Глава 1

Пыль. Её было так много, что, казалось, я дышу не воздухом, а вековой заброшенностью. Чугунные ворота скрипели, как кости старика, пропуская меня на территорию того, что должно было быть моим новым домом. Особняк. Слово звучало так пышно в последней записке мамы. На деле же передо мной возвышался скелет былого величия. Облупившаяся штукатурка, окна – слепые, затянутые паутиной и грязью. Мох цеплялся за черепицу, словно пытался утащить крышу в землю. Последнее желание мамы... Оно привело меня сюда, к человеку, которого я не видела никогда. К отцу. К призраку из маминых редких, скупых на детали рассказов. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет без него. А теперь – без мамы. Мой потрепанный чемоданчик казался смехотворно маленьким на фоне этого монументального уныния. Ветер гулял по высокой, пожелтевшей траве, обвивая ноги холодом. Скрип ворот отозвался эхом в пустоте внутри меня. Дверь. Массивная, дубовая. Ручка в виде какой-то хищной твари, покрытая зеленоватой патиной. Я подняла руку. Сердце колотилось, будто хотело вырваться. Букер. Чужое имя. Имя отца. Имя человека, который, по словам мамы, исчез из нашей жизни еще до моего первого крика. Я постучала. Звук был глухим, словно поглощенным самой толщей времени и нежеланием впускать кого-либо. Ждать пришлось вечность. Я уже начала подумывать, что адрес фальшивый, что дом – просто красивая гробница на бумаге, что мама... ошиблась. Отчаяние начало сжимать горло. Но потом – шаги. Не тяжелые, а скорее... осторожные? Настороженные? Скрип засовов – не один, а несколько, словно дом тщательно запирали от мира. Дверь открылась едва-едва, узкой щелью, впустив волну затхлого, пыльного холода и запаха старого дерева и чего-то еще – травянистого, горьковатого. В щели, в полумраке прихожей, стоял он. Высокий, но сгорбленный, будто нес на плечах невидимую, неподъемную ношу. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, наполовину скрытое седой, неопрятной бородой, спускавшейся почти до груди. Глаза... Мутно-янтарные, глубоко посаженные, как у хищной птицы. Они уставились на меня не с потрясением, а с... ледяной, настороженной враждебностью. Как на незваного гостя, посягнувшего на его последнее убежище. На нем была поношенная рубаха грубой ткани цвета земли и темный, выцветший жилет. Рука, державшая дверь, была крупной, с узловатыми пальцами, покрытая старыми шрамами и пятнами грязи под ногтями. — Что вам надо? – Голос. Он не скрипел, как я ожидала. Он был низким, хрипловатым, но твердым и полным недоверия. Как камень, скатившийся в пропасть. В нем не было ни капли узнавания, только глухая оборона. Он смотрел на меня, на мой чемодан, как на угрозу. Комок в горле стал размером с яблоко. Он не знает. Он ничего не знает. Мамины слова пронзили меня с новой силой: "Он... он ушел, Зои. Еще до твоего рождения. Не ищи его." Но она же велела мне прийти сюда! Последнее желание... — Я... – голос мой предательски дрогнул. Я сглотнула, заставила себя выпрямиться. – Я Зои. Зои Йанкли. – Произнести его фамилию было странно, будто я примеряла чужую одежду. Его глаза сузились. Ни тени тепла, только холодное сканирование. Он перевел взгляд с моего лица на чемодан и обратно. Его губы подернулись вниз. — Йанкли? – Он произнес это так, будто фамилия была ему неприятна. – Не знаю никаких Зои. Ошиблись адресом. – Его рука на двери напряглась, готовясь захлопнуть ее. Паника ударила в виски. Он отрекается? Сейчас закроет дверь, и все... Я останусь одна на этом краю света. — Мама! – вырвалось у меня громче, чем я планировала. – Моя мама... Эвелин Йанкли Она... она велела мне найти тебя. Приехать сюда. Жить... – Слова застряли. Самое страшное нужно было сказать сейчас. Прямо сейчас. Иначе он закроет дверь. – Она... умерла. Неделю назад.       Эффект был мгновенным и ужасающим. Ледяная маска на его лице треснула. Глаза, только что такие настороженные и враждебные, расширились. Не с потрясением от моего появления, а с ужасом. Настоящим, животным ужасом. Он втянул воздух со свистом, будто его ударили в солнечное сплетение. Пальцы на двери разжались, сама дверь отъехала чуть шире. Он шагнул назад, будто отшатнулся от невидимой силы. — Эви... – он прошептал хрипло, имя сорвалось с губ незнакомое, чуждое, но от этого еще более пронзительное. – Умерла? – Он смотрел на меня, но видел, кажется, что-то другое. Прошлое? Призрак? Его лицо стало пепельно-серым, морщины резко углубились. Он провел рукой по лицу, по бороде, словно пытаясь стереть наваждение. – Умерла... – повторил он, уже без вопроса, с горьким осознанием. Его взгляд медленно, с невероятным трудом вернулся ко мне. Теперь в нем была не враждебность, а полнейшая растерянность и какая-то бездонная усталость. Он смотрел на меня так, будто пытался разглядеть в моих чертах что-то знакомое, но не мог. – Ты... ты говоришь... ты