Глава 8: Второй месяц

Сегодня она заходит чуть раньше. Свет в коридоре мягкий, как рассвет, и её шаги звучат легко, будто она приходит не к преступнику, а к старому другу. Он сидит ближе к двери и, завидев её, чуть выпрямляется. На лице нет привычной маски безразличия — только усталость и странная, осторожная радость. Она присаживается рядом, кладёт между ними бумажных журавлей. Он смотрит на них, будто вспоминает, что значит мечтать. — Помнишь, Рин всегда умела складывать журавли идеально? — неожиданно говорит он. Голос мягче обычного. — А я… всегда портил. Тенрай смеётся, прикрывая рот рукой. — Да уж. Они у тебя все были как покалеченные цыплята. Он хохочет. Настояще. — А ты ведь тогда не жалела бумаги! Рвала мои журавли и делала из них «бомбы». И кидалась прямо в лоб! — Ну да! — она дергает плечами, притворно невинно. — Ты говорил, что станешь Хокагэ. Я просто проверяла, выдержишь ли удар. Он хмыкает, мотая головой. — Да уж… Ты была настоящей грозой академии. Все говорили: «Берегись той сумасшедшей девчонки, у которой всегда синяки на коленях и в голове взрывной план». Она вскидывает брови. — Эй! Не все мои планы были взрывными. Некоторые были вполне мирными… ну, почти. Он смеётся ещё громче. И в этом смехе слышится что-то чистое, почти забытое. — Помню, как ты тогда воровала сладкие булочки у лысого продавца. И всегда говорила, что «булки вкуснее, если украдены с приключением». — Хах! — она фыркает, наклоняясь к нему. — Так и было. И между прочим, ты сам съел половину моих трофеев, так что не жалуйся! Он прижимает кулак к губам, чтобы сдержать смех, но не выходит. — Рин тогда всё время отчитывала нас. А Какаши только качал головой, будто взрослый, которому мы задолжали деньги. — Какаши всегда выглядел так, будто его родили уже взрослым, — вздыхает она, перекатывая журавля между пальцами. — Даже когда мы все катались по грязи, он умудрялся быть чистым! Он усмехается, кивает. — А ты… ты была хуже всех. Мелкая, громкая, со своими бумажными «бомбами» и разбитыми коленями. Она поднимает брови, делает вид, что обиделась. — Эй! Это называлось «уличная тактика». Он смеётся снова, теперь уже более спокойно, глубже. Смеётся так, что сам себе кажется странным. — Знаешь… я часто думаю, что Рин была весной. Светлой, мягкой. А ты… — он прищуривается, разглядывая её. — Ты была грозой. Но не той, что ломает деревья. А той, после которой воздух становится чистым. Она замолкает, немного краснеет, впервые за долгое время не находит слов. — А теперь… теперь ты вообще другая. — он чуть наклоняется. — Ты будто всё та же хулиганка, но с другим светом внутри. Чище. — Возможно, — пожимает плечами. — Но знаешь, даже после тюрьмы я не перестала кидаться едой. Один парень как-то попытался забрать мою лепёшку… Жив остался, но травма на всю жизнь! Он снова начинает смеяться, закрывая лицо рукой. Его плечи дрожат от смеха. — Глупая… ты всегда была такой… живой. Даже когда все вокруг казались мёртвыми. Она смотрит на него, в глазах искрится что-то тёплое. — А ты всегда был тем, кто всех подбадривал. Даже если сам падал в грязь. Даже если проигрывал. Он кивает, опуская взгляд на журавля. — Да… я хотел быть Хокагэ. Хотел защитить всех. Особенно Рин. Но в итоге… — он замолкает, вздыхает. — Я стал тем, кто причинил ей боль. Она внимательно его слушает. На этот раз не перебивает. — Я тогда думал, что если уничтожу всё, боль исчезнет. — он хрипло выдыхает. — Но она только стала сильнее. — Потому что боль нельзя уничтожить. Её можно только пережить, — говорит она спокойно. — И тогда, может быть, она станет частью тебя, а не хозяином. Он медленно поднимает взгляд. Долго смотрит на неё, словно впервые видит по-настоящему. — Ты… всегда была такой мудрой? — Нет, — смеётся она. — Просто я выросла. — Всё равно… я скучаю по Рин. Она всегда улыбалась, даже когда я был безнадёгой. — Я знаю, — кивает она. — Но, может, теперь ты можешь научиться улыбаться сам? Он смотрит на неё, будто не понимает. — Ты ведь пришла сюда не из жалости? — спрашивает он осторожно. — Нет, — говорит она твёрдо. — Я пришла, потому что ты всё ещё жив. И потому что я верю, что даже упрямый идиот может снова стать человеком. Он медленно улыбается. — Значит, у меня есть шанс? — Есть, — кивает она, протягивая ему ещё одного журавля. — Только не ломай его, как в детстве. Он берёт фигурку двумя руками, будто это что-то драгоценное. — Постараюсь… Но если что, ты починишь, да? — Конечно, — подмигивает она. — Ты же знаешь: я мастер бумажных «бомб» и починки чужих ошибок. Он смеётся. Потом снова смотрит на журавля. И в этот миг в его глазах впервые за много лет мелькает что-то другое — не только боль, но и маленькая, едва заметная искра. Она встаёт, собирая свои вещи. Перед уходом останавливается у двери, оглядывается. — До завтра. — До завтра, — отзывается он, всё ещё держась за журавля, как за спасательный круг. Когда она выходит, дождь встречает её тихо, почти приветливо. А он остаётся внутри, но впервые за всё это время ждёт не наказания и не тишины… а завтрашнего утра.