Часть 12

Махмуд сидел на большой кровати. Весь его мир в этот момент сузился лишь до этого клочка пергамента. Эти 9 месяцев он старался как можно больше забываться в делах государства, старался погружаться в тяжёлые мысли только по вечерам, но теперь, когда куском реальности стало её имя на конверте, всё было по‑настоящему. Руки султана не дрогнули — этому он научился с детства,зато дрогнул голос. –Анна... Как же так? И правда,как? Как он сам же по своей глупости, по своим предубеждениям внушил себе, что нужно сторонится ее покоев?Да если бы он только знал что ждало его за этими самыми дверьми – на столе, в комнате, которую он сам запретил трогать, — её письмо. Злая шутка судьбы, не иначе. Он сидел на краю кровати и долго смотрел на конверт. Воспоминания нахлынули — её смех у причала на его заявление, что он Султан, уроки в покоях, те мгновения, когда она приближалась слишком близко и когда пыталась убежать от него.Здесь, в запечатанной комнате, всё казалось приостановленным: как будто она только что ушла и должна вот‑вот вернуться. Он разорвал сургуч — звук был тихим,но казался громким в тишине. Бумага внутри была аккуратна, буквы — её почерк. Он читал и чувствовал, как каждое слово растягивается внутри, как лезвие: боль, вина, причины и просьбы. А письмо гласило: "Мой господин, мой султан, Если вы читаете это письмо — значит я уже не с вами, возможно уже давно. Пишу вам так, как учила когда-то ваших Наследников — медленно, ясно и с тем трепетом, который у меня всегда возникал перед самым важным словом. Но никакая школа, никакие правила не в силах передать тот жар в груди, который выжигал меня в тот вечер и ночь когда я сказала вам о своём уходе. Я должна сказать вам правду — всю, до последней дрожи в руках. Два месяца я находилась в вашем дворце, играя роль учительницы французского. Меня заставил это делать посол Дмитрий: угрозами, которые касались жизни моего отца. Я стыжусь того, что начало нашего знакомства было окутано ложью. Но вы должны знать — как бы ни тяготила меня эта ложь, в тот момент, когда вы оказались под ударом, она перестала иметь значение. Когда пуля пронзила мир вокруг нас, я инстинктивно закрыла вас своей грудью. Я помню, как ваши плечи напряглись под моими руками, как в вашей шее билось горячее сердце. Я чувствовала ваш дых — сначала прерывистое, потом снова ровное. В тот миг все мои страхи и вся моя жизнь сузились до одного материнского, неожиданного желания — спасти вас любой ценой. Я помню вкус пыли и запах дыма и, между ними, запах вашей кожи — он навсегда остался со мной. После покушения Дмитрий повел себя так, как ведут себя люди, у которых больше нет совести: он потребовал от меня убить вас. Он хотел, чтобы я вернулась в ту самую комнату — и превратила мою же защиту в предательство. Я не смогла. Я не могла провести нож по руке того человека, чье сердце я слышала под своей ладонью; не могла утопить ту жизнь, которую, быть может, сама и помогла сохранить. Мне было мерзко от самой мысли, и я поняла, что оставаться дальше — значит обречь на гибель того, кого я полюбила. Я ушла. Я унесла с собой только отца и память. Помог мне человек, в прошлом мой жених — он и его имя я беру в долгу перед судьбой: он дал мне шанс бежать, не потому что я достойна прощения, а потому что иногда люди бывают сильнее своих обид. Мы уезжаем в Россию. Я закрываю окно, за которым остались ваши горы, и дверь в ваши покои, за которой остался ваш голос. Я думала, что таким образом смогу спасти вас от позора, а себя — от расплаты. Я не просила у вас пощады, когда пробиралась прочь. Я не имела права требовать вашего понимания. Но если в вас еще живо то, что было между нами — если ваши чувства ко мне не угасли так же, как и мои к вам — поймите: я не была предательницей по собственной воле. Я была пленницей обстоятельств, связанных