Глава 2. Дрессировка

Набу откинулся на ящике, уперся локтями в колени, сложив руки перед собой. Его взгляд, все еще отягощенный бессонницей, но теперь очищенный жгучим любопытством, не отрывался от Ривена. Он не давил. Не подгонял. Он просто был здесь, в этом круге света, принимая всю тяжесть момента. – Я слушаю, – повторил он, тише, но так, что слова прозвучали яснее любого крика в пустом ангаре. – Мне правда интересно. Ривен замер. Казалось, он не слышал. Он смотрел куда-то сквозь Набу, в темноту за его спиной, где таились тени прошлого. Потом медленно, с преувеличенной, почти театральной усталостью, провел обеими ладонями по лицу, от лба к подбородку, будто стирая с него слой пыли, пота и маски настоящего. Кожа на щеках растянулась, обнажив резче скулы, синеву под глазами. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был стон целой эпохи. – Ладно, – выдохнул он, и голос его стал низким, каким-то непривычно ровным, без привычной хриплой колючести. – С детства, значит? Так пойдет? Набу, не отводя взгляда, потянулся к почти остывшему чайнику. – Если начинаешь с детства, – сказал он практично, – то кофе не годится. Слишком горькое. Он встал, пошел к тому же крану с технической водой, сполоснул закопченный кофейник, насыпал в него из жестяной банки на полке щепотку чая – не ароматного, а серого, прессованного, пахнущего пылью и сухими травами. – Будет чай. Он… нейтральней. Ривен следил за его движениями, и в его пустом взгляде мелькнуло что-то вроде иронии. – Нейтральней, – повторил он плоским тоном. – Да, пожалуй. Ладно. Он ждал, пока Набу поставит чайник на контактную плитку, пока тот с шипением начнет нагреваться, заполняя пространство новым, более простым запахом. Потом, когда Набу снова устроился напротив, Ривен сделал первый глоток остывшего кофе из своей кружки, скривился и начал. Его голос стал повествовательным, отстраненным, будто он читал чужие мемуары. – Я единственный ребенок в семье. Мать была с отцом. Тогда. Все было… правильно. Идеально правильно. Он сделал паузу, подбирая слова, которые казались ему теперь чужими. – Я рано пошел в школу. Не в муниципальную, где стены в граффити, а пахнет дезинфекцией и отчаянием. В частную. «Академия Авроры». Белые колонны у входа, полированный гранит полов, тишина в коридорах, нарушаемая только мерным гулом систем очистки воздуха. Отличная школа. Первые два класса… были хорошими. Он замолчал, давая этим словам повиснуть. Набу не перебивал, лишь слегка наклонил голову, слушая. – У меня была домашняя лысая крыса. Сфинкс. Я назвал его Голиаф. Жил в большой, сложной клетке с тоннелями и колесом. Пахло опилками и его теплым, лысым тельцем. Он спал у меня на шее, когда я делал уроки. Игрушки… – Ривен усмехнулся уголком рта, безрадостно. – Не просто игрушки. Конструкторы с магнитными полями для сборки моделей звездолетов. Интерактивные глобусы, показывающие созвездия. Отец… отец был военачальником. Не просто офицером. Ответственным за оборону сектора. Его форма висела в гардеробной – темно-синяя, с шитьем на плечах, пахла не потом, а особым полиролем для кожи и холодным металлом знаков отличия. Когда он приходил домой, весь дом будто замирал, наполняясь ощущением… порядка. Не страха. Именно порядка. Как будто сама вселенная выверяла по нему свои часы. Он говорил всё это монотонно, перечисляя факты, как инвентарь. Но в этой монотонности была страшная сила. – Мать была домохозяйкой. Но это звучит уничижительно. Она была… хранительницей. Всегда улыбалась. Волосы у нее были цвета темного меда, и они