моя... дочь? Зои? – Он произнес мое имя неуверенно, с трудом, будто язык не поворачивался. Я кивнула, не в силах говорить. Слезы предательски подступили к глазам. Не из-за него. Из-за мамы. Из-за нелепости всего этого. Из-за того, что я стояла здесь, на пороге этого мрачного дома, и объясняла собственному отцу, кто я такая и что мамы больше нет. Он молчал. Долго. Тишина между нами густела, наполняясь тяжестью невысказанного – его вины? Ее горечи? Моей потерянности? Он смотрел то на меня, то куда-то вглубь темного дома, будто ища ответа в тенях. Наконец, он отступил еще на шаг. Жест был не приглашающим, а скорее... капитулирующим. Словно последние силы покинули его. — Заходи, – пробормотал он глухо, отвернувшись. Голос был пустым, лишенным всякой интонации. Он уже не смотрел на меня. Я перешагнула порог. Запах пыли, сырости, старого дерева и той странной горькой травы ударил в нос сильнее. Я вошла в его мир. В наше общее, невыбранное ни одним из нас будущее. Он стоял в стороне, сгорбленный, глядя в пол, человек, только что узнавший о смерти прошлого и внезапном появлении будущего, о котором он не подозревал. А я держала свой жалкий чемоданчик и понимала, что мое "солнышко", о котором говорила мама, здесь, в этом царстве теней, может погаснуть. Дни сливались в серую, тихую муть. Особняк был лабиринтом теней и скрипучих половиц. Букер... Он был как призрак. Молчаливый, неловкий. Приносил еду – простую, грубую. Показывал, где колодец. Иногда его взгляд задерживался на мне, в нем мелькало что-то... растерянное? Виноватое? Я не могла понять. Я старалась быть тихой. Но внутри все еще теплилась та искорка, которую вдохнула в меня мама. Она всегда говорила: "Ты солнышко, Зои. Красивая, яркая". Здесь, в этом царстве пыли и тишины, эта искорка чувствовала себя чужой. Не потому что я была другой – просто все вокруг было таким... унылым. Злым? Нет, скорее, настороженно-пустым. Утром, ковыряя комковатую овсянку, Букер пробурчал, не глядя на меня: — В город надо. Припасы. И тебе... вещей. – Он мотнул головой в мою сторону. – Твои... не подходят. Он подошел к древнему телефону на стене в прихожей – черному монстру с диском. Набрал номер, вертя пальцем. Треск диска разорвал тишину. — Эй, это я, – его голос в трубке был таким же хриплым. – Слушай, нужно кое-что. Одежду. Девчоночью. – Пауза. Я видела, как он нервно переминается с ноги на ногу, теребит толстый шнур. – Да, понимаю... размер? Погоди... – Он обернулся ко мне, растерянность на лице сменилась паникой: — А у тебя... размер какой? Я встала и подошла. Без лишних слов взяла тяжелую трубку из его руки. В ухе зазвучал женский голос, звонкий, но с хрипотцой: — Букер? Ты чего? Кого одевать-то собрался? У тебя там кто? — Зои Йанкли, – сказала я четко, глядя куда-то мимо плеча отца, на трещину в штукатурке. Произнести это имя здесь, в этом доме, было странно. Тишина на другом конце стала густой, как смола. Я буквально услышала, как у женщины перехватило дыхание. — ...Что? – выдохнула она наконец. – Повтори... Кто? Букер резко выхватил трубку обратно, чуть не задев меня. — Я потом, – прорычал он, голос внезапно стал жестким, каменным. – Жди звонка. Через час. – Он бросил трубку на рычаги, не дав ей ответить. Он не смотрел на меня. Его лицо было пепельно-серым, а в глазах – чистейший, дикий ужас. – Подожди здесь, – он бросил фразу, словно камень, и почти побежал вглубь дома, захлопнув за собой дверь в какое-то помещение. Я осталась у телефона. Эхо моего имени и этот шок... Что означало имя "Йанкли" в этом забытом богом месте? Я вернулась в гостиную, села на краешек продавленного дивана. Тиканье старых часов на камине билось в такт моему сердцу. Я смотрела в запыленное окно. Город? Деревня? Что это было? Букер вернулся не скоро. Он был бледен, но держался. В его руке была... маска. Старая, грязно-серая, когда-то, наверное, белая. Простая, безликая форма. Только два узких выреза для глаз. Ни для носа, ни для рта. Она выглядела древней и жутковатой. — Надень, – приказал он, протягивая ее. В голосе не было места возражениям, но под этой твердостью дрожал страх. Настоящий, животный страх. Я уставилась на маску, потом на него. — Зачем? – спросила я, и в моем голосе прозвучала не только растерянность, но и легкая обида. Мама всегда говорила, что я красивая. Зачем прятать лицо? Это казалось глупым, оскорбительным. — Просто надень, – он избегал моего взгляда, его пальцы сжимали маску так, что костяшки побелели. – Здесь... так принято. Для чужаков. Чтобы... не привлекать лишнего внимания. – Он врал. Это было написано на его лице, слышалось в дрожи голоса. Я вздохнула. Что мне оставалось? Я была здесь чужой, в его мире с непонятными, пугающими правилами. Я взяла маску. Она была холодной, шершавой на ощупь, пахла пылью, потом и чем-то... металлическим? Сухим и горьким. С отвращением