Глава 4 " Стена "

      Прошло три дня после концерта. Всё шло своим чередом: интервью, фотосессии, редактура книги, студийная запись. Люди вокруг как муравьи — сновали, что-то предлагали, просили, восхищались. Ала кивала, подписывала, отвечала — всё автоматически, чётко, по расписанию. Она стала идеальной машиной творчества.       Внутри же — полная тишина.       Не тяжёлая, не давящая, а ясная, будто вакуум. Тишина, в которой ей наконец стало комфортно.       За эти дни она не возвращалась к встрече с Дашей ни мысленно, ни эмоционально. Она запретила себе. Даже не потому, что это больно. Просто… зачем? Всё, что нужно было прожить, она уже прожила. Всё, что можно было сказать — не было сказано, и теперь не будет. И это правильно.       Она сидела у себя в квартире, перед большим окном с видом на вечерний город. В руках — свежая распечатка новой главы романа. История получалась резкой, хищной. Героиня книги — сильная, холодная, способная разрушить любого, кто приблизится слишком близко.       Читая свои строки, Ала впервые за долгое время кивнула сама себе.       Вот теперь — правда. Вот теперь — я.       Она выключила телефон. Все уведомления — в беззвучный режим. Ни одного личного номера в контактах. Только работа. Только искусство. Только цель.       С друзьями она давно не общалась. Родители — редкие сухие диалоги по выходным, по инерции. Любовь? Интерес? Близость? Она вычеркнула эти слова как ненужные строки в черновике.       Она выстроила свою стену не из боли — а из выбора.       Никаких слабостей. Никаких "а вдруг". Никто больше не прикоснётся к её настоящему.       Её знала вся страна. Её уважали, боготворили, цитировали. Но знали ли её? Нет. И это было её главной победой.       Она не хотела, чтобы её любили. Она хотела, чтобы её читали. Не хотела, чтобы её понимали. Хотела, чтобы слушали.       И только искусство было тем, что она добровольно впускала за эту стену. Всё остальное — оставалось снаружи.       Время шло, имя Алы становилось всё громче. Её книги уходили в переиздания, песни занимали первые строчки чартов, а театр, в котором она однажды согласилась поставить авторскую пьесу, бил рекорды по продаже билетов.       Интервьюеры пытались найти в ней слабость — спрашивали про личную жизнь, про прошлое, про вдохновение. Она отвечала коротко. Или вообще не отвечала. — Вас кто-то любит? — Только музыка. — У вас есть близкие друзья? — У меня есть сцена. — Почему вы всегда одна? — Потому что вместе — это всегда временно.       Она не пряталась. Просто не подпускала. Люди хотели быть ближе, но не понимали — к ней нет дороги. Не потому что она заперта, а потому что никого не ждёт.       Ала научилась быть самодостаточной. Её утро начиналось с кофе и черновиков. Днём — репетиции, встречи с издателями, студия. Ночью — работа над новой книгой или сценариями. У неё был чёткий ритм, в котором не было места случайным людям.       Ей писали. Пытались сблизиться. Влюблялись в её образ, в строки, в голос. Ала читала — и удаляла. Без сожаления. Она давно поняла: никакие отношения не дадут ей того, что даёт творчество. Ни один человек не заменит тот огонь, что рождается, когда она пишет, поёт, создаёт.       Она больше не искала тепла. Она стала его источником — для сцены, для слушателей, для читателей. Но не для себя.       Порой, по ночам, когда город был тих, а в её квартире звучал только стук клавиш, Ала чувствовала странную лёгкость. Не пустоту — простор. Как будто внутри — не дыра, а целая вселенная, которую не нужно никому объяснять.       Она больше не зависела от чужих взглядов, признаний, слов. Всё, что ей нужно — она уже имела. Себя. И мир, который сама создала.       И это было не одиночество. Это была свобода. Сильная. Гордая. Чистая.