всегда пахли ванилью и чем-то цветочным. Она играла на пианино – старинном, акустическом. По вечерам, когда отец работал в кабинете, а я лежал в кровати, доносились эти звуки. Чистые, печальные, идеальные. Она читала мне перед сном не сказки, а адаптированные эпосы о первых колонистах. И всё в доме было на своих местах. Книги в стеллажах по алфавиту. Посуда в шкафу – по размеру. Ковер в гостиной – без единой складки. Ривен наконец поднял глаза и посмотрел прямо на Набу. Его взгляд был острым, выжидающим, почти вызывающим. – Отлично звучит, да? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучал тот самый знакомый, хриплый и ядовитый подтекст. – Идеальная ячейка общества. Обеспеченная. С любовью. С уважением. С ебаным ванильным запахом в волосах и звездолетами из магнитного конструктора. Зваучит как готовый рекламный проспект для колонизации новых миров: «Обустройте свою жизнь, как семья Аркеттов». Звучит? Он ждал. Не ответа, а реакции. Любой. Отторжения, недоверия, зависти – чего угодно, что подтвердило бы абсурдность этой картинки здесь, в ангаре, пахнущем ржавчиной и горем. Набу не отвечал сразу. Он смотрел на Ривена, но видел не его – истощенного, изрезанного шрамами одержимца в потрепанной футболке. Он видел мальчика. Мальчика в идеально отутюженной форме, с лысой крысой на плече, слушающего печальные мелодии пианино в доме, где ковер лежал без складок. Контраст был настолько чудовищным, что вызывал не зависть, а леденящую тоску. Тоску по чему-то навсегда утраченному не только Ривеном, но, в каком-то смысле, и им самим. Ведь и у него когда-то была нормальная жизнь – до тьмы, до комы, до этого кошмара. – Это… – начал Набу, и его голос сорвался. Он откашлялся, выпил глоток горячего, безвкусного чая, чтобы смочить пересохшее горло. – Это звучит… как сказка. Та самая, в которую перестаешь верить лет в десять. Но не потому что она плохая. А потому что слишком… безупречная. Как голограмма. Он встретил взгляд Ривена. – И я верю, что так и было. Поэтому… становится страшно. Потому что если это – начало истории, то конец… – Он не договорил, но его смысл висел в воздухе, тяжелее ангарного гула. Ривен медленно кивнул, один раз, как будто Набу выдал кодовую фразу, дающую право продолжить. Страшное, идеальное прошлое было выставлено напоказ. Теперь можно было рассказать, как в этом глянцевом фото появилась первая трещина. Как запах ванили смешался с чем-то другим. Чайник на плитке начал закипать, издавая тонкий, нарастающий свист. Ривен продолжил. Его улыбка, с которой он показал на себя – «мальчика-отличника», – была кривой, беззубой, больше похожей на оскал. Исчезла так же быстро, как и появилась. – Однажды этот мальчик-отличник, – он ткнул пальцем в свою грудь, – пришел со школы. Не с плохой оценкой по физике. С хуевой оценкой за поведение. И мне кажется… нет, я уверен. Это была та самая отправная точка. Не трещина. Первая царапина на глянце. Так вот. Он закурил новую сигарету от старого окурка, затянулся, выпустил дым в сторону потолка, где он смешался с паром от чайника. – В школе. У нас была компания. Три пацана, включая меня, и пару девочек – таких же глянцевых, с идеальными прическами. А к нам в класс тогда перевели одного. Новенького. Откуда-то с окраинного сектора. И кто-то «случайно» узнал, что он из… ну, из тех. Из бедных. Не таких, как почти все. Дети жестокие, да? – Ривен сказал это не как вопрос, а как констатацию закона физики. – Особенно когда чувствуют безнаказанность. Особенно когда вся их вселенная – это ковер без складок и папа