я прижала ее к лицу. Холодок кожицы, запах усилился. Мир сузился до двух темных щелей. И тут... произошло странное. Я ожидала дискомфорта, неудобства, желания тут же сдернуть эту штуку. Но... ничего подобного. Маска легла идеально. Как вторая кожа. Она не давила, не натирала. Я дышала... нормально, хотя прорези для носа не было! Воздух как-то проходил сквозь материал? И я видела... слишком четко. Каждую пылинку в луче света, каждую трещинку на стене напротив. Как будто мир стал ярче, детальнее. Это было... странно успокаивающе. — Пойдем. Не отставай, – голос Букера вывел меня из оцепенения. Он уже накинул темный, потертый плащ с капюшоном. – И не снимай. Ни при ком. Поняла? Он открыл дверь. Ворвался холодный ветер. Я кивнула, мое лицо скрыто безликой серой маской с двумя темными щелями. Он шагнул наружу, похожий на мрачного монаха. Я последовала за ним, из полумрака особняка – в серый, недружелюбный свет дня. В город, где дома кривились, как старые пьяницы, где люди носили одежды, словно сошедшие со страниц учебника по Средневековью, и где мое имя вызвало немой ужас у женщины на другом конце провода. А на моем лице... прижилась странная, удобная маска, которую отец приказал не снимать. Почему? Загадка. Первая из многих. Холодный ветер, пахнущий сырой землей и дымом далеких очагов, обжег щеки даже сквозь странную маску. Дорога в город – скорее, колея, утоптанная в грязи – вилась меж покосившихся деревянных заборов и таких же покосившихся домов. Деревянные, выцветшие до серо-коричневой тоски, с маленькими, будто щелями, окнами. Они выглядели древними, пережившими не одно столетие. Люди, мелькавшие вдали или копошившиеся у плетней, были одеты в грубые, домотканые одежды – длинные туники, холщовые штаны, плащи из невыделанной кожи. Увидев нас, они замирали. Не здоровались. Не улыбались. Их взгляды, тяжелые и настороженные, скользили по высокой, сгорбленной фигуре Букера в плаще с капюшоном, а затем прилипали ко мне, к моей безликой серой маске. В их глазах читался не страх, а скорее... оцепенение? Непонимание? Как будто они увидели что-то невозможное. Я чувствовала себя экспонатом в музее ужасов. Букер шел быстро, не оглядываясь, его плечи были напряжены под плащом. Он не обращал внимания на замерших людей, его взгляд был устремлен куда-то вперед, вглубь этого странного поселения. Мы миновали площадь с облупившимся каменным колодцем и свернули в узкий переулок, где запах гнили и старого пива стал почти осязаемым. Он остановился перед низкой, приземистой постройкой с покосившейся вывеской, на которой угадывалось что-то вроде "Старый Клык". Сквозь запотевшее окно пробивался тусклый свет и доносился гул голосов, смех, звон кружек – звуки жизни, такие чуждые здешней мрачной атмосфере. Букер толкнул тяжелую, обитую железом дверь. Шум, как волна, накрыл нас: смех, крики, пьяные возгласы, музыка какого-то унылого волынщика. Воздух был густым от табачного дыма, пара дешевого алкоголя и пота. В баре было тесно и темно, освещали его лишь несколько коптящих масляных ламп. Десятки глаз – мужских, женских, старых, молодых – повернулись к нам. И – замолчали. Веселье оборвалось, как по мановению руки. Музыка захлебнулась на последней ноте. Даже звон кружек стих. Все замерли, уставившись на Букера, а потом – на меня. На мою маску. В их взглядах смешались знакомое уже непонимание, внезапный страх и... почтительное отвращение? Тишина стала гнетущей, звенящей. Букер не сказал ни слова. Он лишь слегка кивнул в сторону стойки, где за массивной деревянной глыбой стояла женщина. Высокая, крепко сбитая, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами, и пучком седых волос, собранных на затылке. Ее глаза, острые и темные, как у ворона, мгновенно оценили Букера, затем прилипли к моей маске. В них мелькнуло то же самое шоковое непонимание, что и у той женщины в трубке, но быстро сменилось холодной собранностью. Она едва заметно кивнула в ответ Букеру. Не говоря ни слова, Букер двинулся к стойке, и я, стараясь не отставать, последовала за ним, чувствуя, как сотни глаз прожигают мне спину сквозь ткань куртки. Мы обогнули стойку, и женщина молча указала жестом на неприметную дверь в углу, заставленную пустыми бочонками. Букер открыл ее, пропустил меня вперед и вошел следом, плотно закрыв дверь за собой. Шум бара остался снаружи, как будто его и не было. Мы оказались в небольшом помещении, похожем на кладовку или заднюю комнату магазина. Полки вдоль стен были забиты пыльными банками, связками трав, свертками ткани. Воздух пах пылью, специями и старостью. Но это был не просто склад. Здесь чувствовалась какая-то... законсервированная жизнь. Знакомая Букера вошла следом. Она перевела взгляд с Букера на меня, и ее глаза снова стали вопросительными, почти требовательными. Букер лишь ткнул пальцем в одну из стен, сплошь заставленную