно не свалю?"       Но, как говорится, "спасательную капсулу при эвакуации не меняют". Приходилось ехать по тому рельсу, который был проложен изначально. В конце концов, из них двоих политик и эстет — Сидиус. Ему виднее. Может, он как-то особенно эффектно придумал завершить эту драму… А то сам Вейдер, хоть и не очень об этом задумывался, никак не мог взять в толк, каким образом его игра в поддавки толкнёт Люка на Тёмную сторону.       Но прежде поддавков требовалось вообще заставить сына наступать всерьёз. Решив, видимо, что бездействие не поможет, тот начал неуверенную атаку. Вейдер лениво отбил. Люк парировал ответный несильный удар, попытался контратаковать — Вейдер не дал и сам притворился, будто намерен обратить его в отступление.       Скайуокерская кровь Люка взяла своё. В нём проснулся дух соперничества, заставив пойти вперёд. Решительно, но всё равно ещё без малейшего желания причинить боль (ну что ж, снисходительно подумал Вейдер, всему своё время: и Корусант не сразу строился), юноша повёл довольно грамотное наступление, комбинируя незатейливо-простой напор Шии-Чо с защитными движениями Соресу. Неплохо, неплохо, про себя оценил младший ситх. Но для победы всё равно лучше тяжеловесная, не дающая шанса на контратаку Джем Со… Или, если бы Люка начали гораздо раньше обучать связи с Силой и владению мечом, при его молодой подвижности можно было бы даже Джуйо — тому же Сидиусу, к примеру, она в спаррингах вполне компенсирует средний рост. На самом деле, уяснил Вейдер, для этой формы вовсе не обязательно быть Тёмным форсъюзером: да, она требует эмоций — но любых, лишь бы их контролировал рассудок. И обязательно — наслаждения схваткой! А вот этого у сына нет…       Ладно. Что выросло, то выросло. В конце концов, даже чисто оборонительная Соресу не делает бойца пацифистом и не означает его присутствия на Светлой стороне. Та же Дарт Занна — ученица Дарта Бэйна, основателя Правила Двух — специализировалась именно на этой форме фехтования. И? Опаснейший воин, к тому же ситхская колдунья! В решающем поединке сам Бэйн — всесокрушающий практик Джем Со — фехтовальную оборону Занны проломил, а вот с чарами её не сладил.       Этого Сидиус ученику не рассказывал. Вейдер по своей воле однажды слетал-таки с паломничеством на Коррибан — и, разумеется, как истинный бэйнит направился прямиком в гробницу Бэйна. Поругались, конечно (младшее поколение имело честь узнать, что в нынешнее время — не ситхи, а позорище), но обмен сведениями произвели… И Вейдер сделал неутешительный вывод, что ему самому мастер достался не из лучших. Изучать колдовство Занне посоветовал именно Бэйн (и это притом, что у него таких талантов не было — он ставил себя под удар!), чтобы ученица превзошла его и сразила в поединке…       А Дарт Сидиус? Чему особенному он научил Вейдера — вернее, чему вообще научил такому, что Вейдер не знал в бытность джедаем? Как преобразовывать ярость в силу, молодой рыцарь понял ещё на "Незримой длани" — спасибо совету самого же графа Дуку… Уже в который раз за сегодня, поймал себя на мысли Вейдер, ему вспоминается та дуэль — и её неправильный, бесславный больше для победителя конец.       Странно. Почему именно сейчас? Подумать ему, что ли, во время поединка не о чем?       Доказательством, что думать нужно и вправду не об этом, стал прицельный (хотя и не очень сильный) пинок в живот наверху лестницы. Пришлось сделать обратное сальто, чтобы не пересчитать спиной ступеньки. Сгруппировавшись при приземлении, Вейдер уже держал меч остриём вперёд, готовый встретить атаку. Но сын не спешил прыгать вниз. Вместо этого он… отключил меч.       Дарт Сидиус сокрушённо вздохнул.       "Можно привести банту к водопою, но невозможно заставить её пить", — вспомнил Вейдер пословицу родного Татуина. Но ситхи такой философии не придерживаются. Они скорее руководствуются принципом, который сформулировал давным-давно на далёкой планете другой галактики один генерал, успешно дослужившийся до императора: "Слово "невозможно" предназначено для словаря дураков!"       