с весом на плечах. Он помолчал, припоминая. Его взгляд остекленел, ушел в то самое прошлое. – Мы его закрыли в туалете. Кабинке. Но если бы было всё так просто… Дети плюс больная детская фантазия, плюс это ебучее ощущение, что тебе всё можно. Мы… – он сделал паузу, и губы его искривились в гримасе, – мы в туалет пустили огнетушитель. Нашли служебный. Открыли и кинули в кабинку, пока он там был. Вместе с ним. В ангаре стало тихо. Даже гул систем где-то вдали будто стих. Только шипение чайника набирало силу. – Он, конечно, напугался. Орал. Но не… ничего страшного с ним не произошло. И спасибо за это. – Ривен произнес это быстро, с какой-то странной, формальной благодарностью в пустоту, как будто отдавал долг статистике. – Так вот. Прихожу я домой. А учитель – позвонил отцу. Не матери. Прямо ему. На личный коммуникатор. Ривен выпрямился, его плечи напряглись, будто он снова стоял в той самой гостиной с идеальным ковром. – Представляешь, что там было, да? – его голос стал ниже, имитируя не крик, а что-то гораздо худшее. – Как же он орал. Не на меня. Пока что. На учителя. Потом на мать. Потом… на воздух. А я… я не очень понимал. Мы же были выше них. По статусу. По положению. Это был сбой в программе. Глюк. Он встал, прошелся по кругу, его тень металась по обшивке «Ястреба». – Потом он повел меня в кабинет. Не в мою комнату. В свой. Я думал, будет бить. Или в угол поставит. Игрушки отнимет. Голиафа выбросит. Гулять запретит на век. Не знаю. – Ривен остановился, повернулся к Набу. Его лицо было бледным в желтом свете. – Но это было… хуже. Он снова сел, провел рукой по лицу, будто стирая пот, которого не было. – Я сел на этот кожанный диванчик перед его столом. А он… встал сбоку. Не напротив. Сбоку. Так, чтобы я не мог смотреть на него прямо, не вывернув шею. И начал… разговаривать. – Ривен произнес слово «разговаривать» так, будто это было название пытки. – Тихим, ровным голосом. Методичным. Как по метроному. И каждый его вопрос… каждый «почему», «зачем», «ты понимаешь последствия»… сопровождался. – Ривен поднял руку, сложил пальцы в щепоть и медленно, с невероятной, леденящей точностью, приблизил их к своему виску. Не тронул кожу. Остановился в миллиметре. – Вот таким тыком. В висок. Не сильно. Не больно. Просто… тык. Тык. Тык. Пока я отвечал. Пока я оправдывался. Пока я чуть не разревелся от бессилия. Это длилось вечность, как мне казалось. Но не физическая боль выбешивала. А это… унижение. Контроль. Ощущение, что я – шестеренка, которая скрипит, и меня сейчас не смажут, а методично, тихо, будут ломать, пока я не стану гладкой и молчаливой. Он опустил руку, сжал ее в кулак. Порез на костяшках пальца снова выступил кровью. Он этого не заметил. – Вот, – выдохнул он, наконец подняв взгляд на Набу. Взгляд был пустым и острым одновременно, как скальпель. – Первый урок. Не «не дерись». А «не позорь фамилию». Не «будь человеком». А «контролируй ситуацию, или контролировать будут тебя». Веселый анекдот, да? Он замолчал, ожидая. Ожидая осуждения, непонимания, даже шока. Он вывалил на свет первый кусок гнили, которая когда-то была частью его «идеального» детства. Набу сидел неподвижно. Он не моргал, переваривая услышанное. Его лицо было серьезным, но не осуждающим. Скорее… аналитическим. Как будто он собирал пазл. – Дети и правда жестоки, – тихо произнес Набу, глядя не на Ривена, а на пар, клубящийся над носиком чайника. – Почти все проходят через это – либо как жертва, либо как палач. Иногда – и то, и другое. Но… – он перевел взгляд на Ривена, – это не самое