стеллажами с тряпьем и склянками. Женщина вздохнула, но подошла. Она отодвинула несколько банок, нащупала что-то в глубине полки и резко дернула. Раздался скрежет и глухой стук камня о камень. К моему изумлению, целая секция стены – стеллаж и все, что на нем стояло – отъехала в сторону, как дверь, открыв проем. За ним виднелась не кладка, а гладкая, холодная поверхность... металла? Массивная стальная дверь, лишенная ручки, с едва заметными швами и странными, похожими на руны, углублениями по краям. Букер обернулся ко мне. Его янтарные глаза под нависшими бровями были серьезны до предела. Он не произнес ни слова, но его взгляд говорил яснее любых предупреждений: "Молчи. Смотри. Не трогай ничего. Никаких вопросов. Сейчас." Я кивнула, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Загадки множились. Женщина подошла к стальной двери. Она не стала возиться с замком. Вместо этого она приложила ладонь к одному из руноподобных углублений. Послышался тихий гул, и на поверхности металла под ее рукой замигали слабые, голубоватые линии, сложившись в сложный узор. Раздался глухой щелчок, и массивная дверь бесшумно отъехала вглубь стены, открывая спуск вниз по узкой каменной лестнице, освещенной тусклыми, мерцающими лампами в стенах. Мы спустились. Подвал был небольшим, но явно укрепленным. Стеллажи здесь были металлическими, ящики – прочными, с замками. Воздух пахнул металлом, маслом и чем-то еще – резким, химическим. Букер сразу направился к одному из шкафов. Он открыл его массивным ключом, который достал из складок плаща, и вытащил оттуда большую, прочную холщовую сумку. Она выглядела тяжелой. Он быстро начал наполнять ее из ящиков: банками с непонятными этикетками, пакетами с сушеным мясом и странными кореньями, бутылками с темной жидкостью. Для меня это был просто набор странностей. Еда? Припасы? Или что-то совсем иное? Тем временем знакомая Букера открыла другой шкаф. Она достала оттуда аккуратно сложенную одежду: серые, крепкие джинсы; темные, высокие берцы; простую белую футболку и... кожаную куртку. Не новую, но явно ухоженную, темно-коричневую. На плечах и рукавах были нашиты какие-то потертые шевроны и нашивки, которые я не разглядела. Но одна нашивка на груди бросилась в глаза, на ней были буквы "E-V". — Переоденься, – коротко бросил Букер, не отрываясь от своего занятия. Он указал на маленькую, пустую комнатушку в углу подвала, отделенную лишь тяжелой занавеской. – Быстро. Я взяла одежду. Ткань джинсов и куртки была плотной, приятной на ощупь. Берцы выглядели надежными. С отвращением подумала, что придется переодеваться здесь, но выбора не было. Задернув занавеску, я начала снимать свои вещи, стараясь не задеть маску. Странно, но я почти не чувствовала ее на лице. Дышать было легко, видеть – невероятно четко. Я надела джинсы, футболку, потом куртку... и замерла. Все сидело идеально. Как будто сшито специально для меня. Берцы тоже пришлись впору. Я почувствовала себя... защищенной. И одновременно странно чужой в этом обличье. Нашивка "E-V" была прямо перед глазами. Что это? Инициалы? Аббревиатура? Знакомое ощущение тепла, связанное с мамой, мелькнуло и погасло. Пока я переодевалась, до меня донеслись приглушенные голоса за занавеской. Знакомая Букера говорила быстро, шепотом, но в тишине подвала слова были различимы: — ...Букер, ты в своем уме? Кто она?! Откуда? – голос сорвался. — Эви умерла, пойми Мэйбл. – ответил Букер, его голос был глухим, усталым, но теперь я знаю как зовут знакомую Букера, Мэйбл. – Неделю назад. Прислала дочь ко мне. Последнее желание. — Дочь?! – в шепоте Мэйбл прозвучал настоящий ужас. – Но ты же... ты же говорил... после всего... как она могла? Зачем? И маска... Букер, на ней маска! Ты понимаешь, что это значит? Ты знаешь, что говорят?! — Знаю, – прорычал Букер. – Но выбора нет. Она здесь. И это... это ее наследие, хочет она того или нет. — Наследие?! – Мэйбл чуть не вскрикнула, но сдержалась. – Это проклятие, Букер! Ты привел ее сюда, в самое логово... И маска... Охотники узнают! Они почуют! Ты думаешь, они просто так замолчали наверху? Они уже шепчутся! — Пусть шепчутся, – в голосе Букера прозвучала ледяная сталь. – Я разберусь. А ты... молчи. Для нее сейчас это просто одежда. И точка. Готова? – Он повысил голос, явно обращаясь ко мне. Я поспешно поправила куртку и отдернула занавеску. – Да. Мэйбл уставилась на меня. Взгляд ее острых глаз скользнул по джинсам, берцам, задержался на белой футболке, и наконец, впился в кожаную куртку. В особенности – в нашивку "E-V". Ее лицо вдруг исказилось. Глаза расширились, будто она увидела призрак. Она резко вдохнула, ее рука непроизвольно поднялась, указывая на меня дрожащим пальцем. — Э...? – вырвалось у нее хрипло, шепотом, полным невероятного ужаса и надежды. – Но... как? Букер молниеносно шагнул между нами, загораживая меня от ее