с людьми, чьи имена вам уже известны. Единственная жизнь, которую я тогда спасла, — это ваша. И это было не расчётом, а желанием. Отчаянным, человеческим и чистым. Я прошу вас не закрывать меня в памяти как шпионку или марионетку. Помните, пожалуйста, тот вечер, когда вы впервые спросили меня о любящем сердце; помните, как мы говорили обо всём на свете на наших уроках французкого; помните,наш первый танец. Эти минуты были настоящими. Они были нашими. Если вы решите наказать тех, кто заставлял меня, помните: в моем уходе и в моей лжи были страх и любовь к отцу. Не трогайте тех, кто ничего не знал. Простите меня за то, что поставила вас в опасность, за то, что не нашла в себе смелости встретиться с вами лицом к лицу и объяснить всё тогда, когда ещё было время. Я не ищу оправданий — только понимания. Я не прошу вас ждать меня, потому что знаю цену вашим приказам и цену вашим обязанностям. Но прошу хранить в сердце то, что было между нами. Если когда-нибудь судьба позволит нашим путям пересечься вновь — пусть это будет без лжи, без угроз, с открытыми руками и чистой совестью. Если нет — знайте: где бы я ни была, вы остаетесь в моих мыслях и во всех моих молитвах. Я оставляю вам это письмо не для того, чтобы просить возврата моего места при вашем дворе, а чтобы дать вам полную правду.Именно любовь, а не предательство, оказалась сильнее угроз и приказов. À jamais vôtre, Анна Петровна Васильева (учительница французского, когда-то ваша)" Сначала он сидел неподвижно, держа в руках письмо так, словно оно было горячим углём. Медленно проглядел строки ещё раз — не потому, что сомневался в прочитанном, а потому, что каждая фраза казалась ему ударом по тем местам, которые уже сегодня изрядно побили. Взгляд Махмуда задержался на строке про пулю и запах её кожи.Образ того дня, которого он мечтал стереть, вдруг вернулся. Дым, металлический вкус в горле, её ладонь на его щеке, тихое "Прощай". Сердце будто откликнулось на память, и в нём возникла одновременно горячая благодарность и холодный страх. Пальцы его сжали бумагу так, что край смялся. На мгновение он хотел разорвать лист — и сразу же остановился: слова были признанием и раскаянием,те что она не осмелилась сказать глядя в глаза, тем что он тоже бы не принял тогда. Оттолкнул бы как делал всегда. Это было на его совести, по другому и быть не могло. Если бы не отталкивал, если бы не прогонял, все было бы иначе. Это грех будет вечно на нем. Его Голубка столько натерпелась, за эти месяцы. От него, от проклятого Посла, от Джеври, детей, девушек гарема. А он каков молодец! Только лишь поучал, наказывал. Даже не смог в нужный момент сказать самые важные слова! Трус! Трус! Трус! —кричала каждая клеточка истерзанной души. Махмуд отложил письмо, подошёл к окну и долго смотрел на гладь Босфора, на Девечью башню,где то там, на том берегу затерялся пирс на котором все и началось. Иногда ему хотелось остаться самым обычным лодочником. Возможно тогда бы все сложилось по другому. Без всех этих интриг, заговоров, покушений, побегов. Было бы тогда у них право на счастье? Затем он опять сел на кровать. Слегка коснулся пергамента губами, прижал ко лбу. Махмуду захотелось затерялся в этом моменте спокойствия и единения. Ему стало вдруг так хорошо,несмотря на все потрясения этого дня. Тело само потянулось к мягкой перине.Голова коснулась подушки.И он провалился в сладкую негу сна. На этот раз перед глазами не всплывали яркие или пугающие картинки.Махмуд лишь изредка слышал её смех, чувствовал ее запах. Она пахла чем то цветочным, до боли родным и знакомым, таким что хотелось схватить и не отпускать. Уткнулся в кудрявые волосы, вдыхать самый лучший в мире аромат, слышать вечность её заливислый смех. Но к сожалению это было всего лишь его измученной фантазией, мечтой, такой далеко, что казалось не дотянуться.