страшное в твоей истории. Ривен нахмурился, ожидая другого поворота. – Самое страшное, – продолжил Набу, – это реакция отца. Не на сам поступок. А на… публичность. На звонок. На то, что узнали. На потенциальный ущерб репутации. Он тебя не учил сочувствию. Он учил тебя… кадровой политике. Скрытности. Чистке рядов. Набу взял свою кружку. – И этот «тык» в висок… Это же не просто тык. Это – метка. Физическое обозначение дистанции. Ты – объект, который требует коррекции. Не сын. – Он сделал глоток кофе, последний, сморщился. – И да, это намного хуже, чем ремень. Рубцы от ремня заживают. А вот эта холодная, методичная коррекция… Она въедается в мозг. Она учит не бояться боли, а бояться… ошибиться. Стать неудобным. Ривен смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде изумления, быстро сменившегося усталой усмешкой. – Ну ты и разложил, доктор. – Он затянулся. – Но по сути – да. Именно так. Это был не скандал. Это был… разбор полетов. С холодным расчетом. И именно после этого я понял главное: в нашем идеальном доме есть правила игры. И они написаны не для любви. Они написаны для порядка. А любовь… – он махнул рукой, – любовь была просто приятным бонусом, когда порядок не нарушался. Он умолк, давая словам осесть. Чайник на плитке начал выть тонким, пронзительным свистом, сигнализируя, что вода вот-вот закипит. Звук резал тишину, как тот давний детский крик из кабинки туалета. – И что было дальше? – спросил Набу, перекрикивая свист. – После разбора полетов? Ты стал «удобным»? Ривен потянулся, выключил плитку. Свист спал, сменившись угрожающим бульканьем. – На какое-то время, – глухо ответил он. – На какое-то время я стал виртуозом в игре «казаться удобным». Но глянец уже треснул. И под ним… – он посмотрел на свои руки, на шрамы, – под ним оказалось не золото, а какая-то другая, более прочная и едкая хуйня. Но это… уже следующая история. Давай хотя бы чай нормальный заварим, пока я решаю, как тебе про нее рассказывать. Он взял чайник, начал заливать кипяток в две кружки, которые Набу помыл. Пар окутал его лицо, скрыв на мгновение все шрамы и синеву под глазами, сделав его снова похожим на призрака – призрака того самого мальчика из идеальной, безупречной, ледяной сказки. Кипяток с шипением ударил в толстые стенки закопчённых стаканов. Пыль чая взметнулась бурой тучей, потом оседала, отдав воде грязновато-янтарный оттенок и терпкий запах сухих листьев и дыма. – Ну, «нейтральней», говорил ты, – хрипло усмехнулся Ривен, пододвигая один стакан Набу. – Похоже на воду после промывки двигателя. Но, черт возьми, лучше, чем этот остывший кофейный шлак. Набу принял стакан, осторожно. – В двигателе хоть масло есть, придает вкус. А это… просто горячая коричневая вода. Но ладно. Продолжай. Про тыки. Ривен отпил, скривился, но сделал еще глоток. Казалось, физическая горечь помогала ему говорить о другой. – Так вот, эти методичные тыки… и всё прочее. Думаю, я тогда немного… сломался. Не в смысле – захныкал и стал послушным. Наоборот. Стал больше косячить. Сознательно, что ли. Приходил домой – лекция, тыки. Опять двойка за поведение? Лекция, тыки. Учительница пожаловалась, что я на уроках смеюсь? Лекция. Тыки. Мне-то… бля, Набу, я был во втором или в третьем классе, наверное. Это жестко, как мне сейчас кажется. – Это не жестко, – поправил Набу, прищурившись. – Это пиздец как ненормально. Это как… дрессировка. Не воспитание. – Дрессировка, – Ривен кивнул, закуривая новую сигарету. Дым смешался с паром от чая. – Да. Чтобы пёс не гавкал на важных гостей. А я, видимо, был