Часть 2. «Первый день Судного дня»

Грузчики таскали декорации, их голоса сливались в неразборчивый гул. Она прошла мимо, ощущая на себе любопытные взгляды. Гримёрка оказалась маленькой клеточкой с треснувшим зеркалом и креслом, облезлым до металла. — "Ну что, наша Лилит проснулась" — , гримерша Соня, женщина с фиолетовыми волосами и усталыми глазами, жевала жвачку, разглядывая её как холст. — "Снимай рубашку, будем делать шрамы." Холодный гель скользнул по её спине, заставляя мурашки бежать по коже. В зеркале она видела, как её тело постепенно покрывается искусственными следами войны — порезами, ожогами, синяками. Настоящие были спрятаны глубже. — "Тебе повезло," — пробормотала Соня, втирая в её плечо что-то липкое. — " Обычно он на пробы не приходит." Она не ответила. Вместо этого закрыла глаза, представляя сцены, которые предстояло сыграть. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Когда грим был закончен, она вышла на площадку. Искусственный туман стелился по земле, превращая рабочих в призраков. Где-то кричали, что-то роняли, смеялись. Она стояла посреди этого хаоса, вдыхая запах гари и мокрого бетона. И тогда появился он. Ронни шёл не спеша, как хозяин этих мест. Черные очки, черная куртка, черные сапоги – пятно тьмы в сером утре. Команда засуетилась, забегала. Он прошёл мимо всех, остановившись только перед ней. — "Так это наша погибель?" — его голос оказался тише, чем она ожидала, с лёгкой хрипотцой. Она подняла глаза, встречая своё отражение в его очках. — " Твоя – точно." Кто-то закашлял. Кто-то засмеялся нервно. Ронни медленно снял очки, и она увидела его глаза. Режиссёр Марк нашёл их стоящими посреди декораций — искусственного пепла, разбросанных обломков и фальшивых трупов. Она не шевелилась, впитывая атмосферу этого тщательно сконструированного ада, гляда в глаза Ронни. — " Химия," — хрипло сказал он, сжимая в руках потрепанный сценарий. — " Ты должна смотреть на него, как на последний свет в этом аду." Она медленно повернулась. — " Тогда пусть сначала снимет очки," — её голос звучал тихо, но чётко. — " Мёртвые глаза не отражают свет." Тишина повисла между ними, нарушаемая только скрипом флюгеров на крыше. — " Снимаем," — произнес он. — " Но если провалишь — вылетишь сама." Первый дубль начался с драки. Тишина повисла на площадке, густая и звенящая, будто перед грозой. Ассистент взмахнул хлопушкой — резкий щелчок разрезал воздух. — " Камера! Мотор! Начали!" — крикнул режиссер. Его руки на её шее должны были быть аккуратными, осторожными. Но когда он прикоснулся, пальцы вдруг сжались сильнее, чем нужно. Она не стала ждать реплики. Резкий разворот. Взмах. Удар. Ее ладонь, украшенная тонкими серебряными кольцами, врезалась ему в скулу с такой силой, что челюсть его сомкнулась с глухим щелчком. Где-то в стороне ассистентка ахнула. Тишину разорвали звуки: Гул внезапно замолчавшего генератора. Звон ее сережки, сорвавшейся и упавшей на бетон. Его прерывистый вдох, когда он втянул воздух через стиснутые зубы. На его щеке проступили алые полосы — следы от ее колец. В уголке рта выступила капля крови, яркая, как рубин на снегу. Её ладонь горела, кольца оставили алые полосы на его щеке. В его глазах мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. — "Cut!" – крикнул режиссёр, но было поздно. Она дышала ему в лицо, чувствуя, как его дыхание смешивается с её. Губы были так близко, что могла разглядеть микроскопические трещинки на них. Они застыли в странном, почти интимном танце. Ее грудь быстро вздымалась, выталкивая воздух через сжатые зубы. Его пальцы все еще сжимали ее шею, но теперь дрожали — то ли от ярости, то ли от чего-то другого. Между их лицами клубился пар — их дыхание смешивалось в холодном воздухе павильона. Ее глаза, широкие и почти черные от расширенных зрачков. Его губы, приоткрытые, обнажающие сжатые зубы. Капля пота, медленно скатившаяся с его виска по татуировке. — "Ты..." – прошептал он, и в этом слове было столько ненависти и восхищения, что у неё перехватило дыхание. — "Я что?" – она облизнула губы, чувствуя вкус его крови на своих кольцах. Он отпрянул, как от удара током. Плечом задел осветительный прибор, тот закачался, бросая безумные тени по стенам. Режиссер подбежал к ним, размахивая руками. — "Это... это гениально!" — выдохнул он. — "Именно такую химию я и хотел!" Но они уже не слушали. Их взгляды были прикованы друг к другу, как два клинка, скрещенные в бою. Съемки только начались.

