Часть 13

Санкт-Петербург, вечером того же дня. (Последние числа февраля):

Ночной пригород Петербурга дышал вязким, тягучим туманом.Свет единственного фонаря плавно размывался по земле.Только редкие шаги и отдалённый лай собак нарушали тишину. Воздух был резок — в нём витала тревога пропитанная сталью, холодом и влагой. В ночи бесшумно катилась повозка.В кузове кто-то сидел, укутанный в тёмный плащ, капюшон надвинут так низко, что даже подбородок видно не было. Изредка тень оглядывалась по сторонам — взгляд был осторожный, будто напуганный,как у человека, привыкшего искать угрозу везде. Повозка остановилась у одинокой избушки.Отсутствие света создавало эффект заброшенности и этакой опасности.Крыша слегка согнулась под тяжестью снега, сам он из потёртых досок, узкая дверь закрытые ставни на окнах. Фигура в плаще скользнула с повозки и почти бесшумными шагами зашагала к постройке. Она подошла к двери и постучала — три коротких удара — сигнал. Изнутри раздался скрип. Дверь открылась. На пороге показался силуэт в такой же тёмной накидке; только в тусклом свете ломпадки которой тот держал в руке, можно было разглядеть, что другой был чуть выше и плечи его были шире. Между ними не было улыбок.Только отработанная до чёртиков система.Тень шмыгнула в темноту избушки, дверь за ней закрылась. Ломбадка была поставлена на пыльный стол. Они стояли на против друг друга. Фигура подала лист бумаги. Голос, сделанный хриплым холодным, почти ледяным — Объект наконец обнаружен. Мы провели большую работу. — Пальцы крепко всжимали свёрнутое досье. — Как наш покровитель? — В голосе мелькнуло беспокойство. Человек с лампадкой внимательно просмотрел бумагу, затем опустил взгляд и, будто сквозь зубы, произнёс: — Положение критическое. Его схватили, несколько наших тоже за решёткой. У них изъяли многое: переписки, документы, шифры. Улики серьёзные. Тень — лицо её было закрыто плащом, но с напряжением видно, как сжатые кулаки побелели — наполнилась яростью. Её губы дрогнули, дыхание стало короче. — Как такое возможно? — вырвалось у неё практически шёпотом. —Две державы смотрели за ним, две державы давали неприкосновенность — и всё равно? Неужели для полной защиты не хватило покровительства двух империи? — В голосе звучала не только злость, но и предчувствие краха, которое пробирало до костей. Человек с лампадкой молча встряхнул головой. — В Стамбуле уже работают над этим. Ваша информация очень кстати. С ней, планы могут измениться.Вы дали нам и ему шанс. Тень на мгновение смягчилась, в глазах зажглась надежда, она еле заметно кивнула. — Держите меня в курсе. — сказала тень и уже повернулась, чтобы скрыться во тьме, но человек с лампадкой резко протянул руку и остановил её. — Он просил передать это лично. — произнёс он и вытащил из-под плаща запечатанный конверт. Девушка мгновенно обернулась и потянулась за ним; её пальцы стремительно протянулись за бумагой. Мужчина ловко перехватил её руку и сжал запястье. Сжатие было болезненным, но точным, дисциплинированным. — Откройте его в более уединённом месте. — прошипел он тихо, и в его голосе сквозила угроза. При этих словах воздух вокруг сжался. Он наклонился ближе; его губы оказались рядом с ухом девушки, и тёплое дыхание на кожаной шее было одновременно угрозой и предупреждением Помните одно: ни одна живая душа не должна узнать, что вы его дитя Если это станет известно, всё обрушится. Это не только твоё дело, это катастрофа для наших людей, для самого Посла и для вас — прошептал он почти бесшумно. Положив конверт в её ладонь, он отступил на шаг, и в ту же секунду растворился в тумане, будто никогда и не стоял в этом месте.