взгляда. Его лицо было жестким, как камень. — Мэйбл, – сказал он с невероятной силой, почти приказывая. – Это Зои. Запомни. И хватит. – Он схватил тяжелую сумку одной рукой, а другой толкнул меня к лестнице. – Пошли. Мэйбл осталась стоять, бледная как полотно, все еще глядя на меня сквозь фигуру Букера с выражением полнейшей растерянности и страха. Она видела в маске и в этой куртке кого-то другого. Кого-то из прошлого. Кого-то, кого не должно было быть. Мы поднялись по лестнице. Стальная дверь бесшумно закрылась за нами. Секция стены въехала на место. Мы прошли через тихий склад и вышли в шумный бар. Шум снова стих, когда мы появились. Нас провожали все теми же немыми, тяжелыми взглядами. Букер не оглядывался, ведя меня к выходу. Мэйбл стояла за стойкой, ее лицо было непроницаемым, но пальцы судорожно сжимали край столешницы. Холодный воздух снаружи ударил по лицу, но под маской было тепло. Я шла рядом с Букером по грязной улице странного города, в одежде, которая сидела как влитая, с сумкой непонятных припасов в его руке, и с ощущением, что только что заглянула в какую-то запретную, пугающую реальность. И этот взгляд Мэйбл... Он преследовал меня. Мы вышли на пустынную окраинную улицу. Букер остановился, поставил сумку на землю и тяжело вздохнул. Его плечи под плащом опустились. Он посмотрел на меня. Я выдержала его взгляд, ощущая под курткой биение собственного сердца. Вопрос, который клокотал во мне с момента выхода из подвала, наконец сорвался с губ, громче, чем я планировала: — Куда теперь? Город вокруг нас молчал. Дома стояли, как немые стражи. А Букер, отец, лишь мрачно смотрел куда-то вдаль, за пределы этих гнилых деревянных стен, туда, где над лесом уже сгущались сумерки. Ответа на мой вопрос "Куда теперь?" не последовало. Букер лишь резко развернулся, схватил тяжелую сумку и зашагал обратно по ухабистой дороге к особняку так быстро, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Его спина под потертым плащом была напряжена, как тетива лука, взгляд метался по сгущающимся сумеркам, сканируя каждую тень, каждое движение в высокой, пожухлой траве у дороги. Воздух, еще недавно просто холодный, теперь казался колючим, насыщенным невидимой угрозой, будто сама ночь затаила дыхание перед прыжком. Мы ворвались в прихожую. Знакомый запах пыли, старого дерева и той странной горькой травы ударил сильнее после свежего ветра с улицы. Букер швырнул сумку на пол возле двери, где она глухо стукнула. Он не стал снимать плащ. Его движения были резкими, отрывистыми, лишенными прежней тяжелой неловкости – теперь в них была только целеустремленность и тревога. И тут... зазвонил телефон. Его резкий, пронзительный трель, доносящийся из-за угла, где начиналось кухонное пространство (ведь гостиная была с ней объединена), разорвал тишину особняка, как ножом. Букер вздрогнул, будто его ударили током. Он молниеносно шагнул в кухню, я услышала, как он сорвал трубку с рычагов. — Да? – вырвалось у него хрипло, почти шепотом, но таким тоном, от которого по спине пробежали мурашки. Он не представился. Просто слушал. Я видела его профиль из прихожей: его костяшки побелели от силы, с которой он сжимал черную пластмассу трубки. Его лицо, и без того изможденное, стало каменным, непроницаемым. Но в глубине его янтарных глаз, таких похожих на мои и таких чужих, бушевал ураган – страх, ярость, отчаяние? Я не могла разобрать. Прошло несколько томительных, вечных секунд. В трубке что-то шипело и потрескивало, голоса не было слышно. Потом Букер резко, почти швырком, повесил трубку. Звук удара пластмассы о рычаги эхом отозвался в тишине. Он вышел из кухни обратно в прихожую. Взгляд его был тяжелым, как свинец, и таким же холодным. — Сиди здесь. – Голос звучал не как просьба, а как приказ, высеченный на камне веков. – Никому не открывай дверь. Ни под каким предлогом. Даже если будут стучать, кричать, звать по имени. Понимаешь? Никому, кроме меня. Всё ясно? Я кивнула, чувствуя, как холодок страха, настоящего, леденящего, пробегает по спине и сковывает ноги. – Окна закрыты. Не подходи к ним близко. Не зажигай лишний свет. Я… – Он запнулся, словно подбирая слова, которые не хотели срываться с языка, слова, полные неведомой мне опасности. – Я вернусь. Как можно скорее. Он не стал ждать моего кивка или испуганного вопроса. Резко развернулся, распахнул дверь и вышел в ночь, не оглядываясь. Я бросилась вперед, подталкиваемая инстинктом и приказом. Мои пальцы нашли холодный металл засовов, с грохотом задвинула их – верхний, нижний и остальные. Щелчки прозвучали как последние аккорды симфонии тревоги. Через щель в двери я успела мельком увидеть его темную фигуру, растворяющуюся в густой черноте ночи за пределами дома. Дверь теперь была крепостью, а я – ее единственным стражем. Я осталась одна. Тишина особняка, всегда гнетущая, теперь казалась