И потому последовал очередной виток театрального поединка, очередная бесполезная дискуссия на тему борьбы в душе имперского главкома (тут уж сын блефовал: конкретно сейчас борьбы не было) — и очередной перерыв, когда Вейдер, вместо того чтобы прыгать на находящегося выше противника, телекинетическим броском меча перерубил опорный столб конструкции. Та рухнула на нижний этаж зала вместе с Люком, подняв жуткий лязг и тучу пыли. Откуда взялась пыль в недавно построенном и якобы вычищенном до блеска помещении — неизвестно. Но вот на "Исполнителе", например, даже в коридорах такого бардака не было.       "А ведь молодец Пиетт! — заметил про себя Вейдер. — Сохранил мне корабль и флот. Как же, убью я такого адмирала, держи карман шире… Но вот приказ ваш, повелитель, чисто из принципа дословно исполню!"       И, отправляясь искать затаившегося на нижнем этаже Люка, коснулся левой стороны комбинезона на груди. Там, под плотной стёганой тканью, в незаметном кармашке лежал небольшой плоский предмет — хромированная дюрастальная пластинка размером где-то четыре на полтора дюйма. В верхнем ряду пластинки было три синих и три жёлтых квадратика, а в нижнем — три синих и три красных. Все будущие офицеры Империи заучивали накрепко, что это означает.       А игра с сыном в прятки — странные, неправильные прятки! — продлилась недолго. Будь Люк разведчиком, он, конечно, сообразил бы не выдавать своё местоположение ответами на провокации отца. Но тот, покладисто притворяясь слепоглухим, не шёл на звук. Да и даже если бы Люк мудро молчал, Вейдер не стал бы пробиваться через его маскировку Силы (вполне хорошую, кстати, если б не громкие мысли). Важно было не обнаружить сына — важно было раззадорить его.       И когда Вейдер прочёл в мыслях несчастного мальчишки, на какой струне можно сыграть, то даже с дыхания сбился — респиратор два цикла работал вхолостую. Разные бывают в жизни сюрпризы — как правило, не всегда приятные. Но чтобы эта упёртая фанатичка-демократка Лея Органа, нагло вравшая ему в глаза, что не видала никаких планов "Звезды Смерти"… чтобы эта девчонка, ввязавшаяся в авантюру и подведшая собственную планету… чтобы это — его дочь?!       "А с сыном-то мне ещё повезло, — понял Вейдер. — Ну, Кеноби, Бейл и Йода, удружили! Воспитали мне лапочку-дочку…"       И ещё мелькнула мысль, что Таркин был растяпа и раззява. Пальнул бы по Явину-IV хоть на миг раньше, чем торпеда в шахту попала, — так не было бы теперь у главкома проблемы… Не скажешь же дурище: "Я тебя породил, я тебя и убью!" Во-первых, пóшло и банально. Во-вторых, порождает не только отец, но и мать, так что логика у подобного утверждения хромает. А уж политики-то знают, как воспользоваться каждой явной или скрытой нелогичностью в речи врага!       Но какой-никакой, а рычаг давления из этой милейшей девицы получался. Да и опять же — ситхи своим не разбрасываются. Поэтому Вейдер (искренне надеясь, впрочем, что не придётся приводить угрозу в исполнение) завершил короткий монолог об обнаруженной дочери предположением-обещанием — и в чернильно-синей тьме нижнего этажа гулкий механический бас прозвучал особенно мрачно:       — Если ты не перейдёшь на Тёмную сторону — тогда, возможно, она перейдёт!       — Не-е-ет! — с криком, похожим на рычанье раненой пантеры, выскочил из укрытия Люк и бросился в безоглядную атаку.       Джем Со, оказалось, он тоже знал и даже несколько преуспел в этой форме. Конечно, ему всё равно недоставало опыта, который за такое же время — три с небольшим военных года — приобрёл когда-то его отец… Но вины Люка в том не было: генералу Скайуокеру противники-мечники встречались не в пример чаще. Стоило быть снисходительным к успехам юности — и уж у собственного-то ребёнка замечать их раньше, чем неудачи.       