Часть 1, или Когда Артур встречает свою Моргану

Дом выглядит так, будто забыл, как быть домом. Снаружи он скорбит, внутри — ещё хуже. Запах затхлости и пыли цепляется за ноздри, словно стараясь удержать Элоизу от входа. Но она всё равно идёт. За Колином, который, кажется, не замечает ничего, кроме собственного хорошего настроения. Они входят в гостиную. Мрачную, как будто здесь до сих пор траур по кому-то, кого давно нет. Элоиза бросает взгляд на своего беспечного брата. Он улыбается. Улыбается! Глупец. Она закатывает глаза и делает это нарочито медленно, чтобы даже стены поняли её отношение. Но Колин слишком занят собой, а значит — невнимателен. Это почти преступление. Элоиза чувствует раздражение. Ей хочется встряхнуть Колина, вернуть в реальность. Его легкость сейчас кажется ей оскорбительной. В комнату входит Марина. Её появление напоминает сквозняк — холодный, неожиданный, нежеланный. Она соответствует дому: бледная, слабая, с вымученной улыбкой, будто радость причиняет ей боль. Она узнаёт Элоизу, но сразу же переключается на Колина. Как будто Элоизы вообще нет. — Вы были правы насчёт луны над морем, — говорит Марина, глядя на него. — Она действительно светит мягче, когда сердце разбито. Элоиза чуть не задыхается от скуки. Эта фраза — пуста, красива, но лишена смысла. Она ненавидит такие разговоры, где чувства подменяются заученными метафорами. Это ложь. И Марина, и Колин играют в спектакль, который никому не интересен, кроме них самих. — О, ради всего святого, — шепчет она себе под нос. — Если я услышу ещё одно слово о луне и разбитых сердцах, я закричу. Или упаду в обморок. В зависимости от того, насколько буду раздражена. — Где у вас библиотека? — выпаливает она, перебивая их высокопарную игру в романтические призраки. Колин вздрагивает. Марина тоже. Они смотрят на Элоизу, как будто только сейчас заметили её присутствие. Как оскорбительно. Элоиза не невидимка. Она просто… предпочитает не быть фоном. Она хочет действия. Хочет чего-то настоящего, пусть даже грубого, лишь бы не этой приторной фальши. Марина зовёт лакея, и тот, как и положено в этом доме, выглядит готовым заплакать от одной только мысли о том, что его позвали. Он провожает Элоизу в библиотеку, где остаётся лишь один вопрос: какая из книг чувствует себя более угнетённой? Библиотека огромна. Но печальна. Что, конечно, абсурдно. Книги не должны быть грустными. Книги — это бегство. А эти будто оставались в одиночестве слишком долго. Пыль здесь лежит ровным слоем, нет следов частого использования. Эти книги — декорация, как и всё в этом доме. Элоиза решительно топает по полу, чтобы разорвать эту атмосферу. Она просматривает корешки, но касаться их не решается. Вдруг от них прилипнет эта жуткая печаль? Скрип половицы. Она вздрагивает. Оборачивается. И внезапно чувствует себя незваным гостем. Кем, впрочем, и является. Тяжёлые шаги в коридоре. Дверь скрипит. На пороге — мужчина. Высокий. Мрачный. Лицо — как картина маслом, написанная в самый мрачный день жизни художника. Его темные глаза скользят по Элоизе не гневно, не любезно. Просто оценивающе. Как будто он уже решил, что она лишняя, и теперь хочет услышать её объяснение. Его голос — сухой, почти без интонации. Но в нём есть вес. — Вы не должны были покидать гостиную. Его взгляд опускается на книгу в её руках. — И трогать книги без разрешения. Он делает шаг вперёд. Тень от высоких окон ложится на его лицо, подчёркивая резкие скулы. Элоиза чувствует, как по коже бежит холодок. Ей кажется она стоит слишком близко к чему-то необузданному, непредсказуемому, возможно, опасному. Но странное дело: этот холодок не заставляет её отступить. Напротив, он будит любопытство. Тот самый опасный зуд, который всегда толкал её на поступки, за которые потом было стыдно. Или гордо. Но она — Бриджертон. А значит, страх нужно либо использовать, либо спрятать так глубоко, чтобы