***

Тишину на площадке нарушал лишь шелест искусственного пепла, осыпавшегося с потолка, словно печальный снег апокалипсиса. Серые хлопья кружились в лучах софитов, оседая на ресницах, цепляясь за влажные от напряжения губы. — "Камера! Мотор!Начали!" Она закрыла глаза за мгновение до того, как его губы обожгли её. Когда его губы впервые коснулись её, она почувствовала не поцелуй, а удар. Его зубы впились в её плоть с такой яростью, что она почувствовала, как горячая кровь наполняет рот, смешиваясь со вкусом грима и пепла. И где-то в глубине сознания мелькнула мысль - "он действительно хочет причинить боль". Но вместо страха её охватило странное возбуждение, пульсирующее в висках и заставляющее сердце биться так громко, что, казалось, его слышно на всей площадке. Он держал её так крепко, что рёбра болели от давления. Его пальцы впились в бедра, и даже через толстую ткань постапокалиптического костюма она знала — завтра там останутся синяки. Она чувствовала каждый его палец, каждый ноготь, впивающийся в плоть, и это странным образом сводило с ума. В голове пульсировало: "больше, ещё сильнее", хотя губы уже онемели от укусов. — "Ты целуешься, как твой последний хит," — прошептала она, не отрываясь, чувствуя, как его дыхание становится ещё прерывистее. — "Предсказуемо." В его глазах вспыхнула ярость, но что-то ещё - что-то тёмное и голодное. Его ответ пришёл мгновенно — новый укус, ещё глубже, ещё болезненнее. И она не смогла сдержать стон, который тут же превратился в хриплый смешок. Её пальцы вцепились в его волосы, держа так крепко, что должно было быть больно, но он только глубже вжал её в себя, как будто пытаясь стереть границы между телами. Руки скользнули под куртку, и теперь его ногти оставляли следы прямо на её коже. Где-то вдали кто-то ахнул, но мир сузился до точки, где их тела сливались в одном яростном противостоянии. — "Cut!" Она оттолкнула его первой. Губы горели, в ушах звенело, а в груди бушевало что-то неконтролируемое — Ярость? Возбуждение? Она даже не могла понять. За спиной грохнула падающая декорация, но она не обернулась, слишком занятая тем, чтобы не дрожать.Сделала шаг назад.

***

Тишину перед последним дублем нарушал только треск рации у осветителя и далекий гул генератора. Она стояла, вцепившись пальцами в края своего потрепанного костюма, чувствуя, как искусственная кровь подсохла на подбородке липкой коркой. — "Мотор!" Она побежала. Босые ноги шлепали по мокрому бетону, оставляя кровавые следы — гримеры постарались слишком усердно. Ветер свистел в ушах, срывая с губ последние слова ее персонажа. Разворот. Ее волосы взметнулись, хлестнув по лицу. Рука сама потянулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти бутафорского ножа. Бросок. Клинок сверкнул в свете софитов, вращаясь в воздухе с неестественной для бутафории грацией. Она видела, как его глаза — эти вечно насмешливые глаза — вдруг стали огромными и темными. Он инстинктивно рванулся в сторону, но нож уже летел, целясь прямо в горло. Его пальцы впились в ее запястье, когда он поймал ее за руку, остановив движение на последнем сантиметре. Тишина. Она чувствовала: Как его пульс бешено стучит под ее пальцами, перегоняя ее собственный. Как его дыхание стало неровным и прерывистым, обжигая ее щеку. Как дрожь в его руках вовсе не от гнева, а от чего-то более опасного. От того же, от чего её собственное дыхание сбивалось, а в животе горячей волной растекалось странное, опасное тепло. — "Ты вообще понимаешь, что делаешь?" — его голос звучал хрипло, будто пропущенный через тернии. Она медленно подняла глаза. Искусственный пепел оседал на его ресницах, смешиваясь с каплями пота. В глубине зрачков бушевало что-то дикое, неконтролируемое — зеркало ее собственного смятения. — "Это же конец света," — прошептала она, чувствуя, как его пальцы сжимаются сильнее. В уголках его губ дрогнула тень улыбки. — "Здесь выживает хитрейший." Площадка замерла. А потом он рассмеялся. Громко, хрипло, почти безумно. Где-то вдали крикнули "Стоп!", но звук потерялся где-то на пути к ним. Они стояли, соединенные этим жестом — ее рука с ножом у его горла, его пальцы на ее запястье — и в этот момент не осталось ни сценария, ни режиссера, ни всей этой бутафорской апокалиптической декорации. Только они. Только это странное, необъяснимое притяжение, которое жгло сильнее, чем боль от его укусов на ее губах. И она поняла — где-то между первым ударом и этим последним дублем они переступили какую-то грань. И возвращаться назад уже не было смысла. Потому что когда вокруг рушится мир, остаются только самые острые ощущения.