***

Солнечный свет омывал мрамор дворца Топкапы заставляя его отливать жемчужными оттенками.В Стамбуле давно не наблюдалось таких ясных дней. Мужчина в синем кафтане размашистыми шагами шёл по дворцовым коридорам.Под его темными как смол глазами пролегли не менее темные синяки. А как иначе? Минувшие 2 дня и ночь принесли ему столько потрясений, что поспать просто не было возможности. Всю ночь он и отряд бостанжей бегали по Стамбулу задерживая, допрашивая, ищя преступников.

***

Он встал до зари. Ночи у него не было вовсе — только жесткая, тянущаяся как смола бдительность: карты, лица, шифры,имена, которые повторялись в голове до тошноты. Пальцы все ещё пахнут пергаментом. Глаза болят от усталости, грудь — от той же тяжести, что давила на него все 9 месяцев.. Дворец был ещё под куполом ночи. Бостанжи шли позади мало разговаривая. Муса держался рядом.Мы нашли Дмитрия подвале одного из домов на окраине города. Он явно что то знал и готовился, прятался, не отсвечивал. Вместе с ним нашли старые бумаги, завернутые в папирус и перевязанные верёвкой, пачки рукописей на французском и русском,списки имён. Были и несколько мешочков с серебром, адреса тайников в Галате и на складах, и имена людей из янычарского корпуса которые получали "помощь". Зефир сознался уже в камере темницы.Он перечислял адреса, имена, отмечал точки на карте.Намык держал эту карту в руках всю ночь. Дмитрия отправили в соседнюю камеру. Он конечно крайне протестовал при задержании и кричал что Султан ответит за это перед Российской Империей.

***

Сейчас же мужчина спешил на доклад к Султану. Вот за поворотом уже показались огромные двери его покоев. Заир ага встретил его с опущенными глазами и привычным поклоном. Намык слышал, как сердце стучит в груди громче обычного. — Заир, где султан? Я поднял на уши весь город, всю ночь искал предателей— у меня для него доказательства. Мне нужно его видеть немедленно. Заир потупил взгляд. — Паша... покои Повелителя пусты. Султан ушёл около Полуночи. Охрана видела как он направлялся в сторону гарема. Куда именно ушёл наш господин никто не видел. Он до сих пор не вернулся. Намык сжал папку так, что костяшки побелели, весь мир пустил корни в груди. Доказательства на Дмитрия, на его поддельников на руках и султан, который ещё вчера дал приказ достать его хоть из-под земли, сейчас бесследно пропадает. Он медленно переводит дыхание, стараясь не выдать паники. — Как это возможно что бы никто не видел куда направился султан? — Спокойно, без доли эмоций в голосе. — Дмитрий во дворце? —Голос из за спины. Тихий, спокойный — можно подумать, но не для друга Детства. Плохо сдерживаемая ярость, гнев который из покон веков способен был рушать целые империи, губить сотни людских душ. Голос — залитый свинцом. Мышцы под кафтаном натянулись. Намык видел впереди сцены, цепь неизбежных шагов. Он знал, что случится дальше и боялся не только за себя. Султан мог обрушить на Дмитрия такой шквал ярости, что тот исчез бы в вихре возмездия.И что принесло бы это — мимолётное удовлетворение? За этой вспышкой — крики, дым горящих домов, разорванные торговые пути, пепел отношений между империями. Как итог — ужасы, гибель невинных людей и война двух сверх держав готовых разбивать друг друга ради мести. Намык медленно развернулся. Взгляд султана был пустым, но в нём горели хищные искры. Тихий гнев который в любую секунду способен вырваться наружу.В этих глаза легко читалось, что человек способен шагнуть через собственное царство ради одного воспоминания. – Да, государь — ответил он ровно, хотя голос едва не дрогнул — Жив. Задержан... Договорить Намык не успел. Султан сорвался с места и уже через 2 секунды скрылся за углом. –Спаси нас Всевышний. –Намык тяжело сглотнул и сорвался следом за Султаном.