живой, дышащей, полной невидимых глаз и шепота за стенами. Каждый скрип половицы под моей ногой, каждый шорох отдавался в напряженных ушах громким эхом. Сердце колотилось, как пойманная птица, пытающаяся вырваться из клетки ребер. Я стояла посреди прихожей, озираясь, чувствуя огромный, мрачный вес каменных стен вокруг. Страх парализовал, сжимал горло. Но под ним, как магма из под тонкой корки земли, клокотало другое – жгучее, неотвязное любопытство, смешанное с обидой и тоской. Куда он ушел? Кто звонил? Что заставило его броситься в ночь? Что скрывают эти стены, пропитанные запахом прошлого и чего-то горького? Почему люди в баре смотрели на меня, как на призрак или монстра? И что за странное чувство вызывала у той женщины моя новая куртка? Первым делом – маска. Она все еще была на моем лице. Дышать в ней было легко, видеть – четко, но сейчас, в этой давящей тишине, она ощущалась как барьер между мной и реальностью. Я подняла руки, нащупала холодные, шершавые края у висков. Сняла ее. Ощущение было странным – будто сняла вторую кожу, тонкую и невесомую, но все же кожу. Воздух в прихожей ударил в лицо прохладным, пыльным потоком. Мир потерял свою сверхъестественную четкость, стал обычным, размытым по краям. Я положила серую маску на грубый деревянный сундук (небольшой, для дров или инструментов, стоявший у стены в прихожей). Безликие щели смотрели в потолок. Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я заставила себя двинуться. Не наверх, в свою маленькую временную комнатушку – туда, где было хоть немного света от окна и иллюзия безопасности. Нет. Вглубь. В сердце тайны этого дома, в его темные углы и запертые комнаты. Если это теперь мой дом, моя тюрьма – я должна его знать. Первый этаж: Привычное, ставшее чужим и подозрительным. Кухня-гостиная. Я прошла в объединенное пространство кухни-гостиной. Грубый обеденный стол, холодная плита, пустые полки кухонной части. Потертый диван, камин с закопченной полкой, пыльные окна гостиной зоны. Но теперь я смотрела иначе, вглядывалась в детали, как сыщик. Мой взгляд сразу упал на телефон – тот самый черный монстр с диском, висевший на стене у входа в кухню. Он сейчас молчал, но его вид вызывал мурашки после того странного звонка. Рядом с ним, на грубо сколоченной полке, под толстым слоем пыли, я разглядела не просто камни для пресса, а тяжелые, темные, почти черные булыжники. Я стерла пыль пальцем с одного. На его поверхности были выбиты острые, угловатые символы, глубокие и четкие. Один из них, самый крупный на другом камне, напоминал перевернутую рогатку или ловушку. Знак для чего-то нечеловеческого? У основания стены между кухней и гостиной, где плинтус отошел от сырого камня, что-то слабо блеснуло. Я наклонилась, просунула пальцы в щель. Это была пуля, интересно что она тут делает? У отца есть пистолет? Пуля оказалась не простая. Ее конец был не закруглен, а словно срезан, и на свинцовой поверхности глубоко выгравирован крест, заключенный в круг. Холодный металл покалывал пальцы. Я положила ее в карман джинсов – странный, тревожный трофей. В гостиной тяжелые, грязные занавески, которые Букер велел не трогать, вдруг привлекли мое внимание. Я осторожно приподняла угол одной, заглянув на изнанку. Подкладка была не однотонной. На темной, грубой ткани едва проступали вышитые нити, почти истлевшие, но складывающиеся в сложный, переплетающийся узор, очень похожий на те "руны", что светились на стальной двери в подвале бара. Печать? Защита от чего-то снаружи? Или внутри? Второй этаж: Суровый мир отца. Лестница на второй этаж скрипела под моими ногами, как стоны старого корабля на мели. Каждый шаг отдавался гулко в звенящей тишине. Коридор второго этажа был длинным туннелем, поглощенным полумраком сумерек, пробивавшихся из редких окон. Большинство дверей были закрыты наглухо. Я попробовала несколько ручек – железные замки отвечали глухим стуком. Но одна дверь, в самом конце коридора, поддалась. Скрипнула, пропуская меня. Комната. Кабинет? Склад? Она дышала его присутствием сильнее любой другой – запах кожи, оружейного масла, пороха, старой бумаги и той же преследующей горькой травы. Строго. Минимум мебели. Книжные полки стояли почти пустые, лишь несколько потрепанных томов без названий на корешках. Зато огромный дубовый стол был завален… картами. Старые, потрепанные, пожелтевшие карты округи и, кажется, более дальних земель. Они были испещрены красными и черными карандашными пометками: крестики, круги, перечеркнутые квадраты, стрелки, даты. И надписи: «Логово? Проверить», «Следы – свежие (3 дня)», «Серебро не берет? Исп. обсидиан», «Рой – опасно!», «Звонок от М. – подтвердилось». "Чем же ты занимаешься Букер?" - прошептала я в слух, всё это очень странно и ненормально выглядит. Рядом лежали потрепанные блокноты в кожаных обложках. Я открыла один. Страницы исписаны