он не заметил себя сам. Она высоко поднимает подбородок. Не просто высокомерно. С вызовом. С намерением. Как будто этот жест — начало войны. — А вы, простите, кто, чтобы указывать мне, что я должна или не должна? — её голос звучит мягко, почти игриво. Но в нём есть сталь. Или, по крайней мере, острый обломок чего-то, что могло бы стать сталью. И чтобы подчеркнуть своё презрение к правилам, к границам, к его личности вообще, она проводит пальцами по обложке книги. Затем открывает её, листает, провоцирует. И ей нравится видеть, как нарушение его правила отражается на лице этого человека. Это единственная живая реакция, которую она здесь получила. Его брови чуть приподнимаются — единственное, что выдаёт удивление. Всего лишь полувздох на лице, но Элоиза это замечает. Она всегда всё замечает. Губы мужчины сжимаются в тонкую линию, словно он проглотил проклятие и теперь боится, что оно вырвется наружу. Он делает шаг вперёд. Ещё один. Теперь между ними расстояние, которое уже не назовёшь учтивым. Это расстояние для секретов, для шантажа, для моментов, когда сердце начинает биться быстрее, потому что знает: сейчас что-то произойдёт. Его голос звучит тихо и отчётливо. — Я — Филипп Крейн. Хозяин этого дома. Его взгляд опускается на её пальцы — те самые, которые осмелились коснуться страниц. — И этих книг. В этом признании — не просто информация. Это предупреждение. Представление. Угроза. И вдруг — резкий жест. Он протягивает руку. Не к ней. К книге. Ожидая, что она отдаст её, как должное. Его пальцы слегка дрожат. Не от слабости, нет. От сдержанного раздражения. Как у того, кто годами строил замок из самообладания — и теперь с ужасом замечает, что один её взгляд — и кирпичи начинают падать. Тихо, но резко: — Вы уже испачкали её. Не усугубляйте. Элоиза чувствует, как щёки заливает румянец. Ну и конфуз. Она ненавидит краснеть. Это предательство. Телесная слабость, которую невозможно контролировать. Словно тело само по себе решает признать поражение. И всё же она смеётся. Просто потому, что смех — единственный логичный ответ на этот бред. Ведь кто ещё окажется в чужой библиотеке с книгой в руках, под взглядом мрачного мужчины, смотрящего так, будто готов вышвырнуть незваного гостя в окно? В порыве почти безумной импровизации она прячет книгу за спину. Как ребёнок. Как глупая, дерзкая девчонка, которая не знает своего места. Или знает, но игнорирует его намеренно. Это детский жест, и она осознаёт его инфантильность в ту же секунду, но отступать поздно. Если она отдаст книгу сейчас, она проиграет. А Элоиза Бриджертон не проигрывает, даже когда ошибается. — Извините, сэр Филипп, — говорит она, и даже голос звучит серьёзно. Почти. — Я вас не узнала. Хотя как я могла вас узнать? Нас не представляли. — Она делает паузу. Вздергивает подбородок. — Я — Элоиза Бриджертон. Ваша гостья. Она произносит это, как если бы представлялась королеве. С достоинством. С вызовом. Затем фыркает. Сама не может понять, почему: то ли от нервов, то ли от осознания того, в какую именно глупую ситуацию вляпалась. Это самое странное взаимодействие в её жизни. И она уверена, в будущем ей придётся написать об этом в дневнике. С пометкой: «Не повторять. Возможно, никогда». Хотя часть её, та самая тёмная и любопытная, уже знает, что она повторит это. Что ей хочется увидеть, что будет дальше. Его глаза сужаются. Взгляд становится жёстче, где-то между раздражением и угрозой. Губы дёргаются. Он не опускает протянутую руку. Пальцы медленно сжимаются в кулак, будто он пересчитывает в уме не до десяти, а до чего-то гораздо страшнее. Он делает ещё шаг. Теперь его тень почти накрывает её целиком. Она видит каждую деталь его лица: шрам над бровью, бледность кожи, напряжение в скулах. Он не просто раздражён. Он балансирует на краю. И это пугает. И восхищает. Элоиза чувствует запах полыни и старой бумаги, исходящий от