***

В темнице было темно. Стены — грубый камень, пропитанный влажностью и временем, в углах лежала плесень, и от каждого вдоха в нос бросало смесь железа, крови, людского страха и пресного хлеба. Пол — небрежно устилала солома и жёсткий камень, где‑то вода медленно капала в лужицу, отбивая ритм.Тонкие прутья решётки под потолком, через которые в камеру проникал ветер и свет, как напоминание об утерянной свободе. Дмитрий выглядел как человек, который много раз обманул смерть и теперь оказался перед ней лицом к лицу. Его осанка потеряла ту уверенную прямоту: плечи осунулись.На некогда идеально выбритом лице, сейчас виднелась щетина. Под глазами пролегли тени. От всегда прекрасного внешнего вида не осталось и следа. Сюртук был выпачкан в грязи и саже и насквозь пропах запахом пота, крови, сырого подвала и пороха. Пламя в глазах потухло. В этой тесноте, где каждый угол хранит слухи и страхи, образ Дмитрия был как напоминание: загнанный хищник теряет блеск когтей, но от этого не перестаёт быть опасным. Более правдиво и не скажешь. Всю эту ,, идиллию,, нарушала реская суета начавшаяся по ту сторону камеры. За дверью поднялся кипиш: крики, шаги, звон оружия, кто-то загремел цепями, кто-то кричал приказы. Дверь в камеру с грохотом распахнулась. Махмуд ринулся вперёд как зверь. Он не спрашивал, только одна мысль крутилась в голове: где Анна? Его удар пришёлся по лицу Дмитрия. Тот откинулся, голова стукнулась о камень, но рот продолжал двигаться — тихо, почти с издёвкой. — Где она? — рыкнул Махмуд, и его голос ломал свечи. — Где Анна? Что ты с ней сделал? Дмитрий хрипло рассмеялся и поднял на Махмуда безумный взгляд.В его улыбке не было страха, только холодное решение. Он на секунду согнул губы так, будто подбирал слова, затем с крохотной, убогой самоуверенностью сказал: — Я убил её Махмуд отшатнулся. Я видел, как внутри него переломилось всё, будто где то прошла трещина. Взгляд его потускнел от неверия и боли: память бросала масла в огонь. Вспышки, её голубые глаза, тёплые руки, голос, "Любящее сердце никогда не стареет, повелитель" —Резанула по сердцу когда то сказанная ею фраза. Всё это стало последней каплей на пути к точке невозврата. Потом ярость поднялась заново, ещё сильнее ещё разрушительнее. Махмуд набросился, кулаки застучали по лицу Дмитрия, по рёбрам; удары были быстрыми, зверскими — не попыткой отомстить, а попыткой выплеснуть внутреннюю боль и отчаянье. Кровь брызгала на стены; Дмитрий кашлял, рука его пыталась ослабить верёвки, но бесполезно. Намык кинулся между ними. Схватил Махмуда за плечи обеими руками, вцепился мёртвой хваткой.Он развернул его лицо к себе. В глазах отражалось отчаенье человека который в одночасье потерял все. Лицо исказила гримас а ужаса. Намык говорил низко, почти шепотом, но твёрдо — не пытаясь успокоить, а пытаясь возвать к здравом смыслу. Как к другу, брату. — Махмуд… ты ведь сам приказывал: достать его хоть из-под земли. Не руби последнюю нитку. Ты хочешь правды? Ты её получишь. Самосуд только усугубит ситуацию. Намык чувствовал, как он дрожит,как бешено колотится его сердце, как постепенно расслабляются мышцы Махмуда. Он вырвался, напоследок бросив быстрое: — Созови срочный совет, надо думать как поступать дальше. И исчез за металлической решёткой.