Часть 1. Кастинг: «Ненависть с первого дубля»

Она — 27 летняя актриса, талантливая, но неизвестная, провалившая сотни проб. Кастинг-директор (женщина в очках с леопардовой оправой) щелкает ручкой, рисуя в блокноте виселицу, уже зевает, а продюсер (в пиджаке дороже её годовой аренды) листает инстаграм, задерживаясь на stories с вечеринки, где он — Ронни Радке — разбил гитару о барную стойку. — Режиссёр (молодой, но с глазами старика) не поднимает головы: «Прочтите монолог Лилит. Сцена 14. Без эмоций, это же постапокалипсис, а не мыльная опера». Она стоит посреди пустого склада (это и есть «площадка»). Запах помещения — дезинфекция, дешевый парфюм и усталость. В углу сидит 36-я по счету девушка кастинга — плачет, стирая тушь. "Слишком эмоционально для конца света", — бросили ей вдогонку. Чувствуя, как пот стекает по спине. Платье — секонд-хенд за $5, туфли куплены на распродаже, на размер больше, но единственные черные. Она не поправляет сползший ремешок туфли. Не вытирает пот с верхней губы. Склад. Голые стены. Одно рабочее освещение бьет ей в лицо. Но глаза горят. Она вдыхает, воздух пахнет пылью и чужими поражениями, — и начинает: — "Если мир — это ад..." — её губы дрогнули, но не от волнения. Словно она знала что-то, чего не знали они. Голос — не её. Ниже. Грубее. Как если бы стекло научилось говорить. — "...то ты — просто искра, которая уже гаснет." Режиссёр вдруг перестал дышать, когда она произнесла первую строчку. Не потому что она была хороша — таких девушек в черном платье он видел сотни. А потому что она была неправильной. Во-первых, руки. Обычные актрисы складывали их перед собой, как хорошие девочки на исповеди. Её пальцы висели вдоль тела, слегка согнутые, будто готовые в любой момент вцепиться кому-то в горло. На левом запястье — тонкий белый шрам. Настоящий, понял Марк. От лезвия, а не от гримера. Во-вторых, голос. Она говорила не "я играю страдающую героиню", а "я уже умерла, и мне плевать". В уголках губ — микроскопические трещины. Недостаток воды. Или слишком много криков в подушку по ночам. Но главное были глаза. Не этот дешёвый приём "смотрю в никуда", которым пользовались все. Её взгляд был... конкретным. Будто она видела сквозь стены этот постапокалипсис, про который они снимали. Видела пепел на языке и трупы под ногами. Пауза. И тогда — хриплый смех. Знакомый. Тот, что три года звучал из её наушников, когда не хватало денег на отопление. Дверь распахивается. Входит Он — звезда, который ненавидит «фальшивых голливудских кукол», в чёрных очках, даже в помещении, кожаная куртка, потрепанная, но не от времени — от стиля. — "Опять набрали кукол?" — Ронни бросает это не режиссёру, а ей, будто уже знает её ответ. — "Они даже умирать не умеют без глянца на губах." Она не моргает, хотя внутри всё сжалось. Не опускает взгляд. Внутри — комок (Ярость? Страх? Азарт?). Но снаружи — только легкая дрожь ресниц. Команда замерла. Ассистентка Лора (розовые волосы, проколотый нос) уронила папку. Продюсер наконец оторвался от телефона. Она не ответила. Просто подняла подбородок. — "Ты... — Ронни сделал шаг вперёд. — Откуда ты?" Она впервые улыбнулась. Не красиво. Как ножом. — "Из ада," — сказала она тихо. — "Разве не видно?" Лора закашлялась. Продюсер потянулся за водой. А Ронни... Ронни снял очки. И в этот момент режиссер увидел то, что искал.

***

Телефонный звонок разбудил её в пять утра, ворвался в предрассветную тьму, разорвав хрупкую тишину её дешёвой студии. Она поймала трубку на третьем гудке. — "Алло?" — голос скрипел от недосыпа, пальцы нащупывали на тумбочке очки. — "Вы утверждены на роль Лилит. Съёмки начинаются завтра." Трубка замолчала, не дав задать ни одного вопроса. Она сидела на краю кровати, босые ноги прилипли к холодному линолеуму. В горле пересохло — вчерашний кофе и три бессонные ночи давали о себе знать. За окном ещё чернело небо. Ванная освещала только тусклая лампочка над зеркалом. Она рассматривала свое отражение — бледное лицо, тени под глазами, потрескавшиеся губы. Идеально для конца света. На кухне закипал чайник, наполняя крошечную кухню паром. Она налила кипяток в треснувшую кружку, наблюдая, как чайные листья образуют причудливые узоры. Телефон вибрировал — сообщение от ассистента режиссера: "8:00, площадка 4, адрес прикреплен. Не опаздывайте". Ни смайликов, ни "рады работать с вами". Деловой тон человека, который уже предвидит проблемы. Она вытащила из шкафа единственное приличное платье — черное, без бретелек, купленное три года назад на распродаже. Завтра его, скорее всего, испортят искусственной кровью и грязью, но начинать нужно с правильного впечатления. День тянулся медленно. Она перечитывала сценарий в парке, который распечатала сразу же, как ей направил ассистент режиссера. Красной ручкой кто-то вывел на титульном листе: "Лилит не боится. Лилит уже мертва". Сидя на холодной скамейке, прохожие бросали любопытные взгляды на девушку, что шепчет себе под нос странные фразы: "Если мир — это ад, то ты просто искра..." Ветер шевелил страницы, пытаясь унести их прочь, но ее пальцы сжимали бумагу с неожиданной силой. Вечером она стояла перед зеркалом в своей студии, повторяя движения. Удар. Отшатывание. Падение. Пол дрожал под ее босыми ногами. Сосед снизу стучал по батарее, но ей было все равно. Завтра эти движения должны выглядеть идеально. Перед сном она еще раз проверила сумку: Смена белья (черное, хлопок) Влажные салфетки и антисептик Зарядка для телефона Бутылка воды и бананы Выключив свет, она легла на спину, глядя в потолок. Где-то за стеной играла музыка — знакомый ритм, его песня. Ирония судьбы или простое совпадение? Она закрыла глаза. Завтра все решится. А пока город за окном жил своей жизнью, не подозревая, что завтра в его окраинах начнется конец света. По крайней мере, по сценарию.

***

Рассвет застал её в пустом автобусе, мчащемся к окраинам города. В ушах играла его песня — та самая, с текстом про сожженные мосты. Она слушала и думала о том, как странно будет смотреть в глаза человеку, чей голос три года звучал из её наушников в самые трудные ночи. Площадка встретила её хаосом. Осветители ругались из-за перегоревшего прожектора, ассистенты носились с кофе и рациями, а где-то за углом гримерша рассказывала похабный анекдот. Она стояла посреди этого безумия, сжимая в руках ту самую папку, когда внезапно все затихло. Он приехал без предупреждения — черный мотоцикл, рёв двигателя, хлопок дверцы гримерной. Через мгновение он уже стоял перед ней, пахнущий бензином и дорогим одеколоном, снимая очки медленным жестом, который она узнала из всех его клипов. — "Ты умеешь драться по-настоящему?" — его голос звучал тише, чем она ожидала. Она подняла глаза, встречая его взгляд впервые: — "Я умею падать. Это важнее". Где-то за её спиной упал стакан с кофе. Кто-то закашлял. А он — он просто повернулся и ушёл, оставив после себя шлейф дорогих духов и невысказанный вызов. И в этот момент она поняла — съёмки уже начались. Просто никто ещё не сказал "Камера".