Глава 1.

      День 1825.       Хочется съесть яблоко и почувствовать его вкус.       Меня зовут Калеб. Мой день рождения 13 июня. Я родом из Линкона.       Я — выживший после Чёрного ущелья. Я — герой.       Я не уверен, жив ли я вообще. Я слышу их голоса.       Ты — Якорь       Я рыцарь. Я ношу эти плащ и меч, но они не мои. Я служу короне последние пять лет. Король доверяет мне.       Я не заслужил этот титул. Я — убийца, и тени знают это.       На третьем году моей службы в битве при Речной Заставе я вырезал и мародёров, и своих, когда тени взяли верх монарх жаловал мне кусок земли, на котором я отстроил дом, который был у меня в детстве. Ты не появляешься там. Мне нравится там.       Я веду дневник, чтобы ловить моменты, когда нахожусь в своём уме и здравии. Иногда пишут моей рукой. Устал зачёркивать.       Кошмаров в последнее время нет, поскольку сплю урывками. Не успевают наброситься. Изматываю тело тренировками так, чтобы сил хватало только доползти до кровати и уснуть до того, как перед глазами всплывёт тот день.       якорьякорьякорьякорьякорь       Три месяца назад Король приказал найти источник чумы и избавиться от него. Он заволновался только тогда, когда его дочь заболела и кровь в её венах почернела.       Много кто до меня пытался это сделать, почему старый дурак думает, что у меня получится? У меня получится. Всегда получается.       Разузнал, что в Зоне №109 есть целительница, которая много знает о чуме.       Смотри под ноги, они в земле. Проверил карту.       Оставил лошадь возле начала болот, чтобы не испугалась, если начнёт тонуть. Здесь воняет, но не хуже, чем ботинки капитана.       Большую часть Зоны №109 занимают переходные болота. Сыро и серо, мало сухих мест и много искривлённых, горелых деревьев. Пахнет здесь характерно — влагой, гниющими растениями и болотным газом, но Калеб последние пять лет провёл в окружении рыцарей и оруженосцев, поэтому плохой запах его не особо пугает. Тревожит то, что где-то здесь находится лазарет, где и была эта целительница. Сложно было найти место посимпатичнее?       Калеб сидит с дневником на коленях, облокотившись на трухлявое дерево, сжимая и разжимая пальцы правой руки, заставляя тени играть на коже, стягиваться к центру ладони и образовывать из чёрного дыма цветок. Орхидея. Растение, своей формой смутно напоминающее рот.       Пальцами левой руки тянется вперёд, чтобы потрогать эфемерные лепестки, но они проходят насквозь, рассеивая иллюзию. В глубине черепа шепчутся тени.       Рядом с Калебом в такой же позе сидит лазаретный служитель, но рот его открыт, а глаза закатаны назад. В окоченевших пальцах — истлевший дневник с пожелтевшими от времени и болотного воздуха страницами. На корешке герб королевской академии.       Калеб захлопывает свой блокнот в кожаном перелёте и прячет в сумку вместе с кусочком угля, который использует для письма. Уголёк оставляет грязные полосы на страницах, но это удобнее, чем постоянно носить с собой чернильцу и гусиное перо.       – Засиделись мы с тобой, друг. – сухо бормочет себе под нос Калеб, обращаясь к своему мёртвому знакомому. Рыцарь забирает из рук бывшего медработника записи, чтобы прочитать написанное внимательнее. Он перелистывает дневник, но разобрать удаётся только три записи. Остальные страницы либо пусты, либо вырваны.       12 луна, 37 день:       Сестра В. продолжает 'лечение'. Больные перестают кричать, но теперь по ночам я слышу, как они… (далее текст вырван)       14 луна, 1 день:       Она называет это Садом. Говорит, что готовит место для кого-то. Когда я спросил — для кого, ее тень (клякса крови) протянула ко мне руки.       Последняя запись:       Они все смотрят на восток. Ждут кого-то. Сестра В. целует этот цветок, когда думает, что я не вижу. Я должен уйти. Если найдут это — я (текст зачеркнут, дрожащей рукой дописано) ОНА УЖЕ ЗДЕСЬ       Калеб хмурится, перелистывая страницы. Записки сумасшедшего, оставившие после себя больше вопросов, чем ответов.       