угловатым, решительным почерком, но это был не язык, который я знала – смесь шифра и странных, острых значков. В верхнем ящике стола – коробка с патронами разного калибра (некоторые – как та серебристая пуля с крестом, что была у меня в кармане), фляжка с маслянистой, почти прозрачной жидкостью без запаха, пустая обойма от крупнокалиберного пистолета… и ножны от большого, тяжелого ножа, похожего на мачете. Я осторожно провела пальцем по прохладной, гладкой коже ножен, чувствуя под ней очертания лезвия. И тут мой взгляд упал на уголок фотографии, выглядывавший из-под стопки исписанных шифром листов. Я осторожно вытащила ее, смахнув пыль. Пожелтевшая, чуть выцветшая карточка. Надпись сверху гласила: "Охотники навсегда". Чтобы это могло значить? На фотографии – молодой Букер. Без этой седой, неопрятной бороды, без глубоких морщин, врезавшихся в лицо как овраги. Лицо все еще было жестким, с резкими чертами, но глаза… в них была энергия, решимость. И он одной рукой обнимал за плечи женщину. Красивую, светловолосую, с собранными в хвост волосами. Она смотрела в объектив спокойным, уверенным взглядом. Они стояли на фоне старого сарая где-то в поле. Рядом с Букером стоял ящик с какими-то инструментами – ломы, мотки толстой веревки. На плечах у женщины... кожаная куртка. Темно-коричневая. С нашивкой "E-V" на груди. Такая же, как моя. Я машинально посмотрела вниз, на свою куртку, сжимая фотографию. На груди – те же буквы. Такая же кожа. Это... ее куртка? Женщины на фото? Но почему? Кто она? Сердце бешено застучало. Мысль, что это могла быть мама?! Нет, не может быть чтобы это была мама. Она была... просто мамой. Домашней, теплой. Не этой уверенной в себе женщиной в куртке с чужой нашивкой. Третий этаж: Запечатанное прошлое. Комната-призрак. Лестница на третий этаж была уже, темнее, ступени выше и круче. Воздух был спертым, пахнул не просто пылью, а временем, остановившимся и загустевшим много лет назад. Здесь было всего несколько дверей. Одна, массивная дубовая, с толстым железным засовом, запертым на тяжелый висячий замок, явно не открывалась годами. Другая, напротив лестничной площадки, была чуть приоткрыта. Узкая щель в дверном проеме манила, как пропасть. Я толкнула дверь. Она скрипнула на несмазанных петлях, открывая комнату. Она была не такой заброшенной, как я ожидала увидеть на этом забытом этаже. Мебель – кровать с высоким изголовьем, туалетный столик с трюмо, комод, кресло у камина – были накрыты выцветшими, пожелтевшими простынями, как саванами. Пыль лежала толстым, ровным слоем. На стене висело большое, потускневшее зеркало в тяжелой деревянной раме. Я подошла к туалетному столику. Среди пустых хрустальных баночек и флакончиков для духов стоял один – изящный, стеклянный, с завинчивающейся крышечкой в виде крошечной серебряной розы. Духи. Почти пустые. Я осторожно открыла его, поднесла к носу. И ворвалась в меня… едва уловимая, тонкая, но невероятно стойкая нить аромата. Цветочного, свежего, с ноткой чего-то… чистого, холодного и высокого. Знакомый запах. Мамин запах. Тот самый, что жил в моей памяти с детства. Я замерла, флакон дрожал в моей руке. Это была ее комната? Мамина комната? Здесь? В этом мрачном доме? На этом заброшенном этаже? Почему? Почему Букер никогда не говорил? В горле встал ком, к глазам подступили предательские слезы. Я подошла к единственному окну в комнате, затянутому паутиной и грязью. Вид открывался на задний двор и стену леса. Я провела рукой по запыленному дереву подоконника. Под пальцами ощутилась неровность, царапина. Я смахнула толстый слой пыли. На темном дереве было что-то нацарапано. Не буквы. Символ. Простой: вертикальная линия, а от ее верхнего конца расходились две плавные, симметричные дуги, как… крылья. Я прикоснулась к нему кончиками пальцев. Дерево под резьбой было холоднее окружающего. И на секунду я даже что - то почувствовала, но чувство пропало. Маска. Возможно она скажет что я смогу здесь увидеть! Мне нужно было видеть. Сердце колотилось где-то в горле. Я спустилась обратно в прихожую, к сундуку. Подняла серую маску. Я надела ее. Мир снова обрел невероятную четкость. Но теперь… теперь в нем появилось нечто большее. В прихожей… Я повернулась и посмотрела на пол, на середину прихожей, где лежал огромный, потертый ковер. Проступали… прямые линии. Очертания прямоугольника, скрытого за тканью. Скрытый люк? Энергия там была иной – спящей. Глухой, тяжелой. Стук. Я замерла, вслушиваясь в тишину, усиленную маской. И услышала. Глухой, тяжелый, металлический СТУК. Снизу. Из глубины дома. Из-за того ковра. Тишина. Напряженная, звенящая. Потом – скрежет. Явственный, громкий скрежет металла о камень. Как будто там, внизу, в темноте, что-то огромное, тяжелое и древнее сдвинули с места. Или... оно сдвинулось само. Кровь отхлынула от лица. Приказ Букера звенел в ушах. Но страх