Часть 3. «После кадра»

Гримёрка пахла спиртовыми салфетками и её дешёвыми духами с нотками корицы. Она сдирала с лица последние подтёки искусственной крови, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что пустая банка от тонального крема покатилась по столу. Ронни стоял на пороге, его грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда через всю площадку. Без очков, без сценического грима — только потные тёмные пряди волос и тот самый взгляд, от которого у неё свело живот. — "Ты..." — его голос сорвался на хрип. Пальцы её замерли на ватном диске. В зеркале она видела, как его взгляд скользит по её оголенным плечам, останавливаясь на синяке — фиолетовом отпечатке их сегодняшней сцены. — "Я ничего," — бросила она через плечо, нарочито медленно проводя диском по шее. Он резко засмеялся, шагнул внутрь, захлопнув дверь пинком ноги. — "Вот поэтому тебя взяли на роль." — "Нет," — она наконец повернулась к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — "Меня взяли, потому что ты боишься таких, как я." Тишина. Где-то за стеной упал штатив, кто-то засмеялся. Он вытащил из кармана её серёжку — ту самую, что вырвал зубами в сцене. Блеснула в свете лампы, будто живая. — "Ты специально это делаешь?" — он бросил серёжку на стол, та звякнула, подпрыгнув. —" Играешь со мной в эти... чертовы игры?" Она медленно поднялась, ощущая, как дрожат бёдра от напряжения. — "Какие именно?" — провела языком по порезанной губе. — "Когда бью тебя по-настоящему? Или когда целую так, что у тебя трясутся руки?" Его глаза вспыхнули. Он шагнул вперед, врезаясь коленями в её стул. — "Всё! Каждый чёртов дубль, каждую сцену! Ты..." — его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — "Ты единственная, кто не боится". Она рассмеялась, резко, почти истерично. — "О, я боюсь. Просто не тебя." — "Кого тогда?" — "Себя." Он замер. Она видела, как его зрачки расширяются, как глотает слюну, как на скуле дергается мышца. — "Чёрт возьми," — прошептал он, и вдруг его руки схватили её за талию, подняли, посадили на стол. Грим рассыпался, что-то упало с грохотом. — "Ты мне нравишься. Это проблема." Её дыхание перехватило. — "Потому что я не твоя фанатка?" — "Потому что ты видишь." — Его пальцы впились в её бёдра ровно там, где завтра появятся синяки. — "Видишь то, чего не видят другие." Она наклонилась ближе, чувствуя, как его дыхание обжигает губы. — "А что я вижу, Ронни?" — "Что я не монстр." — Его голос сорвался. — "Что я..." Она не дала договорить, прикусив его нижнюю губу точно так же, как он делал это в кадре. За дверью кто-то крикнул: "Радке, тебя ищут!" Они разом замерли, лбы соприкоснулись. — "Завтра последний съёмочный день," — прошептала она. — "Знаю." — "Будешь кусаться?" Он рассмеялся, и вдруг его губы коснулись её синяка — нежно, вопреки всему. — "Только если попросишь." Где-то вдали заиграла его песня — ирония судьбы или чья-то злая шутка. Она закрыла глаза, чувствуя, как трещина в зеркале за её спиной становится всё длиннее. Игра закончилась. Начиналось что-то настоящее. Дверь захлопнулась за его спиной с таким грохотом, что дрогнули баночки с гримом на полке. Она сидела на столе, босые ноги не доставали до пола, пальцы вцепились в край столешницы так, что ногти побелели. Тишина. Серёжка лежала перед ней, сверкая на грязном от грима столе. Она медленно протянула руку, подняла её — металл был тёплым, сохранившим тепло его пальцев. Прикосновение вызвало дрожь, пробежавшую по спине. Она зажмурилась, пытаясь стереть из памяти ощущение его губ на своей коже, но оно лишь ярче вспыхнуло в сознании. Она соскользнула со стола, босые ноги коснулись холодного линолеума. Подошла к треснувшему зеркалу, где её отражение теперь было раздвоенным — будто две разные женщины смотрели на неё. Одна — актриса, холодная и расчётливая. Другая... Другая пугала её своими горящими глазами, дрожащими губами. Пальцы сами потянулись к синяку на ключице — тому самому, где минуту назад прикоснулись его губы. Кожа там горела, будто он оставил не просто поцелуй, а клеймо. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, но тело не слушалось. — "Чёрт", — прошептала она, прикусив губу. Боль от укуса заставила вздрогнуть — ещё одно напоминание о нём. За окном смеялись ассистенты, кто-то кричал что-то о завтрашнем съемочном дне. Эти звуки казались доносящимися из другого мира. Здесь же, в гримерке, время словно остановилось. Она подняла дрожащие руки к лицу, ощущая, как горячие слёзы наконец прорываются наружу. Но это были не слёзы слабости. Нет. Они горели, как расплавленный металл - смесь ярости, страха и чего-то ещё, чего она боялась назвать. Она резко выпрямилась, с силой вытерла лицо. Взяла с полки ватный диск, смочила его в спирте и начала стирать остатки грима, будто пытаясь стереть и следы его прикосновений. Но чем сильнее терла кожу, тем явственнее ощущала на ней его пальцы. В зеркале её отражение дышало неровно, губы дрожали. — "Завтра последний день", — сказала она себе, но голос звучал чужим. Она знала — что-то сломалось. И теперь эти осколки впивались в сердце, причиняя странную, почти сладкую боль. Серёжка блеснула в свете лампы, когда она вдела её обратно в ухо. Холодный металл теперь казался обжигающе горячим. Как и воспоминания о его глазах, полных того, что не должно было там быть. Никогда.

