Глава 5

Ноби не спалось. Он лежал на мягкой кровати в своей каморке в поместье лорда, а в голове его роились мысли о том, что он натворил.    За небольшим оконцем под потолком стояла темнота — была полночь. В каморке было тихо, лишь изредка поскрипывали деревянные половицы.   Казалось бы, в тот злосчастный день он с лордом Мунсайдом наведался в город по каким-то делам — теперь уже и не вспомнить, по каким именно, да и не так важно это. Помнилась только узкая улочка, куда они свернули дабы срезать путь. Именно тогда случилось это — он заметил девочку-кобольда. Маленькую, неухоженную и крайне голодную.    Ноби лежал, отвернувшись к стене, но перед глазами стояла та самая картина: грязный переулок с мутными вонючими лужами, и она — беззащитный комочек в лохмотьях, который копошился в каких-то отбросах в поисках хоть чего-то съестного. Маленькие ручонки шарили в гниющих остатках, пытаясь нащупать хотя бы обглоданную кость или заплесневелую корку. Ноби тогда замер, забыв обо всем на свете. Девочка подняла глаза — любопытные, слегка испуганные, но удивительно ясные. В них не было ни капли той озлобленности на мир, которую можно было прочувствовать, смотря в глаза другим. Были лишь голод и усталость. И именно тогда Ноби показалось дикой несправедливостью все устройство этого беспощадного мира.    Он родился и вырос на кобольдьем дворе Мунсайда-старшего. Условия были не лучшие — землянки, холод, вечная сырость, — однако старый лорд быстро заметил, что Ноби отличается сообразительностью, в связи с чем его положение стало прекрасным. Его взяли в поместье, стали обучать грамоте, счету, манерам. Он получил уютную каморку, хорошую одежду и сытную еду. О голоде Ноби знал только понаслышке, от других кобольдов, приходивших уже взрослыми, с въевшейся в чешую грязью и вечным страхом в глазах. Его часто брали в город, где он видел пытавшихся выживать собратьев. Ему казалось, что им не так тяжело, что они могут о себе позаботиться, что голод не так страшен, что к нему можно приспособиться. Но вид бедной девочки, копошащейся в мусоре, заставил что-то внутри него сломаться.  —Эй, Ноби, чего застыл? — голос лорда вывел его из оцепенения.  —Простите, господин…я…ну… —Что такое? — лорд проследил за взглядом слуги и хмыкнул. —Ребенок…и что в ней интересного?    Лорд прищурился, всматриваясь в девочку. Она тем временем продолжала усердно рыться в куче мусора, совершенно не замечая взглядов. Ей даже удалось что-то выудить, и она немедленно положила это в рот.  —Э-Это не ребенок! — голос Ноби дрогнул, когда он попытался соврать. —Просто очень худая и замученная. Я видел ее взгляд — умный такой…и вон как копается — руки, значит, ловкие! Нам как раз такие для промысла нужны…   Ноби сглотнул. От самой попытки солгать лорду Мунсайду внутри все похолодело, сердце вырывалось из груди. Его чаще всего брали в город, чтобы находить подходящих — сильных, выносливых, умелых. Взрослых, которые способны на что-то в одиночку. Однако девочка была слишком маленькой и слабой для этого города. Обычно кобольды ее возраста жили на окраинах городов, в деревнях, в лесах. Там не так опасно. Но тут…Простой пинок от проходящего мимо горожанина переломал бы ей все ребра, обрекая на медленную и мучительную смерть. А это была наименьшая из угроз. Была ещё стража. Были бродячие собаки, не менее голодные, но явно более сильные, чем эта девочка. —Говоришь, подойдет? Хорошо, я тебе верю. Как вернемся, опиши ее поподробнее, а мои люди сделают все остальное, — сказал лорд с какой-то странной улыбкой. Такая улыбка была у него всегда, когда он говорил о пополнении кобольдьего двора новыми кобольдами.    Ноби тогда сильно тошнило от страха и волнения, не столько от сказанной лжи, сколько от осознания того, что девочка может банально не дожить до следующего дня. И в то же время на него нахлынуло облегчение от того, что он, возможно, спас жизнь ребенка, дал ему шанс. Если бы он только знал, чем это обернется…   Ноби поерзал в кровати, прежде чем присесть, схватившись руками за голову. Мысли в его голове роились и даже не думали отступать, не давая уснуть. За окном было все так же темно. До рассвета оставалось несколько часов.   