Глава 2.

      Она грациозно поднимается на ноги, движения плавные, как течение подземной реки. Кружевной капюшон скользит чуть ниже, открывая больше её лица. Молодое, бледное, с мягкими чертами. Но глаза… Глаза поглощают весь свет в молитвенном зале. В них нет ни белка, ни зрачка – лишь бездонная ночь, усыпанная холодными, мерцающими звёздами и обрамлённая белыми ресницами в тон её волосам.       Калеб перебарывает внутреннее желание сделать шаг назад. Его взгляд устремляется в угол, где хор из бездушных кукол замолкает, как только «целительница» заговорила.       – Ты кто такая? И что ты сделала с ними?       – Меня зовут Вивиан. Я Садовница культа Увядающего Цветка, а они – семена в моём Саду. Слуги Эвер, Бога Смерти. Такие же, как и мы с тобой, Якорь. – её голос мелодичный, но лишённый тепла, словно звон ледяных осколков. Он эхом отражается от стен.       Калеб не двигается, не сводит взгляда с девушки. Она продолжает говорить загадками, но рыцарь понимает, что она знает его. Возможно, даже специально ждала всё это время его прибытия. Она тоже называет его Якорем. Она знает о том, что произошло с ним в Чёрном Ущелье.       Калеб смутно помнит, как в церкви при королевстве слышал отрывки рукописей, посвящённых богу, с которым борется Инквизиция. Опираясь на их писания, Эвер – не человек, не демон, а нечто древнее. Что-то, что необходимо уничтожить вместе с культом Увядающего Цветка, поскольку Инквизиция была уверена, что чума – это испытание за грехи, которые можно очистить только огнём. Его мать стала жертвой такого очищения, когда заболела.       Религиозный суд добрался до каждого последователя Эвер, сжигая каждый храм и каждый намёк на мор на своём пути. Но до Вивиан они всё-таки не смогли добраться.       – Садовница? – фыркает Рыцарь, прекращая попытки достать меч. Тени удерживают его руку на месте, явно намекая на свою симпатию к этой девушке. – Судя по тому, что я увидел, ты – палач. – он кивает в сторону бездыханного, но улыбающегося мальчика, сливающегося с хором теней в углу. Они снова поют. Тихо, протяжно. Заунывный мотив одной и той же песни.       Вивиан не смущается от его обвинения. Напротив, звезды в ее бездонных глазах вспыхивают тусклым, холодным светом, как отражение далеких галактик на поверхности черного льда. Уголки ее бледных губ вздрагивают в чем-то, отдаленно напоминающем печаль.       – Палач. – ее голос звучит тише, но отчетливей, будто слова возникают прямо в сознании Калеба. Она делает легкий шаг вперед, белое платье из саванов бесшумно касается грязного пола. – Я лишь собираю урожай, Якорь. То, что ты видишь, как конец – лишь начало пути семени в темную почву. Эвер дарует не смерть, а... трансформацию. – ее левая рука с черной орхидеей плавно поднимается, и бархатистый цветок чуть поворачивается в сторону хора. – Они свободны от боли, от страха, от тлена этого мира. Их сущность очищена, готова к новому циклу.       Калеб чувствует, как тени в его правой руке волнуются сильнее, холодная боль резко пронзает кость. Они откликаются на ее слова, на ее присутствие.       – Это подмена понятий. – ярость, черная и густая, поднимается в горле. – Превращение в безмозглую куклу. В призрака, обреченного петь в твоем проклятом хоре. Это и есть твоё милосердие, Садовница? Ты не лучше фанатиков из Инквизиции.       – Милосердие – для живых, Калеб, – она произносит его имя впервые, и оно звучит как приговор, как ключ, вставленный в замок его проклятия. – А мы с тобой – слуги. Я – рука, что сажает. Ты – камень, что удерживает поток, чтобы семя не смыло в хаос прежде времени. – она снова делает шаг ближе. Запах гниющих орхидей и меда становится почти удушающим, смешиваясь с запахом пыли и смерти в лазарете.       – Ты принял великий дар в Чёрном Ущелье, Калеб. Силу павшего воина. Жизни преданных друзей стали необходимой жертвой. Они… удобрили почву для твоего пробуждения. Для нашего соединения. Для возобновления древнего цикла. В Ущелье тебя не просто прокляли. Тебя избрали.       Слова падают, как ледяные иглы. Мысль о том, что гибель отряда, его собственное вечное мучение – часть какого-то плана, хуже любой физической пытки. Калеб заставляет себя не отступать, хотя каждая клетка тела кричит о бегстве. Тени, обвивающие его правую руку, ведут себя предательски – они не просто удерживают конечность, они продолжают тянуться к Вивиан, к ее черной орхидее. Чужая воля сковывает его плоть изнутри, подпитывая зарождающуюся ненависть к Садовнице.       – Заткнись! – его голос срывается на хрип. – Я не избранный твоего гнилого бога! Я – проклятый, который притащит тебя к королю в цепях, как и приказано! Ты ответишь за каждого, чью душу ты украла!       Вивиан склоняет голову, белые пряди скользят по щеке как струйки молока. Звезды в ее глазах мерцают с холодным любопытством, будто она изучает редкий, буйствующий цветок.       – Ты и есть моя цепь, Калеб. – она тихо смеется. – И я – твоя. Мы связаны глубже, чем ты можешь вообразить. Ты почувствуешь это...       Она еще не закончила. Внезапный резкий металлический скрежет разрывает тягучую тишину лазарета снаружи, словно гигантский коготь царапает камень. За ним следует глухой, мощный удар от которого начинают дрожать стены и сыпется штукатурка с потолка. Тихий хор теней в углу внезапно смолкает, застыв в своих жутких улыбках.       Калеб инстинктивно направляется к окну, забыв на мгновение о Вивиан. В щель между гнилыми ставнями он видит ту, что не видит зла в компании тех, кто не говорит о зле и не слышит зла.       710 день.              Закрываю глаза, медленно выдыхаю через нос и занимаю боевую стойку, крепко сжимая рукоять меча. Представляю на месте тренировочного манекена себя. Объятого тенями, закованного в чёрные латы.       Делаю шаг вперёд, уже замахиваюсь плечом, но тут на него приземляется птица. Белый крупный филин.       – У тебя трясутся коленки, рыцарь! – с другого конца тренировочного поля раздаётся женский крик. Опускаю меч и оборачиваюсь. Птица не собирается покидать моё плечо. Странно, что она не реагирует на тьму во мне.       Первое, что замечаю – три приближающиеся фигуры. Лица Инквизиции. Я мог бы догадаться, чей это филин.       Как по команде птица взлетает и летит к хозяину, приземляясь на вытянутую руку мужчины среднего роста и телосложения. Бальтазар. Глухой стратег и самый умный из этой троицы. Он кажется обычным, почти невзрачным среди своих «коллег», но это обманчиво.       Его "не слышу" – это добровольная изоляция от "шума" мира, лжи, чужих мнений, отвлекающих звуков. Он погружен в свою внутреннюю тишину и в чистый поток информации, который поставляет ему его филин. Он верит, что истина и порядок достигаются через контроль, анализ и устранение хаоса. Инквизиция для него – логичная система наведения порядка.       Черты лица у Бальтазара утонченные. Высокий лоб мыслителя, глубоко посаженные пронзительные глаза цвета светлого янтаря. Взгляд неподвижный и аналитический, сканирует все вокруг, компенсируя отсутствие слуха. Лицо малоподвижное, как маска. Мимика минимальна – редкие, едва заметные сдвиги бровей, легкое подрагивание уголков губ. Это антипод Изабеллы.       Слепая – ожившая гравюра из кошмарного псалтыря: фанатизм, искалеченный аскетизмом и безумием, скрытый под металлом и кожей. Каждое ее движение, каждый жест дышали внутренним разладом. Действующий лидер Религиозного суда.       Лучшая маскировка для демона – это нимб.       На месте глаз – две глубокие, ритуально обожженные впадины. Края шрамов неровные, будто оплавившаяся кожа застыла волнами, стягивая веки в вечный болезненный полуприщур. Кожа вокруг пустых глазниц сильно стянута и обесцвечена. Она сама выжгла себе глаза, когда решила стать частью Инквизиции. Чтобы не видеть греха.       