Поднимается с земли, не делая попытки отряхнуть тяжёлые чёрные доспехи от болотной грязи. Тянется к мечу, который оставил рядом. Он тяжёлый, как грех, и холодный, как могила. Лезвие на солнце отливает серо-голубым, а по центру — трещина, из которой сочится аспидная смола. Выцарапанная руна на рукоятке похожа на якорь.       Калеб помнит, как после случившегося пять лет назад попытался избавиться от нового оружия, но через три дня клинок торчал в двери комнаты, в которой он тогда остановился. Меч всегда возвращается к хозяину, не требует заточки и имеет идеальный баланс в бою, словно слышит и слушается Калеба, когда необходимо. Не просто оружие, а живое проклятие.       Рыцарь бездумно хватается за эфес, чтобы привязать ножны к ремням на доспехах, но болезненное воспоминание тут же яркой вспышкой проносится в сознании, заставляя Калеба пошатнуться.       Помню гулкую тишину и запах мёда вперемешку с гниющими цветами. Рассветное солнце едва освятило Чёрное Ущелье, заставив меня открыть глаза и глубоко вдохнуть. Ощущение было схоже с тем, как если бы у меня в моменте разорвались оба лёгких от внезапного притока кислорода.       Я закашлялся, выплёвывая комок грязи. С трудом приподнялся на локтях, боясь увидеть перед собой снова собственное истлевшее лицо и мертвецов вокруг. Всё тело болело и чувствовалось чужим. Словно я вернулся с того света.       Каждый мускул стонал, кости скрипели, будто ржавые петли. Я попытался сглотнуть, но горло сжал спазм, оставив лишь горький привкус пепла и… меди? Как кровь на языке, но холоднее, древнее. Мои пальцы, онемевшие и неловкие, впились в липкую от росы землю, пытаясь оттолкнуться. Глаза наконец сфокусировались не на призраках прошедшей ночи, а на настоящем кошмаре.       Первым я увидел Патрика. Он лежал на боку в нескольких шагах лицом ко мне. Его широко раскрытые глаза, обычно такие живые и насмешливые, смотрели в серое небо бездыханными озёрами ужаса. На его шее зияла тёмная рваная рана от охотничьего ножа, а видимые участки кожи были обгоревшими. Знакомый плащ был пропитан чем-то чёрным в предрассветных сумерках.       Я отпрянул, спотыкаясь, и моя нога наткнулась на что-то твёрдое и тяжёлое. Оружие? Мой взгляд упал вниз. И замер.       Гидеон полусидел, прислонившись к валуну, и на секунду мне показалось, что он просто спал. Его голова была запрокинута, рот приоткрыт в немом крике или последнем вздохе. А из его груди, точно чёрная молния, застывшая в момент удара, торчал эфес меча. Меча, который звал меня.       Знакомые переплетения кожи на рукояти, знакомый изгиб гарды — оружие рыцаря, чьи силу и проклятие я теперь нёс. Оно пронзило нагрудник Гидеона будто бумагу. Клинок прошёл навылет, выйдя из спины и воткнувшись в камень позади него. Как флагшток, на котором вывесило безжизненное тело моего лучшего друга. Кровь запеклась на коже, на камне, на эфесе, который моя рука сжимала ещё… когда? Во время трансформации? Во время убийства?       Мир перевернулся. Звук — громкий, оглушительный звон — ударил в виски, но это был лишь крик внутри моей собственной черепной коробки. Сначала это был лишь шепот — едва уловимый, как шорох сухих листьев по камню. Потом гул, нарастающий, многоголосый. Стоны, обрывки слов, плач. Они лились не извне, а из самой глубины черепа, из холодной пустоты, что теперь зияла в моей груди вместо сердца. Голоса и шепот были повсюду, невидимые, но невыносимо реальные.       Тело отказалось дышать. В глазах помутнело, и на миг показалось, что тени вокруг Патрика и Гидеона зашевелились, потянулись ко мне с беззвучными укорами. Проклятие шевельнулось в груди, холодное и чуждое, словно паразит, откликаясь на близость смерти, которую я принёс.       