Но ведь если все пойдет по плану лорда Мунсайда, Тиги погибнет. Будет ли это больно? Будет ли она страдать при этом? Ноби этого не знал, но ему очень хотелось как-то помешать всей этой авантюре. Спасти девочку. Его действия привели ее сюда — ему и расхлебывать.    Тем не менее…В голову как назло полезло другое воспоминание, будто бы переча рассуждениям Ноби.    Это было несколько лет назад. Система кобольдьего двора уже была налажена, и он приносил неплохой доход, несмотря на малочисленность кобольдов в нем. В тот самый день к лорду Мунсайду пожаловал лорд Рейнбах — очень молодо выглядящий человек с вечным прищуром во взгляде, из-за которого складывалось ощущение, будто он смотрит на всех с надменностью. Поговаривали, что он продал душу ведьме — иначе чем объяснить, что он выглядит на 20, будучи старше Мунсайда? А тому ведь уже четвёртый десяток идет.   Ноби, как подобало хорошему слуге, подавал напитки, будучи максимально незаметным, словно сливаясь с интерьером. В какой-то момент Мунсайд и Рейнбах заговорили о кобольдьем дворе первого. —Знаете, господин Мунсайд, я искренне поражен. Ваш отец оставил вам долги и какую-то невсамделишную, убыточную забаву с кобольдами, а вы за…сколько…получается, три года превратили это в прибыльное предприятие, — говорил лорд Рейнбах, смотря в окно, выходящее на кобольдий двор.   Кабинет для деловых встреч у Мунсайда располагался так, чтобы из него можно было наблюдать и обиталище ящеров с одной стороны, и деревню с полями с другой — такой уж был хитрый способ похвастаться владениями.  —Вы мне льстите, господин Рейнбах, очень льстите! — посмеялся Мунсайд.    Лорд Мунсайд сделал еле заметный жест, и кобольд вновь заполнил бокалы напитком. Именно тогда взгляд лорда Рейнбаха зацепился за Ноби. Тот в ответ сделал поклон — так его учили.  —Говоря о кобольдах. Я сколько дворов видел у других, все грязные там ходят, оборванные. А у вас прямо чистые, почти как люди, если не всматриваться. Взять хоть этого.  —Его-то? — Мунсайд с улыбкой посмотрел на слугу. —Ноби, мой доверенный кобольд. Если что касается двора, то могу положиться на него.  —Хех, доверенный кобольд, ну да. Ещё и с именем. Ноби, — лорд Рейнбах обратился к кобольду, в ответ на что тот ещё раз поклонился и подошёл ближе. —Да. Доброе слово и кошке приятно.  —Хехехе. Слушайте, господин Мунсайд, закралась мне в голову одна мысль…   Лорд Мунсайд вернулся за стол и жестом пригласил Рейнбаха сесть напротив, ожидая какое-то выгодное предложение.  —Может, и мне завести себе кобольдий двор? Глядишь, и у меня дела в гору пойдут, а то в последнее время засуха, сам понимаешь, моим людям торговать нечем… —Ближе к делу, господин Рейнбах, я вас внимательно слушаю, — Мунсайд облокотился на стол, пристально смотря на гостя. —Я бы хотел выкупить у вас этого…Ноби, пусть будет Ноби. Он у вас ухоженный и смышленый, авось не только заведовать кобольдами сможет, но и в…более интересных делах пригодится…   Лорд Мунсайд хмыкнул, еле заметно изменившись в лице. У Ноби сердце екнуло в груди, но он всеми силами старался не подавать виду. Его? Продать? Для каких-то «интересных дел»?    Ноби не был дураком и прекрасно осознавал, что кроется за этой внешне безобидной формулировкой. И от этого по его телу пробежала дрожь. Однако он быстро успокоился, поймав на себе мимолетный, будто бы скучающий взгляд лорда Мунсайда. —Это забавное предложение, господин Рейнбах, но спешу вас расстроить, Ноби не продается.  —Да ладно, вы ещё не выслушали, что я предлагаю! —Да? И что же? — Рейнбах этого не заметил, но кобольд уловил в лице хозяина легкое недовольство. Такое же появлялось, когда кто-то из слуг норовил взять лишнее из погреба, или когда крестьяне пытались обмануть с оброком. Вот только сейчас оно было направлено на равного по статусу. —Предлагаю долю. Пятнадцать процентов серебра из моих рудников будет отходить вам в течение пяти лет…   Мунсайд тихо хмыкнул, будто бы услышав плохую шутку. Он тогда даже не моргнул.  —…В течение десяти лет. В придачу обещаю восточные земли — вы же давно ими интересовались!    Все такой же пристальный взгляд. Все та же поза. Ни малейшего движения от Мунсайда не последовало.  —Ладно, вместо пятнадцати процентов — двадцать! — лорд Рейнбах откинулся на спинку стула с видом человека, только что предложившего что-то, от чего невозможно отказаться. На его лице читалось снисхождение, однако оно быстро сменилось гримасой недоумения. —Хорошо, господин Мунсайд, что вы сами хотели бы за этого кобольда?  —Мне ничего не надо. Ноби не продается.  —Да ладно, бросьте, это же всего лишь кобольд, их по улицам как собак нерезанных! Поймаете себе нового, обучите — и дело с концом! А я предлагаю то, что просто так не купишь! —Ежели так, господин Рейнбах, то почему вы сами не наловите себе кобольдов и не обучите одного? — с холодной усмешкой спросил Мунсайд.   Гость замялся, не зная что ответить, но Мунсайд продолжал давить, даже не меняя позы или выражения лица. У него ни единый мускул не дрогнул, хотя Ноби превосходно читал в своем хозяине раздражение. —Вы, должно быть, имеете какие-то проблемы с прислугой, раз не понимаете, что такое «хороший слуга». Ноби со мной уже три года, и почти столько же беспрекословно служил моему отцу. Он знает все о моем хозяйстве, о моих делах и моем дворе. Обучен грамоте, счету. Умеет вести переговоры с крестьянами и при этом всем успевает держать кобольдий двор в узде. И за все время ни разу не стащил и крошки хлеба без спроса. Вы всерьез считаете, что второго такого же можно найти на улице?   Лорд Рейнбах поперхнулся вином, вновь посмотрев на Ноби, который стоял у стены, пытаясь слиться с ней, почти не дыша. После чего перевёл взгляд на лорда Мунсайда. —Послушай… —Нет. Это не обсуждается.  —Да ты не понимаешь, от чего отказываешься и ради чего! — лорд Рейнбах, не привыкший к отказам, вскочил со стула, заметно вспылив. —Ты же понимаешь, что всю твою схему сметет корона, как только прознает, как далеко ты зашел в укрывательстве воров?! Я могу рассказать другим лордам о твоих происках! —Вот как вы заговорили, господин Рейнбах? Мне есть чем ответить. Я, кажется, припоминаю, что вы должны были моему отцу крупную сумму, и так ее и не вернули. Как думаете, может, нам следовало бы обсудить этот вопрос в присутствии других лордов? Заодно при них упомянем, сколько вы мне предлагали за возможность поразвлечься с кобольдом. Представьте себе их лица, когда они узнают, что достопочтенный лорд Рейнбах предпочитает в постели не людей, а каких-то ящериц!    Мунсайд все так же пристально рассматривал Рейнбаха, побагровевшего от гнева.  —Ты пожалеешь… —Не помню, чтобы мы с вами переходили на «ты», господин Рейнбах. Ноби, будь добр, проводи гостя.    Ноби поклонился, всеми силами сдерживая предательскую дрожь в руках. Он провел лорда Рейнбаха до выхода, выслушал в спину пару ласковых от него же, после чего вернулся в кабинет. Мунсайд все так же сидел, поглядывая в окно. —Ноби.    Он вздрогнул и выпрямился. —Подойди.   Ноби послушно подошел к лорду Мунсайду на ватных ногах. Тот смотрел на него уже без того недовольства, с которым выслушивал Рейнбаха несколько минут назад.  —Ты слышал? —Д-Да, мой господин… —Запомни: ты мой слуга, и я тобой дорожу. Пока я жив, ни один лорд ни за какие богатства не посмеет к тебе и пальцем притронуться. Однако если когда-нибудь сам захочешь уйти — просто скажи, я держать не стану.    Ноби тогда разрыдался, не в силах выдавить из себя ни слова — от облегчения, от благодарности, от всего сразу. Лорд лишь молча положил руку ему на плечо. А потом кобольд долго не мог уснуть, думая о том, как ему повезло. Лорд Мунсайд не продал его, не обменял на земли, отказал ради одного слуги.   И теперь Ноби лежал в той же каморке, разрываясь между верностью лорду и желанием спасти невинную девочку. И прекрасно осознавал, что неспособен предать того, кто дал ему все. А теперь придется ходить на кобольдий двор, смотреть в ее доверчивые глаза, делать вид, что все хорошо. И носить эту невыносимую тяжесть. —Идиот…Я такой идиот…Указал на ребенка пальцем и приговорил…   За окном все ещё было темно — солнце пока ещё даже не думало вставать. Лишь ночные птицы изредка подавали голос.  —Прости меня, Тиги… — шепнул Ноби в темноту. —Пожалуйста, прости…   И сам не знал, сможет ли кто-то простить его за то, что он сделал. Ведь точно знал, что сам себя никогда не простит.