И поэтому Вейдер покладисто пятился, с удовлетворением отмечая каждый ловкий удар Люка, а порой с учительской цепкостью подмечая, что всё-таки ещё есть над чем работать. Ему не было страшно — разве может быть страшно, когда фехтуешь с собственным сыном? Вейдер был счастлив, что его противник — его наследник! какое гордое слово! — наконец начинает реализовывать свой потенциал. Вот бы ещё эту энергию да в Тёмное русло…       Ну да не всё сразу. Он тоже пал во Тьму не на "Незримой длани", когда преобразовал гнев в силу. Даже, наверное, не в тот момент, когда честно проигравшего Дуку обезглавил по воле Сидиуса. Нехорошо тогда всё-таки получилось — некрасиво как-то… Справедливо, но всё равно нехорошо. Достойный противник заслуживает или судебного приговора, или уж гибели одновременно с потерей оружия…       А там не пойми что получилось. Неясно даже, то ли пленника убил, то ли нет! То ли военным преступником стал, то ли просто повёл себя как слабовольный дурак. И сам почему-то не догадался спросить, сдаётся ли Дуку, и старый граф всё это время принципиально молчал…       А ведь издёрганный, ещё нервный после тяжёлой дуэли Энакин (не дал ему канцлер даже отдышаться, сразу убить приказав) затем и прикончил графа, чтобы скорее от непривычного выбора, от морального напряжения избавиться. И злился на жертву перед ударом именно за покорность. Он ведь пощадил бы — с облегчением, с радостью пощадил бы, достаточно было Дуку сказать лишь короткое "Стой!" Но поверженный ситх гордо предоставил ему выбирать самому. И Энакин убил спеша, потому что не хотел убивать, а эти двое — заставили, как сговорились!       И голос у Палпатина тогда был такой непривычный, каркающий… Хозяйский. Наверное, ещё и потому Энакин казнил графа, что рабское прошлое от таких интонаций в памяти всплыло. Вызвать неудовольствие сильного побоялся. Куда как проще: выполнил распоряжение — и живи спокойно…       А вот нет, не всегда потом жить спокойно получается.       Хатт побери, да что за наваждение! В который раз за сегодня смерть Дуку вспоминается. Эта непонятная назойливость становилась уже почти смешна.       Они пересекли узкий, огороженный перилами мостик над шахтой реактора. Вейдер споткнулся (он уж и забыл, когда с ним это в последний раз случалось в бою) и, блокируя очередную атаку Люка, упал навзничь: кинетическая энергия удара оказалась слишком велика. В падении облокотившись правой рукой на перила, он просто заслонился мечом, не рискуя целить по ногам сына, чтобы не искалечить его опять.       А Люк — сейчас в нём не осталось ни тени боевого изящества, лишь боль и уродующая ярость — даже не стал искать, куда бы ловчее ударить. Он… принялся бить по отцовскому клинку своим. Сплеча, в одно и то же место. Грубо и тупо, как топором. Вейдер смотрел на сына сквозь линзы маски… и вдруг понял, что отчего-то не хочет видеть его таким.       Лезвия пружинили. Где-то на седьмом или восьмом ударе (видно, от гнева временно отказал рассудок) Люк догадался, что бить лучше не по оружию. И Вейдер вспомнил уже дуэль на Джеонозисе, когда полоса обжигающей плазмы рассекла ему правую руку сразу в двух местах: повыше запястья и по середину плеча — аккурат в том же месте, где двадцать шесть лет назад безжалостно ударил алый клинок графа Дуку.       Рука исчезла в бездонной шахте вместе с мечом и куском перил. Вейдер, оглушённый болью (а ведь, казалось, можно было и привыкнуть за столько лет!), повалился на спину. Люк — встрёпанный, на лице блестят крупные капли пота — приставил изумрудно-сияющий меч к его нагруднику, тяжело дыша.       Раздался тихий смех Императора. Сдержанно аплодируя сухими ладонями, тот чёрной тенью неторопливо сходил по той самой лестнице, с которой юноша спихнул отца. Вейдеру вдруг подумалось, что точно так же — негромко, ласково — Сидиус смеялся на "Незримой длани", когда потерявший обе кисти Дуку от боли упал на колени. Сидиус смеялся, хваля победителя — Энакина Скайуокера… А потом, продолжая улыбаться, лениво приказал ему, как отмахнулся: "Убей!"       