Запах гниющих цветов вдруг стал невыносимым, смешавшись с железным душком крови. Я упал на колени, не в силах отвести взгляд от лица Гидеона и торчащего из него эфеса — вечного памятника моему предательству и цене этого проклятого перерождения.              Я не убивал их сознательно. Но это не имело значения. Меч был в моей руке.       Калеб с силой сжимает зубы, желваки на челюстях напрягаются, выдавая внутренне напряжение.       Он догадывается, что меч и тени каким-то образом в сговоре, чтобы раздробить его сознание до конца, вытянуть его душу по нитке. Они сливались воедино, пытаясь подменить реальность кошмаром.       Каждая новая зацепка, каждый шаг к разгадке чумы оборачиваются кинжалом памяти, вонзающимся в самое больное: тот рассвет, тот запах гнили и мёда, искажённое лицо Патрика… и Гидеон.       Голос лучшего друга, который когда-то звучал поддержкой, теперь звучит лишь в проклятом эхе мёртвых, не смывая греха, а вбивая его глубже.       «Новый Якорь найден»       Спустя пять лет Калеб так и не смог найти разгадку этому. Фраза, выжженная в сознании, преследовала его с того самого мига, когда он, окровавленный и обезумевший, поднялся среди мёртвых друзей и выбрался из Чёрного Ущелья. Герой в проклятых доспехах.       Рыцарь двигается по болотам в направлении лазарета. Каждое движение отзывается глухим лязгом и скрежетом. Не его костей — доспехов. Тех самых, что стали его кожей после Ущелья. Чёрных, как сама бездна, поглощавшая свет вместо отражения. Они покрывают его теперь — тяжелые, неестественно холодные даже в зной, будто выкованные не из металла, а из окаменевшей тьмы.       Плащ давит на плечи, ниспадает мрачной, неподвижной массой. Ткань грубая, плотная, такая же тяжёлая, как и меч. По краям и на спине зияют не аккуратные прорехи, а рваные, клыкастые раны на ткани. Он не развевается на ветру, а влачится, цепляясь за каждый камень и кочку.       Латы испещрены вмятинами, царапинами и глубокими трещинами — немыми свидетельствами неведомых битв прошлых носителей, чьи участь и силу Калеб унаследовал. Носить их мог лишь обречённый, чья плоть уже не принадлежала полностью миру живых. Доспехи не просто защищают — они давят, напоминая о цене перерождения.       Особенно давит правая рука. Вернее, то, что от неё осталось под наплечником и наручем. От плеча до кончиков пальцев её объяли тени. Не просто мрак, а живые, вязкие потоки тьмы, вечно клубящиеся, как чёрный дым. Они пульсировали тусклым фиолетовым светом где-то в глубине, словно тлеющие угли под пеплом. Чувствительность ушла — Калеб больше не ощущал прикосновения стали, тепла солнца, шероховатости камня. Только боль. Постоянную, грызущую, как будто тени впивались в плоть тысячами невидимых игл, высасывая жизнь и напоминая о том, что он теперь — сосуд для чего-то древнего и чуждого.       Калеб в каком-то смысле пошёл в Зону №109 не только из-за приказа Короля, но и за надеждой. За слухами. В ближайшей к болоту деревне говорили, что в глубине, на островке сухой земли стоит старый лазарет. Калеб из записок лазаретного служителя понял, что там живёт Сестра В., последняя из рода древних знахарей, чьи предки сражались с Первой Чумой много веков назад. Говорили, она знает то, что забыли все. То, что могло спасти королевство от нового поветрия.       — Знает, — усмехается про себя Калеб, ощущая, как тени на руке сжимаются в ответ на его скепсис. Он научился доверять лишь боли и клинку у пояса. Надежда была роскошью для проклятых.       Лазарет предстает перед рыцарем внезапно, как мираж. Небольшое покосившееся здание из болотного дерева, частично обвитое корнями с увядшими чёрными орхидеями. Кажется, будто оно выросло из самой топи. Вокруг царит неестественная, пугающая тишина. Даже болото замерло. Из трубы слабо вьется дымок, единственный призрак жизни.       Калеб тяжело выдыхает, сокращает оставшееся расстояние и толкает скрипучую дверь.              