вдруг отступил перед жгучим любопытством и странным чувством. Это было здесь. В моем доме. И Букер не здесь. Только я и маска, превращавшая мир в четкую картинку через две темные щели-бойницы. Сердце бешено колотилось. Я медленно, стараясь не издавать ни звука, подошла к ковру. Я потянула руку к ручке люка. Ужас, чистый, животный, наконец пересилил любопытство. Я рванула руку назад, споткнулась о край сдвинутого ковра и упала на спину. Воздух вырвался из легких с хрипом. Я отползла, упираясь пятками в холодный камень пола, не сводя глаз с зияющей теперь щели в люке. Из нее валил густой, сладковато-гнилостный пар, смешанный с едкой кислотой. Запах горелого мяса и медной монеты. Доски заскрипели громче. Задрожали. Потом – с грохотом, ломаясь у краев петель, люк *взлетел* вверх и рухнул на пол рядом, подняв новое облако пыли и обломков. Из черного зева подполья, из кромешной тьмы, хлынул смрад, способный свалить с ног. И показалось Оно. Сначала – щупальца. Не два, не четыре – десятки. Толстые, как моя рука, покрытые блестящей, черной, как нефть, слизью. Они извивались, как змеи, хлестая по краям люка, цепляясь за каменный пол присосками, из которых сочилась та самая едкая кислота. Они подтягивали тело. Оно было огромным, бесформенным, похожим на мешок из той же черной, пульсирующей плоти. Ни глаз, ни рта – только складки, разрывы, из которых сочилась слизь и пар. В центре этой массы зияло что-то вроде пасти – не отверстие, а воронка из сходящихся, хитиновых, острых как бритва пластин. Они скрежетали, издавая тот самый ужасный звук. Энергия, которую я видела через маску, теперь была осязаема – волны голода, ненависти и древнего, инопланетного зла били от этого существа, заставляя маску вибрировать на лице как в лихорадке. Оно выползло. Медленно, нелепо, но неумолимо. Одно щупальце шлепнуло по полу в метре от моей ноги. Кислота зашипела на камне. Я вжалась в угол между сундуком и стеной, не в силах пошевелиться. Дыхание перехватило. В горле стоял ком. Весь мир сузился до этого чудовища, заполняющего прихожую своим смрадом и ужасом. Маска показывала его во всех жутких подробностях – каждый пульсирующий сосуд под слизью, каждое движение хитиновых пластин в его "пасти". Страх перед Букером испарился. Остался только первобытный ужас перед *Этим*. Перед смертью. Тварь повернула свою бесформенную массу в мою сторону. Щупальца замерли, нацелившись. Хитиновые пластины в воронке-пасти сжались, готовясь к броску или к изрыганию чего-то невообразимого. Последняя искра сознания погасла. Из горла вырвался вопль, пронзительный, дикий, полный абсолютного, детского ужаса: — ПАПААА!!! Звук выстрела оглушил. Он разорвал смрадный воздух особняка, как гром среди ясного неба. Грохот, от которого задрожали стены. Что-то огромное, сметающее, ударило в центр твари. Черная плоть взорвалась. Клочья слизи, обрывки щупалец, осколки хитина разлетелись по прихожей, шлепаясь о стены и пол с противными звуками. Кислота и черная кровь зашипели. Тварь издала звук – не крик, а скрежещущий, хриплый визг невероятной боли и ярости. Ее масса дернулась, сжалась и... обмякла. Пульсация угасла. Смрадный пар стал рассеиваться. От монстра осталось лишь зловонное, дымящееся месиво на полу и стенах. Я сидела, прижавшись к стене, дрожа всем телом, не веря глазам. Дым от выстрела стелился в воздухе. В проеме распахнутой входной двери, окутанный ночным мраком, стоял Букер. В его руках был двуствольный дробовик с еще дымящимися стволами. Плащ развевался за плечами. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но в позе не было ни паники, ни спешки – только холодная, смертоносная точность и... усталость. Бесконечная усталость. Он опустил дробовик, шагнул через порог, хлопнув дверь ногой, но не закрывая ее на засовы. Его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой только шипением кислоты и моим прерывистым дыханием. Он подошел к дымящейся массе, пнул ее носком тяжелого ботинка, проверив. Никакой реакции. Мертво. Только тогда он повернулся ко мне. Его янтарные глаза, такие же, как у меня, но выжженные годами тьмы, встретились с моими через прорези маски. В них не было ожидаемого ледяного гнева. Не было даже упрека. Была лишь глубокая, бездонная усталость и что-то еще... тяжелое, как свинец. Ответственность? Сожаление? Он медленно подошел, его тень накрыла меня. Дробовик он поставил на пол рядом. Он смотрел на меня, на мою маску, на зловонный хаос в его прихожей. Потом его взгляд упал на сдвинутый ковер, выбитый люк, на мою руку, все еще инстинктивно прижатую к груди, где под курткой билось бешено сердце. Он тяжело вздохнул. Когда он заговорил, его голос был тихим, хриплым, но невероятно твердым. В нем не было злости. Была лишь неизбежность. — Зои, — произнес он мое имя, и в нем прозвучало что-то новое. Признание? — Нам предстоит долгий разговор.