Никаких повязок, никаких украшений – эти впадины были ее знаком. Они смотрят в никуда и одновременно сквозь всё.       Длинные огненно-рыжие пряди словно никогда не знали гребня. Они спутанные, жилистые, обрамляют её лицо диким ореолом, резко контрастируя с бледностью кожи и мраком пустых глазниц. Кажется, словно они живут своей собственной, неистовой жизнью.       Двигается она отрывисто, угловато, словно марионетка с перебитыми нитями. Рывок головой, резкий поворот корпуса, неестественно скованная постановка рук. Складывается впечатление, что её суставы сведены невидимыми цепями или работают против воли. Походка не плавная, а идёт серией коротких, неуверенных шажков или резких остановок.       – Это не твой меч. Где твой меч? – истерично спрашивает она, когда троица подходит ко мне достаточно близко.       Её лицо – это гипермобильное полотно гримас. Каждое слово сопровождается судорожным подергиванием губ, неестественным изгибом бровей, напряжением челюстных мышц. Улыбка может быть оскалом боли, задумчивость – пароксизмом ярости. Она компенсирует слепоту преувеличенной игрой мышц, создавая жутковатое, почти гротескное впечатление постоянной внутренней бури, выплескивающейся наружу через кожу. Кажется, будто говорить ей мучительно трудно, каждое слово вырывается с усилием, сопровождаясь спазмом лицевых мускулов.       Она пытается втянуть меня в диалог, которого я не хотел. Тем не менее я обязан быть вежливым с ними, пока служу Короне. Рыцарские заповеди включают в себя в том числе быть верующим и охранять церковь. Даже если я хотел бы сжечь эту церковь дотла.              Из-за присутствия шёпота и теней, в моей голове всё чаще мелькают мысли о мести. Было бы славно прямо сейчас перерезать Изабелле горло, поскольку несколько лет назад она входила в отряд «чистильщиков» моего родного города.       – Я на тренировке. Не хочу, чтобы клинок затупился об манекен, – беспечно отвечаю, чувствуя, как холод стали тренировочного оружия просачивается сквозь перчатку. Всегда ношу перчатки. Не могу ни к кому прикасаться.       Мой взгляд скользит чуть левее, натыкаясь на фигуру, которую в принципе сложно не заметить.       Кабан. Молот Инквизиции. Немой щит Изабеллы.       Гора мышц и жировой прослойки. Это не классический атлет, а сверхплотный, монолитный колосс. Шея толще головы обычного человека, сливается с трапециями. Плечи настолько широки, что он с трудом проходит в стандартные двери. Грудь – как дубовая бочка, живот мощный, защитный - не дряблый, а твердый, как щит. Руки и ноги – столбы из жил и мышц, покрытых густой сетью старых шрамов, белесых растяжек и синих прожилок. Кажется, его кожа натянута до предела над этой нечеловеческой массой.              Движется медленно, тяжело, словно глетчер. Каждый шаг – продуманное перемещение центра тяжести. Кажется неповоротливым, даже неуклюжим. Часто просто стоит, как монолит, позади или рядом с Изабеллой, его присутствие – физически ощутимая стена. Молчит или издает тихое хрюканье. Реагирует в основном на команды Изабеллы.       Кабан – не просто соратник, это ее щит, ее таран, ее физическое воплощение кары. Он абсолютно предан ей, возможно, до рабского состояния. Изабелла, в свою очередь, управляет им как оружием.       – Хочешь потренироваться со мной, рыцарь? – с придыханием спрашивает рыжая, уже потянувшись руками к своим шпагам. Ее излюбленное оружие – две узкие, смертоносно острые шпаги с длинными клинками. Они легкие, как перо, идеальные для ее фехтовального стиля, построенного на скорости, точности тычков и молниеносных рипостах. Она носит их в перекрещенных ножнах за спиной или на поясе, откуда выхватывает с непостижимой для слепой скоростью.       