Глава 1. Не героическая история

Ангар Красного Фонтана ночью был не местом, а состоянием. Состоянием пустоты, нарушаемой эхом далёких чисток систем и гулом энергорешёток под потолком. Воздух, днём пропахший озоном и потом, сейчас остыл, отяжелел запахами смазочных масел, старой пыли и тихой ржавчины. В самом углу, в луже жёлтого света от переносной лампы, стоял «Ястреб». Не корабль – кристаллизованная ярость, потрёпанное продолжение нервной системы своего хозяина. На боку, рядом со стёртой до металла вмятиной, висела незакреплённая панель. Ривен сидел на корточках перед зияющим нутром, одной рукой ворочая стабилизатор потока, другой поднося к губам поцарапанную термокружку. Кофе внутри был густой, чёрный и горький, как его собственные мысли. Он уже шесть часов копался в проводке. Не потому что надо – потому что не мог остановиться. Руки должны были работать. Мозг – быть занятым конкретной, простой хуйнёй: вот провод, вот контакт, вот обугленная изоляция, которую надо срезать и заменить. «Сраный предохранитель… Опять плавится. На хера ставить деталь на три ампера меньше положенного? Экономили, ублюдки…» Мысли текли мутным, но привычным потоком. Внутренний монолог, непрекращающийся ни на секунду. Шёпот ярости, направленный на неодушевлённые предметы – самое безопасное, что у него было. Он дёрнул провод, почувствовал, как острый край панели резанул его по костяшкам указательного пальца. Неглубоко, но до крови. – А, сука! – вырвалось у него громко, эхом раскатившись по пустому ангару. Он сунул палец в рот, почувствовав знакомый металлический привкус, и пнул лежащий рядом монтажный пистолет. Тот звякнул и покатился в темноту. Тишина, нарушенная этим звуком, снова сгустилась, стала давящей. Он замер, прислушиваясь не к внешним шумам, а к внутренним. К тому месту в груди, где под футболкой холодным пятном лежал кулон Аниса. Не было шёпота. Не было давления. Была только гулкая, неестественная тишина в собственной голове. Тишина, которую он не мог заполнить ни кофе, ни работой, ни даже болью. «Тяжёлое затишье». Плохое название, но точное. Как будто все мускулы постоянно напряжены для удара, который нельзя нанести. Он с силой выдохнул, вынул окровавленный палец изо рта, потянулся за тряпкой. В этот момент с края света, за пределами круга от лампы, раздался шорох шагов. Не скрытных, но неуверенных. Ривен не обернулся. Взгляд его, острый и пустой, остался на пучке проводов. Но все мышцы спины, плеч, рук мгновенно перешли в иное состояние – не расслабленности, а готовности. Холодный, безэмоциональный расчёт. – Я знал, что ты не спишь, – тихий, хрипловатый голос нарушил тишину. Ривен медленно, с преувеличенной усталостью, повернул голову. На краю света стоял Набу. В простых серых тренировочных штанах и свободной майке. Он выглядел… восстановленным. Физически. Кожа уже не была смертельно бледной, движения уверенными. Но глаза. В глазах стояла та же бессонница, что грызла Ривена изнутри. Только в его случае она была не пустой, а переполненной. Переполненной образами, вопросами, ужасом. – А ты что здесь делаешь? – голос Ривена прозвучал сипло, будто он давно не использовал его для человеческой речи. – Привидениям спать положено. Набу улыбнулся. Он сделал несколько шагов вперёд, в свет. Его взгляд скользнул по рваной панели, по пятнам масла на руках Ривен, по его лицу – осунувшемуся, с резкими синими тенями под глазами, похожим на череп, подсвеченный жёлтым фонарём. – Не спится, – просто сказал Набу. – Врачи говорят, тело уже в норме. А вот сон… не приходит. Лежишь и думаешь. – Думать – вредно, – буркнул Ривен, возвращаясь к проводам. Он снова взял пистолет, щёлкнул им, будто проверяя. «Он пришёл. Зачем? Упрекнуть? Поблагодарить? Оба варианта – дерьмо.» – А ты что думаешь? – Набу присел на ящик неподалёку, не входя в личное пространство Ривен, но и не оставаясь вдали. – Когда вот так… чинишь. Ривен фыркнул. Короткий, сухой звук. – Думаю, какая вот эта срань в моих руках конкретно этот корабль, и где бы стащить на него некондиционный конденсатор, потому что новый мне не по карману. Думаю, что болт номер три надо бы докрутить. Думаю, что кофе остыл. Он солгал. И они оба это знали. Он думал о том, как неестественно тихо в голове. Думал о том, как бинты на запястьях Музы, когда он видел её днём, были свежими, белыми. Думал о том, что холод кулона на груди – это плата, это временное решение. Набу смотрел на его спину, на растянувшуюся на лопатках ткань старой футболки, на следы старых шрамов, угадывающиеся сквозь неё. – Мне снится, – начал Набу, и голос его дрогнул, – что я всё ещё там. В темноте. А потом… появляется свет. Но он не тёплый. Он… зелёный, колючий. И он не вытягивает. Он врывается. Вырывает. С корнем. Ривен замер. Его пальцы, держащие два провода, сцепились так, что побелели костяшки. Порез снова выступил кровью. – Это не сон, – прошипел он, не оборачиваясь. – Это память тела. Оно помнит то, чему не должно было случиться. Пройдёт. – А у тебя пройдёт? – вопрос прозвучал не как обвинение, а с какой-то жуткой, отчаянной искренностью. Как если бы врач, сам находясь в агонии, спрашивал у такого же больного о симптомах. Ривен резко встал. Его движения были резкими, скованными. Он отвернулся от корабля, упираясь руками в стол с инструментами, спиной к Набу. Широкие плечи напряглись. – У меня не было клинической смерти, Набу. У меня было… – он искал слово, выплюнул: – это... это просто новый сюжетный поворот. Так что не сравнивай. Твой кошмар закончился. Мой просто сменил передачу. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой. Не пустой, а густой, как смола. Наполненной невысказанным. – Почему ты это сделал? – наконец спросил Набу, и в его голосе было всё: и благодарность, и ужас, и неподдельная жажда понять. – Ты же знал, чем это… чем это пахнет. Знаешь всегда. Зачем лезть в это снова? Ради Лейлы? Ради меня? Или… Ривен обернулся. Его лицо в контровом свете лампы было почти безжизненной маской. Только глаза – уставшие, человечные, в этой секунде без привычной пустоты или остроты – смотрели прямо на Набу. – Не заливай, – отрезал он тихо. – Ты знаешь почему. Они смотрели друг на друга. Выживший и тот, кто никогда не знал, что такое покой. Набу видел в этом взгляде не героя, не монстра. Он видел живую боевую травму, застрявшую в фазе «тяжёлого затишья». Вину, которая стала фундаментом личности. – Расскажи, – неожиданно для себя сказал Набу. – Не про это. Про… раньше. Про то, с чего это началось. Ривен замер. Он медленно потянулся к термокружке, сделал большой глоток холодного, горького кофе. Поставил её со стуком. – Тебе не понравится, – предупредил он глухо. – Мне уже ничего не нравится, – ответил Набу, и в его словах прозвучала первая, горькая тень чего-то, отдалённо напоминающего понимание. – Но я хочу это услышать. Ривен взглянул на свой корабль – стальную раковину, продолжение своей психики. Потом на свои руки в масле и крови. Кулон на груди холодно отозвался лёгким, едва ощутимым импульсом – напоминанием о долге. «С чего всё началось?» – эхом отозвалось в той тишине, что была у него в голове. Он кивнул, коротко, один раз. – Ладно. Он пнул ящик