Вейдер ещё не успел понять, что всё-таки означают эти настойчивые воспоминания — и почему вдруг сердце сжалось именно сейчас, именно от этого старческого смеха… Остановившись у подножия лестницы, старший ситх глубоким, воркующим голосом принялся поздравлять Люка:       — Хорошо-о… Ненависть сделала тебя могучим. Теперь исполни предначертанное! Останься со мной вместо своего отца!       "Вместо?" — мысленно повторил удивлённый Вейдер.       И тут в одночасье понял всё.       Не вместе. Вместо.       Такие похожие слова — и такая дьявольская разница…       Страшно по-прежнему не было. То ли отвык получеловек Вейдер бояться собственной смерти, то ли все прочие чувства заглушила неизбывная обида.       Вновь — на этот раз как товарища по несчастью, как соседа по плахе — вспомнил он Дуку, тяжело дышавшего, переводившего неверящий, потрясённый взор с Палпатина на него. Вспомнил, что ещё тогда удивился глубокой горечи, ясно читавшейся в глазах седовласого воина (тёмно-карих, а не чёрных, только в те мгновения разглядел вдруг Энакин). Почуял как-то сразу: не-ет, это не ужас гибели! И даже не шок от проигрыша мальчишке… На вид-то похоже, да в Силе не так! Удивился мельком, что горечь, а не страх, — но не догадался, почему. Ударил — и разом, разом оборвал неведомые ему, лишь подспудно ощущаемые муки врага… потешил друга… Вот только легче от этого не стало.       Глупый, несчастный мальчик… не знающий, что родился в династии палачей! Постепенно-то привыкаешь, приедается — но первая-то казнь?! Палачей вообще спрашивают, хочется ли им быть палачами? Не охотников за головами (хочу — возьму, хочу — не возьму заказ), а именно палачей?       Всё это чувствовал молодой рыцарь Скайуокер уже тогда, только выразить не мог. Как у животного — плохо, погано, паршиво тебе, но вот отчего конкретно-то? Да и не до того на гибнущем крейсере было…       А потом — тем более не до того. Стал новым учеником коварного Сидиуса, назубок заучил Правило Двух — там говорилось, что ученик рано или поздно выступает против учителя… И даже не обдумал до конца, что с прежним-то учеником Сидиус не дрался, а натравил на него очередного кандидата в аппрентисы — его самого, Энакина Скайуокера! Натравил молодого на старого… Натравил того, кто ещё только раскрывал свой потенциал, на уже раскрывшегося полностью…       А ведь бесстрашный Дуку, всегда начинавший дуэль улыбкой, и в том поединке считал себя по-прежнему сильнее юного Энакина — и точно так же Вейдер сегодня считал себя сильнее Люка!       "Ну не может же история настолько повторяться", — тоскливо подумал младший ситх. Хотя уже знал: с Дартом Сидиусом, с тем, кто сам гордо и властно творит историю, — может! И кого винить, что сам оказался глухим слепцом? Уж точно не одного только Сидиуса…       Именно поэтому Вейдер даже не попытался оттолкнуть сына Силой, хотя первый шок уже прошёл, а с болевым он научился справляться. В своём поражении, в своей грядущей гибели — а если приговорил Сидиус, в ней не стоило сомневаться, — Дарт Вейдер, палач Дарта Тирануса, был виновен исключительно сам. А закон жизни прост: стал недостаточно приспособлен, чтобы выживать дальше? Умри.       Наверное, поэтому и Дуку уступил ему место у трона Палпатина. "Эх, граф… Вот вам, наверное, смешно сейчас…"       — Убей! — велел Император. Уже по-старчески скрипуче, но всё так так же резко, как когда-то — на "Незримой длани". Только тогда Вейдер слышал эту фразу в качестве палача, а сейчас — сам будучи приговорён. Неотвратимо, но каждый раз так неожиданно поворачивается колесо судьбы…       Он не сопротивлялся ещё и потому, что ситхов обязательно должно быть двое: учитель и его ученик. Его, Вейдера, место должен занять его же сын? Значит, пусть занимает! Вейдер готов был отдать жизнь и даже поступиться оскорблённой честью, лишь бы не рухнул Орден ситхов — не такая судьба должна ждать последователей Дарта Бэйна, целое тысячелетие терпеливо ждавших в тени… Они жаждали победы — и, в отличие от джедаев, сделали для неё всё возможное. И невозможное — наполовину. Именно этим (а другого не признаёт война) ситхи заслужили победу, как заслуживает упорно тренировавшийся мечник, как заслуживает любой солдат и офицер, не настроенный проиграть! Плоды победы нужно сберечь любой ценой. Значит — умереть, когда это необходимо.       