В бою Изабелла превращается в вихрь. Легкость и скорость просто сверхъестественные. Движения теряют угловатость, становясь стремительными, гибкими, почти змеиными. Она словно чует пространство кожей, улавливая вибрации воздуха, звуки, запахи с нечеловеческой точностью. Ее слепота в схватке становится преимуществом – никакие иллюзии, никакой визуальный обман на нее не действуют.       Я знаю это, потому что учился у этих троих ведению боя после того, как попал на службу к Королю.       – Может быть, позже. – отмахиваюсь, надеясь на то, что она услышит моё явное нежелание перенапрягаться прямо сейчас. Научился у Бальтазара просчитывать ходы боя наперёд, а также тому, что если есть шанс избежать столкновения – необходимо им воспользоваться.       Дверь лазарета не открывают – ее вырывают с корнем. В проеме, заполняя его собой, стоит Кабан. Его массивная фигура в чудовищных доспехах и шлеме в форме морды вепря опускает огромную кувалду с шипастым набалдашником, оставив в земле глубокую вмятину у самых дверей. Металлические клыки шлема блестят в скудном свете. За ним, как призрачное пламя в дыму, мелькают лёгкие доспехи лидера Инквизиции.       Изабелла входит резким, угловатым шагом. Ее слепые впадины направлены прямо на Калеба, но лицо искажает гипертрофированная гримаса узнавания и триумфа. Она сжимает в руке знакомый потрепанный кожаный дневник. Один из тех, что Калеб прятал в собственном доме на окраине Королевства, в котором не появлялся, но использовал в качестве хранилища своих секретов.       – Я так и знала! – ее голос звучит визгливо. – Вот она, исповедь твоей гнилой души! Страницы, пропитанные тьмой, шепчущие о тенях и мертвецах! Король знает! Его воля – очистить тебя огнём! Отступник! Скверна!       Она швыряет дневник к ногам Калеба. Страницы веером раскрываются, испещренные его почерком. Ледяная волна катится по спине. Все его страхи, его боль, его наблюдения о тенях и проклятии оказались в руках этой безумной фанатички.       Он всегда знал, что Инквизиция копала под него, пыталась понять каким образом он так близко подобрался к Королю за такой короткий промежуток времени. Но он был уверен, что прятал своих демонов очень тщательно.       Рыцарь чувствует, как гнев и предательство сжимают горло. Его пальцы впиваются в эфес меча, который понемногу начинает сочится мраком, готовясь к потенциальной битве.       Изабелла поворачивается к Вивиан. Ее рот кривится в жуткой пародии на улыбку.       – А это кто? – рыжая делает резкий шаг вперед. – Я чувствую запах твоего культа, сестрица! Запах разложения и лживого меда! Эвер прислал свою Садовницу удобрять наши земли?       Вивиан не двигается. Ее звездные глаза мерцают холодным любопытством, орхидея на ладони медленно поворачивается в сторону Изабеллы, лепестки слегка приподнимаются.       – Изабелла... – Вивиан произносит это имя с тихим разочарованием, будто ждала большего. – Сбежавший саженец. Та, что испугалась Сада и выжгла глаза. Ты всё ещё веришь, что слепота сделала тебя чище? Даже с новыми... игрушками. – ее взгляд скользит по Кабану и останавливается на чем-то позади них.       В проеме двери, в тени гиганта, возникает третья фигура. Бальтазар. Его бесшумные шаги по скрипящему полу едва ли ощутимы. Гладкая темная полумаска скрывает нижнюю часть лица, оставляя открытыми лишь ледяные, всевидящие глаза, которые мгновенно сканируют комнату: Калеба, Вивиан, жаровню, хор теней в углу. Его рука лежит на прикладе сложного арбалета у бедра.       Лицо Бальтазара словно маска спокойствия, лишь легкая тень удивления скользит по губам. На его усиленном наплечнике, не двигаясь, сидит белый филин. Птица поворачивает голову почти на 180 градусов, ее огромные, светящиеся тусклым желтым светом глаза смотрят сначала на Вивиан, затем на черную орхидею у нее на ладони.       – Здесь гниль вдвойне! – кричит Изабелла, вытаскивая шпаги из ножен, – Пламя должно очистить это место!