-

      Напевая себе под нос где-то недавно услышанную французскую песенку, Цурута Риэ неслась по оживлённой улице опаздывая везде куда можно и куда нельзя по часам её начальника, но никак не по своим. Эта противная девчонка, как называла её добрая маменька, совершенно не видела никакой проблемы в том, чтобы променять семейный ресторан в мало кому известном японском городе на ресторан в столице. Ведь для Цуруты Риэ ничего не поменялось: фартук, горы посуды, поставки, и не запоминающиеся лица гостей. Папенька же как только услышал о том, что его неповторимая дочь собирается перебраться подальше из семейного гнёздышка, всучил ей покоцанную бейсбольную биту и дал добро на отбытие. Он не переживал, как его любимая женушка, что Риэ оставляет их дело на плечи двух младших братьев. В какой-то степени он даже выдохнул, когда в доме стало меньше народу, ведь своей неповторимостью Риэ пошла в свою маму и их противостояние с каждым годом всё росло и росло, как и росло его недовольство. Братья же в силу своего возраста и возможно присущего со стороны отца пофигизма лишь зевнули и помахали ручками, когда Риэ наконец села в поезд в пять утра и отправилась покорять Токио.       Огни мегаполиса легко вскружили голову молодой девушке недавно бывшей старшеклассницей. Жизнь в таком большом городе кипела и не стояла на месте ни на минуту. Не привыкшая к такому неповторимая Риэ в своём городке стала посредственной Риэ в столице. И это срочно надо было исправлять! Потому она записалась в парикмахерскую неподалёку от съёмной квартиры и разрешила мастеру отрезать волосы практически до ушей. Стало намного легче: и на душе, и в плане ухода. А после первой зарплаты девушка раскошелилась на краску для волос и самостоятельно покрасила одну из прядей в белый и так и оставила её, не решаясь краситься дальше.       Вообще Риэ раньше и не думала о том, чтобы перебраться в Токио и начать здесь обустраиваться. Она с детства знала, чем будет заниматься в будущем. Однако всё изменил спор с одноклассницей во втором классе старшей школы. Девушки начали обсуждать будущее, кто куда пойдёт дальше, и, наверное, тогда в голове у Риэ что-то щёлкнуло, когда одноклассница перед уходом бросила ей, что такие как она ни за что в жизни не уйдут дальше своего ресторанчика и собственно всё уже предрешено за неё и можно расслабиться. Предрешено? Расслабиться? Ну уж нет! Такие как Риэ будут жить так как они хотят!       Но жизнь упорно задвигала эту мысль куда подальше. Смотря на результаты экзаменов в университеты Токио, Риэ молча отдала листы родителям и поднялась к себе в комнату. Было обидно, когда ты стараешься, но не добиваешься нужного тебе результата. Она была бы первой из семьи, кто окончил бы университет. Если бы не это «бы».       Риэ на какое-то время потухла. Этого не было видно, но в глубине души она как будто бы потеряла нечто важное. Девушка всё также помогала родителям в ресторане, помогала братьям с уроками и, казалось бы, всё стало также как раньше. Обыденно. Риэ никогда до этого и не задумывалась о том,

Заткнись.

      Блять.

Нахуй.

      Захлопнись!       Этот голос рассказчика в голове не даёт мне нормально заснуть. Всё говорит и говорит. Восстанавливает по крупицам прошлое, чтобы подвести к пиздецу настоящему. Но прошу тебя, не надо, не нужно натравливать на меня этих собак. Я уже и так вся покусанная и от меня уже ничего не осталось. Гной течет по моим рукам и ногам вперемешку с запахом отвратительного парфюма, от которого никуда не удаётся скрыться. Отмокания в ванной не помогают, сдирание кожи мочалкой тоже. Столько уже гелей попользовано, а толку не-е-ет. Ни апельсин, ни кофе, ни лаванда, ни лесные ягоды: ничего не помогает избавиться от этого ужаса.       Соскребаю себя с футона, откидывая куда подальше мокрое одеяло, и прохожу к окну, чтобы открыть его нараспашку и вдохнуть такой же спёртый воздух, как и в моей комнате. На календаре лето, на часах ночь. Невыносимо до удушья. Сейчас бы зарыться с головой снегом, и чтобы ни одна душа не смогла найти, а рассказчик не смог бы дальше болтать. Задолбало выслушивать это. Нет в моей истории какого-то смысла! Просто перелопачивание фактов из раза в раз.       Пропускаю сквозь пальцы запутавшиеся локоны и вылавливаю боковом зрением какое-то движение в темноте переулка. Шею будто бы сдавили тисками, и я тут же присела на корточки, надеясь, что меня никто не увидел. Прижалась к стене под окном и, кажется, задержала дыхание. Глаза выхватили стоящую в углу биту.       Меня здесь нет. Я не существую. Я где-то в горах под снегом лежу и никого не знаю. Вокруг лишь пустошь и завывает ветер. Мне не холодно и не страшно. Я нахожусь в спокойствии. Никто и ничто не может меня достать.       До того момента, как тяжёлая рука хватает мою голову будто бы игрушку в автомате, и я не сдерживаю свой дикий крик.