упрямым псом. Или тупым. Не усваивал. – И что, «тыки» помогли? – спросил Набу с плохо скрываемой горечью. – Ага, – Ривен фыркнул. – Помогли. Я стал мастером маскировки. Научился врать так, что на детекторе лжи стрелка бы уснула от скуки. Научился быть милым и удобным ровно настолько, чтобы избежать тыков. А всю свою… ебнутость – выплескивал там, где меня не видели. Или на тех, кто не мог пожаловаться. Стал, блять, стратегом в восемь лет. Гений тактики, будущий герой Красного Фонтана. – Он сказал это с таким ледяным сарказмом, что стало не по себе. Набу покачал головой. – Звучит как идеальная подготовка к жизни в любой корпоративной или военной системе. Уничтожить индивидуальность, оставив только функционал. – О, – Ривен поднял палец, как лектор. – Но с изъяном! Потому что если ты постоянно давишь свою ебнутость, она рано или поздно… конденсируется. Превращается в нечто более плотное и едкое. Как этот вот чай. Стоял себе листик, его собрали, засушили, а потом – бац! – кипяток, и он становится вот этой горькой бурдой. – Поэтично, – не удержался Набу. – Прямо в духе «печальных мелодий пианино». Ривен бросил в него скомканной бумажкой от сигарет. – Заткнись. Я тут душу выворачиваю, а ты иронизируешь. – А что еще делать? – Набу развел руками, и в его усталой улыбке впервые мелькнуло что-то похожее на обычное, человеческое выражение. – Рыдать? Рвать на себе волосы? Мне кажется, ты бы тогда просто заткнулся и ушел. А так… так мы еще и чай пьем. – Говно чай, – буркнул Ривен, но в его глазах тоже мелькнула искорка – не веселья, а чего-то вроде признания. Это был их язык. Единственный способ говорить об ужасе, не сломавшись окончательно. – Ладно. Так я стал маленьким, едва заметным социопатом в дорогой форме. Но система работала. До поры. Он замолчал, потягивая свою «горячую коричневую воду». Тишина снова стала давящей, но теперь она была другой – наполненной невысказанным вопросом. И Набу его задал. – А что сломало систему? В конце концов? Если не огнетушитель и не тыки… то что? Ривен отставил стакан. Сигарета в его пальцах догорала. Он смотрел на тлеющий кончик, и его лицо вновь стало каменным, уставшим, взрослым. – Систему, – медленно произнес он, – сломал не сбой. Её сломал… другой порядок. Более жёсткий. Более реальный. Тот, в котором ковры бывают в складках, пахнет не ванилью, а кровью и страхом, а отцовские принципы превращаются в пустые, никчёмные бумажки. Он поднял взгляд на Набу. В нём не было вызова. Была лишь усталая, бездонная готовность дойти до конца. – Но это уже другая история. Про то, что случилось, когда идеальный мир моего столкнулся с миром, которому на его идеалы было насрать. Набу выдержал паузу, допил свой чай до дна, поставил стакан со стуком. – Так это интересно, – повторил он свои слова, но теперь они звучали не как простая констатация, а как приговор. Как ключ, поворачивающийся в замке следующей двери. – Что дальше, Рив? Ривен вздохнул так глубоко, что, казалось, в его лёгких прозвучал скрип ржавых петель. Ночь за стенами ангара была все такой же бездонной. А история мальчика из идеальной семьи только подошла к краю – краю, за которым начиналась пропасть. И ему предстояло шагнуть в неё снова, на этот раз – только словами. – Дальше, – сказал Ривен глухо, – дальше было хуже. Настолько хуже, что мои детские косяки и отцовские тыки начали казаться… милыми семейными разборками. Готов услышать, как гниёт сказка? Набу просто кивнул, его взгляд был непоколебим. Он был готов. Ривен сделал последнюю затяжку, раздавил окурок, и начал.