Он приготовился к боли от раскалённого клинка, входящего в грудь.       Но ожидание смертельного удара что-то затягивалось. Вейдер взглянул на Люка — тот смотрел на обрубок правой руки побеждённого. На культю, в которой сквозь живое мясо торчали синие и красные проводки, соединявшие протез с плотью. А потом — так же сосредоточенно, но с затаённым ужасом и отвращением — юноша перевёл взгляд на собственный протез, подобно отцовскому затянутый в чёрную перчатку. Всмотрелся в него пристально, словно запоминая лицо врага…       И, разворачиваясь к Императору, деактивировал меч.       — Вы потерпели неудачу, Ваше Величество! — сказал он ровным и чистым голосом. — Я джедай. Такой же, каким был мой отец.       А затем волевым движением отшвырнул оружие далеко в сторону, и оно прозвенело по дюрастальному полу.       "Такими, как ты, мальчик, джедаи последних лет Республики уже не были. В том числе и я", — растроганно подумал Вейдер, из уважения простив сыну наконец эту веру, будто и в ситхской душе старшего Скайуокера оставалось что-то именно джедайское. Светлое — может быть. Но именно потому, что семья оставалась Энакину дорога, джедаем-то он сейчас и не был!       И он чуть не засмеялся от счастья. Оттого, что сын оказался лучше его, оттого, что прошлые джедаи — те, которые сами себе запрещали иметь семью и любить, покоряясь Кодексу, — всё-таки безвозвратно канули в небытие.       Но веселье вмиг смыло холодной волной ужаса, когда Вейдер понял, что и кому Люк столь безрассудно сказал. И — что сделал. Впрочем, не то чтобы против гнева Дарта Сидиуса меч смог бы помочь юному недоучке…       Канцлер Палпатин на "Незримой длани" мог простить непокорство: необходимо было тогда ещё прятать свою ситхскую сущность. Но Сидиус, достигший высшей власти, не должен был скрываться ни от кого. А это значило, что Люк своим милосердием только что приговорил сам себя.       "Это мой сын!" — мысленно воскликнул Вейдер, понимая, что обязан грудью защищать пусть непутёвого, но всё же родного человека. Однако память о необоримой Силе Императора, о молниях, перед которыми взрывозащитный костюм был не прочнее соломы (а дыхательная система вовсе беззащитна), удерживала его от того, чтобы встать наперекор боли и накатившей слабости. Встать — и сказать Сидиусу только три слова: "Не трогай его".       А Сидиус, с исказившимся ещё больше от ярости лицом, секунды две не произносил ни слова. Он сразу ощутил великую, роковую непреклонность Люка — и понял, что эту битву действительно проиграл. Но победу в войне он не отдавал никому и никогда. А потому даже не очень был раздосадован, признавая, что перспективного юношу придётся уничтожить. В конце концов, после смерти дряхлого тела дух сохранится в Силе — и собственные молодые клоны давно уже ждут на Биссе!       — Если не станешь моим слугой, — внушительно прошипел он, — ты будешь уничтожен!       Молодой рыцарь смотрел в ответ чуть хмуро, но прямо и бесстрашно. (На краткую долю секунды Палпатин почти восхитился им — почти всерьёз задумался, не помиловать ли за смелость!) Конечно, коммандер Скайуокер не догадывался, что его ждёт. Наверное, решил, что с обычными формальностями приговорят к смертной казни через обезглавливание или расстрел… Признаться, не самая неприятная смерть. Даже почти хорошая, почти лестная! Ведь расстреливают и полководцев, рубят головы и королям…       А Сидиус не любил, чтобы его жертва видела в смерти хоть что-то приятное. Физически или морально — а лучше и так и эдак — жертва должна мучиться! Забыв про учительскую честность отца-основателя Ордена бэйнитов, Император забыл и о том, что Дарт Бэйн как раз считал глупостью убийство ради убийства и пытку ради пытки.       