***

Ночь опустилась на город тяжелыми бархатными шторами, но сон не приходил. Она лежала на слишком жестком гостиничном матрасе, в цепляясь пальцами в простыни, которые пахли слишком резким отбеливателем — дешевым и едким, как воспоминания. Потолок номера был испещрен трещинами, и она разглядывала их призрачный узор в темноте, мысленно соединяя линии, как когда-то в детстве соединяла звезды в созвездия. Только теперь вместо Большой Медведицы получались его глаза — те самые, темные и невыносимо живые, без прикрытия очков или грима. Она перевернулась на бок, и простыня, холодная и жесткая, прилипла к голой спине. В голове снова и снова прокручивался момент, когда его губы коснулись синяка — нежно, почти с раскаянием. Как будто извиняясь за все укусы, за все синяки, за все те моменты, когда боль смешивалась с чем-то невыносимо сладким. Город за окном не спал. Где-то вдали гудели машины, смеялись пьяные голоса, хлопали двери. Она встала, босые ноги утонули в ковре, который пах пылью и чужими жизнями. Мини-бар соблазнительно поблескивал в темноте, но вместо алкоголя она достала бутылку воды — ледяной, почти обжигающей горло. Зеркало в ванной показало ей незнакомку: растрепанные волосы, размытую тушь под глазами, губы, все еще опухшие от его зубов. Она прикоснулась к отражению, оставив мокрый след от пальцев. — "Что ты делаешь?" — прошептала отражению. Но ответа не было. Только тиканье часов на тумбочке, отсчитывающих минуты до утра. До последнего съемочного дня. До последней сцены. Она открыла окно — ночной воздух пах дождем и далеким дымом. Где-то загорелся неоновый знак, окрасив ее лицо в синеву. В этом свете она выглядела призраком — бледным, почти прозрачным. Телефон молчал. Она знала, что могла бы написать. Одно сообщение. Одно слово. Но пальцы сжимали аппарат, не решаясь нарушить эту хрупкую грань. Вместо этого она потянулась за сценарием, лежащим на столе. Последние страницы были испещрены пометками — ее почерк, его почерк, режиссерские правки. Они все смешалось в единый хаос, как и все, что происходило между ними в последние дни. Она закрыла глаза, и перед ними снова возник он — не Ронни с площадки, не рок-звезда с обложек журналов, а тот человек, который сегодня смотрел на нее в гримерке. Настоящий. Уязвимый. Опасный. Глубокий вдох. Выдох. Экран телефона вспыхнул в темноте, ослепительно яркий. Она зажмурилась, прежде чем разглядеть имя на уведомлении. Его имя. "Ты не спишь." Не вопрос. Констатация факта. Она представила, как он лежит в своем номере несколькими этажами выше, тоже вглядываясь в потолок, тоже чувствуя эту странную электризацию под кожей. "Как догадался?" — отправила она, пальцы дрожали над клавиатурой. Три точки танцевали на экране мучительно долго. "Зеркала в моей голове тоже треснули." Она рассмеялась в тишину номера, звук получился хриплым, чужим. "Это ты называешь поэзией?" "Это я называю правдой." Она перевернулась на спину, телефон прижала к груди. Снова загорелся экран. "Завтра последний дубль." "Я умею считать." "Боишься?" Она провела языком по порезанной губе. "Только дураки не боятся." Пауза. Три точки. Остановились. Снова появились. "Я сегодня хотел..." Сообщение оборвалось. Пришло новое: "Забудь. Утро вечера мудренее." Она представила, как он стирает сообщение за сообщением, его пальцы — те самые, что оставляли синяки — теперь неуверенно блуждают по клавиатуре. "Договорились. Утром." "Утром." Но ни один из них не выключил телефон. Она видела, как он то подключается к сети, то отключается. Как будто они оба застряли в этом лимбо — между отправленным сообщением и тем, что так и не решились сказать. Через час он снова написал: "Ты все еще не спишь." "Никто не запрещал мне читать сценарий." "Врешь." "Докажи." Фото пришло мгновенно: его окно, вид на тот же ночной город, те же неоновые вывески. И отражение в стекле — его небритый подбородок, растрепанные волосы, тень от ресниц. Она сохранила фото, прежде чем ответить: "Тебе идет небритость." "Тебе — молчание." Они оба знали, что это ложь. Ей шло все — и ярость, с которой она бросала ему вызов, и эта странная ночная мягкость, проступающая между строк. Когда за окном заалел рассвет, он написал последнее: "Спокойной ночи, фальшивка." Она улыбнулась в подушку. "Спокойной, подделка." Телефон наконец умолк. Но где-то в нескольких этажах над ней, она знала, он тоже не спал, тоже смотрел в потолок, тоже чувствовал, как трещина между их ролями и реальностью становится все глубже. А утро все равно наступит. И камеры включатся. И им снова придется притворяться. Но эта ночь — с ее неотправленными сообщениями и невысказанными мыслями — останется их маленькой тайной.