***

На часах уже давно пробило пол третьего ночи. Анна сидела на кровати обхватив свои колени. Сон никак не хотел пускать ее в царство Морфея, да и по правде сказать девушка не сильно старалась уснуть. Слишком разные и противоречивые друг другу мысли крутились в ее голове. Хотелось одновременно разом заглушить их и капаться в этом ворохе, раскладывая всё по полочкам. Она думала о Махмуде — о Султане, который однажды сошёл на берег города, чтобы пройтись среди подданных.Иногда Анна задавала себе вопрос. Что бы было если бы Махмуд и правда был обычном Лодочником? Могло ли тогда у них что то получиться? Нет –отвечал здравый смысл. Да – кричало израненное сердце. Анна прикусила губу. Всё таки врятли. Даже учитывая тот факт, что Махмуд не был бы Повелителем, остаётся больше против, чем за. Она любила его. Любила от кончиков темных волос до кончиков пальцев на ногах. Любила безоговорочно и целиком, всей душой. Погружаясь в эту пучину постепенно, сама того не осознавая. Она пыталась бежать, прятаться от своих чувств, сама себя убеждала в обратном, но уже тогда погрязла в светлом чувстве безповоротно, так как будто уже с первой минуты рядом с этим человеком всё было предрешено наперёд. Вначале был дворец. Приглашение преподавать детям султана и условие, которое разожгло в ней нешуточный огонь жить в гареме. Она отказалась, но отказ тонул под давлением угрозы; русский посол Дмитрий, чья тень преследовала их с самого начала, крепко держал её отца в кулаке: его жизнь зависела от её согласия. Анна согласилась ради спасения близкого. Два месяца. Два месяца уроков французского, два месяца тихих минут на балконе, где она видела его — иногда строгого, порой нежного — как будто ещё того лодочника. Их сердца сближались медленно, осторожно, как осторожно как будто боясь обжечься. А потом она всё разрушала. Одной своей фразой. Самой ужасной фразой. И упорхнула, будто никогда и не было Анны Петровны Васильевой в той восточной сказке. Прошло девять месяцев. Девять месяцев длины и пустоты. Каждый из них был наполнен ожиданием и мукой; их сердца болели в унисон, но на разных берегах. Она писала себе сценарии, где всё могло быть иначе — они жили бы как простые люди, любили бы без титулов и всех «за» и «против». А реальность была жестока: Махмуд, не знал, где она, не знал, что она жива, потому что Анна перестала быть прежней Анной:Сменила имя, потеряла кажется саму себя .Она хотела, чтобы он был счастлив; и оттого боль казалась двойной — радость за его возможное счастье и ревность к мысли, что он мог найти утешение в объятиях другой, будь то Хошьяр или любая другая, даже если бы это была Айпери... Она винила себя. В свой день рождения она не рассказала ему всего — могла ли простая признательная фраза изменить ход? Может быть, он бы понял, простил, всё вернулось бы на круги своя. Теперь эти мысли — как ножи, раз за разом впивались в ее и без того израненное сердце. Иногда она представляла его не как султана, а как того лодочника: разве тогда их любовь не была бы легче? Но здравый смысл возвращал её к суровой правде: власть и обстоятельства выше любой случайной искры на причале. Она хотела разорвать на себе волосы от бессилия, хотела удариться головой о стену от неумения изменить прошлое. Но вместо этого она уткнулась лицом в мягкую перьевую подушку и тихо заплакала. Слёзы смывали усталость и надежду одновременно, и сон, когда он наконец пришёл, был липким и всепоглощающим. Над Босфором висел низкий ало-розовый закат, вода под ним отливала золотом и всё вокруг казалось благословенно тихим.Туман рассеялся. Дымка упала с глаз девушки .Анна сфокусировала зрение. Сердце на секунду пропустило удар. Она стояла на том самом причале — том, где год назад всё началось: влажный запах мокрого дерева, лёгкий шум штиля в Босфоре, как будто время обернулось назад. Всё было такое реальное, что Анна будто приросла к мокрым доскам. Она стояла боясь сделать даже случайное, самое маленькое движение. Боялась, что этот миг растворится, будто его и не было. Она была в лёгкой ночнушке, босая; ткань развивалась от вечернего ветерка, распущенные волосы развивались по плечам. Когда она увидела силуэт лодочника — высокий, спокойный, едва различимый на фоне заката — в груди что-то разорвалось от радости.