Невозвратный миг сомнений прошёл, словно его и не было. Дарт Сидиус вскинул руки. Злые, тяжёлые густо-фиолетовые молнии сорвались с его пальцев — и, тараном ударив в стройную, хрупкую фигуру, свалили юношу наземь. Но этот натиск не был смертельным — не был даже пыточным, ибо длился только секунду. Он всего лишь ошеломил Люка, и тот ещё смог приподняться, опираясь на какую-то дюрастальную тумбу.       Сидиусу нравилось видеть, как запоздалый страх постепенно и неуклонно проявляется в синих глазах. Да, теперь дерзкий мальчишка начал понимать, на кого пошёл… перед кем так пафосно и так глупо остался безоружным… Но — поздно. Поздно!       — А теперь, юный Скайуокер, ты умрёшь, — отечески ласково сообщил Сидиус. И дал себе волю.       Но не прикончил первым же ударом — хотя мог. Это было бы скучно: Сидиус любил убивать не сразу. Вторично сбив Люка Скайуокера на пол, молнии Силы в сей раз хлестали бешено и страшно, змеями оплетали тонкую фигуру, прожигая её током от ног до мозга, терзая, пронизывая все клеточки плоти и костей, постепенно увеличивая разряд… От безумной боли юноша кричал, кричал, почти срывая голос, — кричал, доставляя бесноватому ситху дикое наслаждение. Кричал — уже не джедай, не коммандер Альянса, а простой ребёнок, которого медленно мучат до смерти… Кричал, по-детски же веря в чудо — моля о помощи тяжело поднявшегося и вставшего рядом с повелителем Вейдера:       — Отец!.. Помоги!..       А Вейдер стоял, не в силах выбрать. Вбитый годами полустрах-полупреклонение перед мощью Сидиуса, привычка подчиняться ему, бесчеловечный вывод, что как ситх Люк всё-таки будет бесполезен, — вот что лежало на одной чаше весов. А на другой — ситхское же и просто человеческое понимание: это его сына пытают! На его сына посмел поднять руку чужой! Его плоть и кровь умирает перед безликими визорами чёрной маски! Дарт Вейдер чувствовал, что обе эти силы раздирают его сердце изнутри. И не знал, что предпочесть.       …Мелькнула подленькая, трусливая мыслишка: не вмешиваться. Не произносить ни слова, не делать ни движения — просто стоять и ждать, пока наивный, глупый, добрый мальчик навеки затихнет под молниями Силы. Ведь есть же ещё дочь — да, пускай Органа, пускай фанатичка демократии, но её упрямство будет гораздо удобнее для перехода на Тёмную сторону! Осталось лишь чуть-чуть подождать — и выбирать станет просто не из кого…       И как наяву представилось вдруг бледное лицо маленького адмирала Пиетта. Плотно сжатые губы, не удостаивающие даже произнести гневные слова… Светло-карие глаза, полные бесконечного презрения, какое имеющий гордость человек до смерти не забудет — ибо поймёт, что только эту награду за всю свою жизнь и заслужил! Храбр тот, кто один бьётся с двумя, тремя, четырьмя мечниками… храбр тот, кто идёт со световым клинком на легион дроидов… Однако если этот смельчак не способен защитить своё от сильных врагов, если он и не решается даже попробовать, — нет у него ни на йоту отваги!       Многими прозвищами награждали юного генерала Скайуокера, многими прозвищами обзавёлся и главком Вейдер… У первого они были светлые и радостные. У второго — в основном мрачные, устрашающие. Быть может, величали Вейдера за глаза и подлецом — признаться, не совсем безосновательно, понимал он. Но одно оставалось неизменно: ни Энакина Скайуокера, "Героя без страха", ни Дарта Вейдера никто и никогда не мог бы назвать трусом!       "И не назовут", — сказал он себе. И не знал, кто говорит в нём сейчас: Вейдер или Скайуокер.       Он осторожно заступил Сидиусу за спину. Тот не обернулся — пожалуй, и не заметил, едва ли не забыл о существовании ученика! Безумный Император смотрел только вперёд, видел только одно — умиравшего под его молниями юношу, слишком доброго, чтобы жить. И, с исказившимся лицом, наслаждался этим — так, как могут наслаждаться только никого и ничего не любящие люди. Никого… кроме себя самого. Ничего… кроме власти ради самой власти.       Такие люди не имеют ни прошлого, ни будущего. И, подсознательно чуя это, боятся потерять настоящее — единственное, что у них остаётся! Но порой и они наслаждаются настоящим настолько, что забывают даже о страхе смерти… И вот тогда она приходит к ним.       