с инструментами в сторону Набу. – Садись. История дерьмовая и длинная. А кофе… кофе я сейчас новую порцию сделаю. Будет ещё гаже. Он повернулся к небольшому устройству, на котором стоял закопчённый кофейник. Его движения были механическими. Он давал себе время. Время собрать мысли, которые обычно гнал прочь. Время решить, с какого конца начать разматывать клубок своего прошлого, который пах не романтикой приключений, а дешёвым самогоном, страхом и первой, холодной, совсем негероической кровью. Ночь за стенами ангара была бездонной. А в круге жёлтого света под металлическим боком «Ястреба» начиналась исповедь, за которую не дают отпущения грехов. Только понимание цены. Ривен молча отвернулся к небольшой раковине, вделанной в стену ангара среди таких же заброшенных отсеков. Открыл тугой кран, и с шипением ударила струя технической воды. Он подставил ладони под поток. Вода смешала кровь с маслом и грязью, потекая ржавыми ручьями в слив. Он тер руки, пока кожа не стала розовой и стянутой от холода, но ощущение липкой плёнки, казалось, осталось где-то глубже, под кожей. Всегда эта грязь. Как будто она изнутри. Он вытер ладони о брюки, подошёл к устройству, где уже шёл пар из носика старого, почерневшего чайника. Рядом, на ящике, лежала пачка сигарет – не дешёвые, а плотные, в тёмно-синей бумаге, с тонким серебристым шрифтом "Colossus". Он вытащил одну, закурил, сделав первую глубокую затяжку. Дым, едкий и древесный, смешался с запахом кофе и масла. Он достал вторую кружку – такую же потрёпанную, как его собственная, вытер её краем куртки, налил туда кипятка и черный ароматный кофе. – На, – он протянул кружку Набу, затем поставил между ними жестяную банку, где вместо сахара лежали серые, невзрачные кубики концентрированной глюкозы. – Сахар, если хочешь сладкой жизни. Хотя тебе, по идее, и так должно хватать. Набу принял кружку, кивнув. Пар поднялся двумя струйками в холодный воздух. Он отодвинул ящик с инструментами ногой, придвинул другой, потрескавшийся от времени, и опустился на него с тихим стоном усталости. Между ними возникло подобие стола. Пространство для разговора. Баррикада, за которой можно было укрыться. – Куришь? – Ривен протянул пачку. Набу колебался секунду, затем взял одну. Ривен наклонился, дал прикурить от своей. – Крепкие, – предупредил Ривен, наблюдая, как Набу делает осторожную затяжку и чуть не закашлялся. – Да уж, – хрипло выдохнул Набу, но сигарету не бросил. Он смотрел на тлеющий кончик, будто видел в нём что-то гипнотическое. Они помолчали, потягивая кофе, Набу после секундного раздумья кинул в свою кружку два кубика глюкозы. – Так… с чего начать-то, – пробормотал Ривен, глядя куда-то мимо Набу, в тень, где стоял «Ястреб». Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, только тлеющая сигарета освещала скулы резкими бликами. – Ты вот говоришь, спасибо и всё такое. Не обольщайся. Я тебя… – он сделал паузу, выискивая не грубые, а точные слова. – Я тебя выдернул оттуда нахуй не из-за святого альтруизма. Может, даже больше из эгоизма. Набу поднял на него глаза, но не прервал. – Все эти… – Ривен махнул рукой с сигаретой, осыпая пепел на пол. – Все они. Спецы, твоя Лейла, даже эти… Винкс с их розовыми соплями. Они сделали вид, что ты просто… спишь. Что это временно. Что можно поставить на паузу и жить дальше, изредка вспоминая. Мол, Набу там, в коме, ждёт. Его голос стал ниже, в нём появилось что-то опасное, хриплое. – А ты не спал. Ты был там. В той самой тьме, про которую говоришь. И они… они отвернулись. Приняли удобную версию. А я… – он резко