Сначала его внимание привлекает запах. Сладкий цветочный аромат с примесью трупного разложения. Почти такой же, как в Чёрном Ущелье пять лет назад. На этом этапе Калеб хочет развернуться и уйти, найти свою кобылу и убежать в относительную безопасность Линкона, но тем не менее продолжает идти дальше вглубь.       Внутри лазарет напоминает заброшенный храм. Некогда это и был храм бога-целителя, но теперь его поглотила чума. Высокие стены покрыты чёрными прожилками. Через разбитые грязные витражи, узор которых больше не был узнаваем, чувствуется дуновение сквозняка. Деревянные сгнившие доски жалобно скрипят под ногами Калеба, когда он пытается избежать особенно хлипких деревяшек. Провалиться под землю пока не входило в его планы.       Затем резко пространство вокруг искажается и вытягивается, рыцарь не уверен, что находится в том же самом лазарете, в который зашёл несколько секунд назад. Цветочные корни на стенах плавно двигаются.       Рыцарь прижимает руку к лицу, стараясь дышать через рот, но тени, постоянно следовавшие за ним, уже начинают реагировать и шевелиться. Не пытаются увести его отсюда, а наоборот: показывают дорогу вперёд. Его словно магнитом тянет в главную комнату лазарета, откуда доносится пение. Хор.       Ку́р-ва́нна, сей-ло́рр.       Ми́ррис а́н-до́р, фей-ко́рр.       Ти́ллис ра́н-ве́т, Ка́леб-до́р.       А́нкарон. А́нкарон.       Напев монотонный, как заупокойная молитва. Поётся на древнем языке с редкими понятными для Калеба словами. Чем ближе к источнику — тем тише становится шёпот в черепной коробке, но, тем не менее, он слышит, как в какой-то момент голоса мёртвых перестают шептать вразнобой и соединяются, вторя звучащему в лазарете пению.       — Вы, чёрт возьми, подпеваете? — Калеб раздражённым шёпотом задаёт вопрос в пустой и длинный коридор. Он возмущён, потому что за все пять лет он не помнит, чтобы тени были такими тихими. Не понимает — радоваться ему или паниковать.       Калеб, наконец, находит нужную дверь, за которой слышится хор. Его взгляд сразу цепляется за трех человек в углу, которые поют — их зрачки расширены, а под трупного цвета кожей заметны чёрные вены, которые шевелятся с такой же скоростью, как и корни на стенах этого места. Жертвы чумы.       Помещение, которое когда-то было залом для молитв, теперь лишь сборник пыльных артефактов и сгнившей мебели. В ряд стоят пустые ржавые койки, на которых лежат тонкие матрасы с пятнами крови.       В глубине зала единственным источником света выступает серебряная жаровня, где тлеют высушенные лепестки чёрных орхидей. Перед ней — женская фигура в белом, склонившаяся над лежачей фигурой мальчика лет восьми, чьи видимые симптомы намекают, что он тоже заражён.              — Монахиня? — рыцарь спрашивает, но потом замечает, что её платье сшито из похоронных саванов. У Калеба стойкое ощущение, что он знаком с ней или уже видел когда-то. Из-под кружевного капюшона торчали белые, словно снег, кончики длинных волос. Не от возраста, поскольку целительница выглядит молодо.       Она шепчет свою часть песни и вытягивает руку вперёд, остановившись перед лицом своего маленького пациента. Из центра её ладони появляется живая чёрная орхидея, корни которой обвивают женское предплечье. Цветок раскрывается, а затем протягивается к лицу мальчика и высасывает тени из тела ребёнка. После исцеления ребёнок перестает дышать, но улыбается и встаёт, присоединяясь к хору в углу.       Глаза рыцаря расширяются от зрелища, и он автоматически тянется к мечу, но вместо этого одна самая наглая из теней в его правой руке оживляется и по лазаретной стене ползёт прямо к женской фигуре. Вытянутая и нечёткая рука с нескрываемой нежностью касается белых волос, вгоняя тем самым Калеба в ступор, отчего его левая рука замирает на эфесе меча.       — Тишина — твой враг. Я — твоё спасение. — она произносит фразу и оборачивается на Калеба через плечо, давая ему полный обзор на свои глаза, в которых мерцают звёзды.