У Вейдера не было оружия. Не было даже правой руки. Он подумал, что стоило бы свалить бесноватого ситха ударом кулака — если не наповал, то хотя бы оглушить, чтобы потом сломать сапогом шею. Но Сидиус может почувствовать колебание воздуха… может обернуться, отшатнуться, и удар придётся впустую, на плечо… А второго шанса не будет. Такие, как Сидиус, слишком трусливы, чтобы его давать. И скаредны, как неймодианцы, — невыносимо боятся продешевить, отдав свою жизнь за что бы то ни было.       А Вейдер не боялся. Ради мамы ли, ради Падме, ради Империи, ради сына — он всегда жил ради других. Не мог иначе. И потому, отлично понимая, что Дарт Сидиус успеет перенаправить молнии и утащит его за собой, — понимая, что умрёт задыхаясь (как иронично!), он уже приготовился схватить врага уцелевшей левой рукой, чтобы, до последнего не давая вырваться, швырнуть в реакторную шахту…       …как вдруг чьи-то тонкие, но сильные пальцы мягко удержали его за плечо — и тут же чья-то рука сунула ему в ладонь рукоять меча. Протез привычно сомкнулся на оружии: Вейдер мгновенно понял, что в придачу ему дарована и жизнь! Помощи уж точно было ждать неоткуда, и потому он — чувствуя, что Люк ещё продержится, — повернул голову, чтобы взглянуть на спасителя.       Бок о бок с ним, возникнув неизвестно откуда, стоял смутно знакомый воин лет тридцати — тридцати пяти. Худощавый, с угольно-чёрными гладкими волосами, с бледным, по-своему красивым аристократическим длинным лицом, высокий и прямой… Взор тёмно-карих, почти чёрных глаз был суров, как у судьи. И Энакину опять вспомнилась "Незримая длань", точно такой же взгляд человека, только обречённого на смерть… и та самая изогнутая рукоять чужого меча, которую сейчас вновь почувствовали пальцы.       Дуку!       Да, помолодевший — мёртвый ли, живой ли, — это был граф Серенно. Впервые, на миг обнажив белые зубы в столь знакомой звероватой улыбке, он смотрел на бывшего врага — на своего невольного палача — как союзник. Как собрат. Как соратник в запоздалом, но отнюдь не заблудившемся возмездии.       И Вейдер, как мальчишка, под маской ответил шалой улыбкой от уха до уха, направляя эмиттер в спину Сидиуса и второй раз в жизни нажимая именно эту кнопку активации. Да… да, ситх побери! И Энакина, и самого Дуку рубил алый графский меч в войне, развязанной Дартом Сидиусом, — и рано или поздно должен был обратиться на него самого.       Как механическая кукла, у которой на полдвижении кончился заряд, Сидиус застыл с нелепо поднятыми руками. С них больше не срывались густо-фиолетовые молнии, чтобы добить ещё дышавшего молодого джедая… С искривлённым от боли уродливым лицом Император стоял и непонимающе, неверяще смотрел на лезвие ситхского цвета крови, высунувшееся у него из груди. Но раны в сердце не всегда приводят к мгновенной смерти: он ещё смог проследить, как лезвие нарочно медленно уползло назад, — и, шатаясь, смог обернуться. Увидел — и с почти суеверным ужасом признал специально просвечивавшего, улыбавшегося красавца графа…       И, как когда-то собственное палпатиновское "Убей!", в ответ раздалось насмешливо-беспощадное:       — Ваши клоны на Биссе уничтожены, владыка. А в Силе вас ждут.       Рот Сидиуса раскрылся в беззвучном крике ярости. Император вскинул упавшие было руки в последнем усилии, целясь в упор сам не зная в кого… Но алый меч в руке Вейдера и зелёный джедайский, подобранный наблюдавшим всю схватку призраком, легко и изящно отсекли ему кисти раньше, чем молнии сорвались с них. Отсекли — и вытянулись вперёд, ловя на клинки повалившегося ничком Сидиуса. На его лице навек застыло выражение злобы, обиды и ужаса. Он успел осознать последние слова Дуку — и понял, что умирает окончательно.       