***

      И я снова оказываюсь перед зеркалом на работе. В моей внешности нет никаких изменений: я всё такая же свежая и готовая ринуться в бой на новом месте. Только вот глаза мои бегают туда-сюда, в ужасе от происходящего. Где-то там играет всё та же знакомая французская песенка, слова которой я уже выучила. Мне становится по-настоящему дурно, и я включаю воду, чтобы умыться. Единственное, что меня радует в происходящем – я ещё не чувствую тот запах. И я знаю, что как только я выйду из своего «убежища», то история может повториться вновь. Однако в этот раз я знаю, что буду делать. В этот раз всё должно получиться. Наверное. Раз, два…       Стук в дверь. Это шеф, который требует, чтобы я вышла поскорее и обслужила клиентов. Я выключаю воду, быстро вытираю бумажным полотенцем лицо и руки и выхожу из туалета. «Заснула что ли?».. — Заснула что ли? Что можно делать так долго?       В прошлый раз я сказала, что мне плохо и ушла домой, чтобы всё обдумать. Но это не помогло. Кинуть на пол фартук и сказать, что я увольняюсь – не вариант, я всё равно должна буду отработать смену. Сейчас ко мне подойдёт коллега, которая попросится поменяться с ней, чтобы обслужить гостей в углу зала. Во второй раз я не согласилась, но лишь оттянула момент встречи и всё повторилось вновь. Поэтому я иду, стиснув зубы, и стараюсь не смотреть им в лица.       Стою с натянутой улыбкой и жду, когда они между собой решат, что заказывать, хотя знаю их разговор чуть ли не наизусть. — Лыбишься как маньячка.       Фыркает один из них, отчего я ещё больше растягиваю губы, чувствуя, как скатывается капля пота по спине. — Что-нибудь ещё?       От меня хотят уже было отмахнуться, но я продолжаю: — Вместе сейчас в трусики залезете или предпочитаете ударить по лицу у чёрного входа?       Я играю с огнём, понимаю, но на меня накатывает такая волна азарта, что уже ничего не могу с этим поделать. После попыток спастись, решить вопрос мирно я поняла, что всё идет по одному сценарию, где меня избивают и насилуют. Мне надоело чувствовать дурацкий страх при виде их мордашек. Сейчас я наслаждаюсь замешательством в их глазах. Оказывается, контролировать ситуацию приятно.       Я знаю, что тем самым ещё больше приковываю к себе их внимание. Но все прошлые разы я пряталась как мышь, старалась обходить их по дуге, лишь бы они не нашли меня. Но, сука, они всегда и везде вытаскивали меня за волосы и плевали на мои мольбы о пощаде. В прямом и переносном смысле. Понимаете, это отвратительно – чувствовать себя беспомощной с чужими слюнями на глазах.       Un beau jour c'est l'amour et le coeur bat plus vite… Играет между нами тремя. Но я очень сомневаюсь о том, что они знают, что такое «любовь». Для них она такая же извращенная, как и я в первый раз для них. Мне кажется, что спустя парочки кругов на этом странном аттракционе я смогла разгадать, зачем им нужна я.       Всё ведь до безумия просто: обычная чуть ли не деревенская девчонка, вырвавшаяся в столицу, невинная во всех смыслах, наивная в некоторых моментах, помогающая чуть ли не каждому старику на её пути, разве не будет такая страдать синдромом спасателя? Девчонка, что всегда будет хранить надежду, что однажды её мучители смогут побороть благодаря ей своих злых демонов, прежде чем они уничтожат их.       И ещё чёртов рассказчик повесил на меня «неповторимость» с самого начала. Смотрите, узрите, внемлете: ОНА спасёт ИХ, ОНИ спасут ЕЁ! потомучтоонанеповторима такойкаконабольшенет       Мне кажется, что у меня на костях неаккуратно вырезано это слово, как клеймо. Они снимут с меня кожу и мясо, вывернут меня всю наизнанку, чтобы точно убедиться в том, что именно я стала избранной для них. Кто меня сделал такой, когда и почему – не ясно.       Я снова ощущаю противный запах парфюма. Назло себе и ему утыкаюсь носом в шею и вдыхаю, а после даже и облизываю, чувствуя на языке горечь, чтобы через секунду ощутить, как второй из братьев оттягивает меня назад за волосы. — Братишка всегда забирает самое лучшее, — ухмыляется он, наслаждаясь моей болью.       Я слышу знакомый хруст, а перед глазами у меня сливается воедино большая чёрная клякса. Она нависает надо мной, а я не стремлюсь спрятать глаза. Откуда-то доносится вязкое капанье, кажется, это с моих ног или рук. Не знаю. Всё смешалось.       Пугаю кляксу своим безумным смехом и чувствую, как движение внутри меня замерло, как с меня она сползает и садится передо мной на колени. Смотрит со снисходительной улыбкой, и я тут же давлюсь воздухом. Начинаю громко откашливаться, пытаюсь ухватить свои рвотные позывы, но тщетно. На полу образовывается непонятного цвета масса вперемешку с красным. Мне не стыдно, также, как и не стыдно ей, кляксе, излиться мне на грудь.       Запах парфюма вскружил мне голову, и я откидываюсь на подушки, тяжело дыша. Риэ, лучше бы ты оставалась дома под присмотром родителей. Ты ведь уже никогда не сможешь жить так как хочешь. Покоцанная бита валяется где-то там.       Смотрю из-под опущенных ресниц, как клякса разъединяется, и блондин подхватывает меня на руки, унося в душ. Всегда так. А второй в это время будет выкуривать сигарету, вытирая с пола всё то, что после меня осталось.

***

      И вот я снова стою перед зеркалом. Стук в дверь, голос шефа, громкий звук удара и осколки на полу и во лбу. Смерть не приходит в это мгновение. Блядская предательница. Одно радует: голос рассказчика в голове будто зажёвывается как плёнка, а вместе с ним и песня о любви.