затянулся, выпустил дым клубами. – Я не могу отворачиваться от живого. Даже если он в аду. Меня это бесит. Сводит с ума. Я скучал по тупым шуткам за шашлыком. По твоей идиотской честности. По тому, что ты не боялся называть меня ебланом в глаза. Так что не благодари. Я это сделал, потому что не мог иначе. Потому что иначе мне пришлось бы признать, что все они – трусливые твари, а мир – дерьмо, в котором даже друзей списывают со счетов. Он умолк. Признание, вырвавшееся наружу, висело в воздухе, гуще сигаретного дыма. Это была не вся правда, но кусок её – острый, режущий и честный. Набу долго смотрел на него, потом опустил взгляд на свою кружку. Его пальцы сжимали её так, что побелели костяшки. – Я все равно благодарен, – тихо сказал он. – Даже если причины… такие. Ривен фыркнул, отпил кофе. Горький вкус совпал с горечью внутри. – Ладно, хватит лить на раны. Ты хотел историю. Историю с самого начала. Он прищурился, изучая Набу. – Но для начала… что ты вообще обо мне знаешь? Чтобы я понимал, с какого бока подходить. Это… – он жестом показал на свой висок, – там не аккуратно упаковано. Всё в кучке. Набу задумался, отпивая кофе. – Знаю, что ты с Аурелии. Стандартная планета, океаны, леса, технологии с магией в смеси. Не задворка, но и не столица. Знаю, что ты пришёл в Красный Фонтан уже… готовым. С опытом. С шрамами. О прошлом не говорил. Вообще. – Мать? – резко спросил Ривен, его взгляд стал пристальным, острым. – Знаешь про неё что-нибудь? Набу покачал головой. – Никогда не упоминал. Думал, может, не было. Или погибла. Ривен усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только пустота. – Была. Жива, наверное. Она нас бросила. Меня и отчима. В один день. Просто… ушла из дома. Стояло лето. Окно в гостиной было открыто, занавеска шевелилась. А её – нет. Он говорил ровно, без эмоций, как констатировал погоду. Но в его глазах, в глубине, где-то за синей усталостью, мерцала точка ледяного, детского недоумения, которое так и не оттаяло. – Больше я её не видел. Ни похоронной записки, ни «прости», ни причины. Пустота. Дырка в реальности. Он замолчал, затягиваясь так, что кончик сигареты ярко вспыхивал. – Так что да, с самого начала. С Аурелии. С того окна. Он посмотрел на Набу. – Ты уверен, что хочешь это слушать? Это не героическое «меня бросили, и я стал крутым». Это про то, как из дырки в полу вырастает бездонная хуйня, в которую потом проваливаешься с головой. Набу встретил его взгляд. В его глазах не было жалости, которую ненавидел Ривен. Была решимость. И та самая честность, за которую Ривен ценил его больше всего. – Я хочу понять, кто мой друг, – сказал Набу просто. – И почему он считает, что спасти кого-то – это эгоизм. Начинай. Я не отвернусь. Ривен смотрел на него долго-долго. Потом кивнул, один раз, коротко. Он поставил кружку, раздавил окурок о подошву ботинка. Вытер ладонью лицо, будто стирая с него маску усталости, чтобы обнажить что-то более старое, более шершавое. – Ладно. Его голос стал тише, глубже, как будто он настраивался на частоту давно забытых волн. – Лето на Аурелии… жаркое. Влажное. Воздух густой, пахнет озоном от городских сетей и сладковатой пыльцой с гигантских лаймовых деревьев. Наш дом был на окраине, недалеко от терминала. Спальня моя – с окном во двор, где росло большое дерево. А в гостиной… в гостиной было большое окно в пол. Она любила его открывать. Говорила, что иначе «нечем дышать»… и это окно выходило на океан. Он начал. Кофе остывал. Сигареты догорали. А история только начинала свой тяжёлый, неудобный, но честный путь из прошлого в настоящее.