Вейдер и Дуку, не сговариваясь, одинаково брезгливо столкнули с рукоятей тело — уродливую оболочку духа, иссушенного не столько страстями и Тёмной стороной, сколько безраздельным и (как ни парадоксально это для ситха!) бесстрастным эгоизмом. Деактивировали мечи. Церемонно поклонились друг другу. А потом призрак, небрежно бросив рукоять собиравшему себя в кучку Люку, исчез. И тотчас в Силе закипела незримая, но страшная борьба — словно сразу несколько гончих с оскаленными клыками бросились на зверя, стремясь здесь и сейчас покончить с ним.       Вейдер и Люк отчётливо слышали всё: страх, ярость и отчаяние загнанного Сидиуса, ровную сосредоточенность одних его преследователей, более Светлых, и бурно-мрачную решимость других. Те, последние, били тяжелее и рвали злее… Но при этом ситхом был лишь один — Дуку, он же Дарт Тиранус.       И Вейдер, почти сразу признав его лёд и пламя (как и ауру первых двух — Кеноби и Йоды, — похожую на прудовую и болотную воду), с изумлением понял вдруг, кто вместе с графом так бешено нападает на Сидиуса: Квай-Гон Джинн, всегда шедший наперекор Совету джедаев, — и… глава этого Совета, Мейс Винду! Первый был мятежным, но добрым и светлым. Второй же — балансировал на грани Тьмы, но жил и умер невыносимым ортодоксом… А сейчас — и Джинн, и Винду отпустили себя, да так, что не приведи Великая!       В Силе запахло грядущим Штормом: Дарт Сидиус не собирался гибнуть даром. Но Йода с Кеноби — даже от этих ханжей-кукловодов, признал Вейдер, есть польза, — схватили вырывающегося врага, как клещами. А Дуку со своим бывшим падаваном и Мейсом Винду ринулись в последнюю сокрушительную атаку. И (ощутив это, Вейдер даже поморщился под маской) все вместе без огляда на свою ситхскую или джедайскую принадлежность разорвали Сидиуса в клочки, как крайт-дракон — банту.       А потом Дуку появился вновь. Заметно более просвечивающий, с растрёпанной, совершенно не по-графски вставшей дыбом шевелюрой и лихорадочно блестящими глазами, в искрящемся от последствий схватки плаще… Но теперь он торжествующе улыбался, обнажая в тигрином оскале безупречные резцы и ровные клыки. В старости не было заметно, весело подумал Вейдер, а в молодости после победы граф Дуку наверняка всегда чем-то напоминал вампира, выигравшего рукопашный бой с охотником.       "Вампир" требовательно протянул руку, и Вейдер с молчаливым кивком благодарности вернул ему меч. У него не было собственного оружия — однако он знал, что не имел теперь на бывший трофей никаких прав. Выронил его тогда из онемевших пальцев, но подхватил Силой — и осторожно положил чуть поодаль от обезглавленного тела хозяина…       А вот его второй световой меч Кеноби после победы на Мустафаре забрал. Даже смерти изрубленного, сползающего в лаву противника не дождался… на его глазах рукоять отключенную поднял и унёс… На "Незримой" было грустно, а там — обидно. Осмысляя роковое поражение, Вейдер однажды понял, что чувствовал и Дуку при виде своего великолепного клинка в руке победителя.       И почему вспоминаются былые неприятности как раз в час триумфа? Или отвык он, Вейдер, от счастья? Радоваться победе надо! Сломалось окровавленное колесо, истощилось терпение Великой! Погибшие собратья, забыв все свары, пришли на помощь живым — и наконец был уничтожен тот, кто на свете и так непростительно долго засиделся.       Мысли Вейдера вновь возвратились к орудию справедливости, которое Дуку, в очередной раз попирая законы физики, успел вернуть на вполне себе материальный пояс.       Как граф, будучи уже только духом, спас свой меч от пожара? Как вообще научился становиться таким призраком, который способен на воплощение — пусть и временное — без клонированного тела? Да уж наверное, было время… не дурью маялся такой человек все свои восемьдесят с чем-то лет… А вот он, Энакин Скайуокер, лорд ситхов Дарт Вейдер, сорок шестой год на свете живёт — и именно тогда, когда он должен всех спасать, его-то всем спасать и приходится! От явной, но столь вязкой и зачаровывающей лжи Сидиуса… от самопожертвования…       Возвращая главкома к реальности, где "Звезде Смерти" грозила смертельная опасность, в кармане пискнул комлинк.