В груди стало настолько приятно, настолько нежно, что Анна чуть ли не заискрилась фейрверками . Это не было рациональным узнаваньем, это было воспоминание, высеченное и заклейменное до последнего вздоха в сердце: походка, наклон плеча, привычная сжатая рука у весла. Она бросилась к нему без слов, без раздумий — расстояние между ними исчезало в лёгком, почти невесомом беге по влажным доскам.Она бежала по пути смахивая с глаз слёзы. Слёзы радости, неверия, накопившейся печали. Она буквально влетела в него. Её ладони обхватили тёплую спину, и в ответ пришло такие знакомые объятия — как возвращение домой после долгой разлуки. Он прижался к ней, голова склонилась к её шее; присутствие было плотным и тихим, как ночной воздух. Издали доносился голос — эхо, приглушённый шёпот времени, и она чувствовала его, ощущала сердцем, душой, каждой клеточкой тела.Она не слышала, не понимала смысла, словно напоминание о том, что они никогда не были по-настоящему разлучены. И тут всё изменилось. Один громкий раскат прошёл над проливом, и мир вокруг дрогнул — реальность будто взяла легкую паузу. Силуэт, к которому она так прижималась, стал размываться; тепло ушло, оставив после себя только продрогший туман, через который можно было видеть закатный свет. Небо потемнело сверхъестественно быстро . Она оглянулась, тело сжалось то ли от холода, то ли от присутствия... Силуэт превратился в тонкую тень с расправленными плечами. Когда она бросилась к нему снова, её руки натыкались на прозрачность; душа его была там, но его тела — уже нет. И тогда на лестнице, которая вела к причалу, возник другой силуэт. Сначала — только тёмное пятно у самой верхней ступени, затем оно приобрело форму: ровная осанка,сюртук, цилиндр, трость. Ни звука, ни жеста, кроме того как воздух вокруг него сгустился — словно дым, исходящий от чего-то опасного. Он стоял, и от этого узнавания мороз прошёл по коже. Анна узнала всё лицо,одежду, манеры. Её сердце колотилось с бешенным ритмом. Секунда и оба силуэта бросились друг к другу. Это была дуэль теней и дыма. Из их рук вырасли чёрные клинки — клубящийся пар. Они встречались в воздухе с грохотом который тут же раздавался в небе раскатом грома. Их схватка была танцем: всплески дыма, резкие изгибы силуэтов, искры света, которые рвались, когда клинки пересекали невидимые грани реальности. Клинки не оставляли телесных ран, но каждое столкновение отзывалось внутри Аниной души, словно новая рана. Она смотрела, не в силах вмешаться. У неё были все желания ударить, кричать, броситься, но сны держали оковами которые невозможно разорвать. Клинки слились в единый вихрь; из их Внезапный, ничем не обоснованный толчок — и один силуэт оказался сверху. Посол оказался сильней; его дымный клинок сжал горло тени Падишаха. Не было крика, но была пауза — и в этой паузе всё, что Анна любила, поникло и замерло. Последний поток тёмного пара, похожий на тонкую полосу, клинок пересёк горло и растворился. Сначала — только боль, затем — пустота. Сердце Анны сорвалось в пропасть. Анна не могла плакать в самом сне — слёзы были уже за гранью, в её теле. Когда тень Дмитрия обернулась, воздух вокруг него вновь клубился, и он, точно зверь, обвел взглядом причал, как будто искал кого-то ещё. Она увидела в этом взгляде подтверждение того, что опасность рядом. Это знание упало на неё и придавило так что стало нечем дышать. Затем сон резко оборвался. Она вздрогнула, вдохнула холодный ночной воздух своей и вскрикнула, вскакивая с постели. Сердце колотилось так, будто вырвалося из груди; дыхание — частое и поверхностное. Руки дрожали, ночная сорочка прилипала к спине от пота.В её ушах ещё звенело эхо будто от падающего клинка. Страх был не просто страхом — это было предчувствие, горькое и ясное: встреча скоро произойдёт. И только тогда, при свете холодной луны, она заметила в правой руке тихо поблескивающий предмет — ожерелье с синим камнем. Сердце снова дрогнуло, словно от более крепкого, чем прежде, толчка воспоминаний. Это было всё, что у неё осталось: единственный осязаемый след прежней жизни, дарованный им. По губам пробежала слабая, болезненная улыбка, и в ней укрылась целая боль и нежность. Анна отпустила ладонь, опала на подушку и почти мгновенно погрузилась в относительно спокойный сон. Анна сжала ожерелье и спала, пока ночь не стала чуть светлее, и в её сердце всё ещё жил вопрос: где он теперь, помнит ли, ищет ли?