него. Этот запах кажется ей более честным, чем духи любого денди в Лондоне. — Вы — гостья моей жены, — произносит он. — А это — моя библиотека. И я не привык повторять. Он смотрит на неё так, будто ожидает, что она испепелится от его взгляда. Но Элоиза стоит. Неподвижно. Гордо. Только сердце стучит слишком громко. Слишком быстро. Слишком живо. — Книгу. Сейчас. Или я вышвырну вас отсюда лично, — говорит он тихо сквозь зубы. Элоиза фыркает от внезапного осознания того, как глупо всё это звучит. Особенно, что она — гостья его жены. Она достаёт книгу из-за спины, делает шаг вперёд, слишком близко. Теперь она чувствует жар его тела, словно он не просто человек, а источник тепла в этом ледяном доме. Но она не торопится отдавать книгу. Нет. Она прижимает её к груди. Не как щит — это слово слишком пафосное и неточное. Скорее, как трофей. Или как повод продлить этот странный танец агрессии. — Мой брат Колин, — произносит она с нарочитым акцентом на его имени, — гость вашей жены. А я… его сопровождаю. — Её глаза блестят, потому что она сама понимает, как абсурдно это звучит. — Хотя, честно говоря, — шепчет она почти себе под нос, — он вряд ли нуждается в сопровождении. — И тут же хихикает, тихо, почти истерично. Как будто сошла с ума. Возможно, так и есть. Затем она смотрит на Крейна исподлобья — взгляд, полный дерзости и любопытства. — И знаете что? — говорит она, чуть наклонившись к нему. — Я бы посмотрела, как вы попробуете меня вышвырнуть. И вместо того, чтобы аккуратно протянуть ему книгу, она врезает ею ему по груди. Не сильно. Просто чтобы он понял: она не боится. Или почти не боится. Это импульсивный акт, лишённый логики, но полный смысла. Она проверяет границы его терпения. Она хочет знать, где проходит черта, за которой мужчина превращается в зверя. Он ловит том одной рукой легко, уверенно. Но не отступает. Напротив — его свободная рука внезапно смыкается вокруг её запястья. Не больно. Но твёрдо. Так, что она понимает: он может отпустить, но пока не хочет. — Вы нарочно провоцируете? — его голос низкий, почти шёпот. — Или просто настолько глупы, что не понимаете, с кем говорите? Пальцы слегка сжимаются вокруг её руки. Затем он резко тянет её ближе. Почти вплотную. Между ними остаётся лишь тонкий зазор, достаточный для вздоха, недостаточный для побега. В его взгляде — не просто гнев. Это что-то дикое. Что-то, что давно просилось наружу. — Я не шучу, мисс Бриджертон, — продолжает он, почти ласково, и от этого становится страшнее. — Один мой приказ — и вас вынесут отсюда ногами вперёд. — Он делает паузу. На его губах появляется нечто вроде улыбки, но это не улыбка. Это угроза. — Хотите проверить? Элоиза удивлённо хлопает ресницами, как кошка, которая только что услышала, что её назвали домашним животным. — Вы угрожаете убить меня? — спрашивает она с насмешливым изумлением, чуть склонив голову набок. — И как вы это сделаете? — добавляет она уже с искренним интересом, будто он герой романа, а она читательница, жаждущая деталей. — Задушите меня? Она бросает взгляд на своё запястье — всё ещё в его хватке, затем поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Прямо. Без страха. С вызовом. Как будто говорит: «Давайте, если решитесь». Его губы едва дрогнули не то от ярости, не то от чего-то другого. Чего-то тёмного. Он резко отпускает её руку, но не делает шаг назад. Нет. Вместо этого он наклоняется к ней так близко, что его дыхание обжигает щеку. Близко до боли. До мурашек. До того странного ощущения, когда сердце путает страх с чем-то ещё. — Нет, — шепчет он. Почти ласково. — Я просто закрою вас в этой библиотеке. На ключ. Его пальцы скользят по корешку книги, которую она ему отдала, медленно, почти нежно, будто проверяет, не помяла ли она страницы. Но это не забота. Это напоминание: он здесь хозяин. — Вы хотели драмы, мисс Бриджертон? — продолжает он, голос звучит теперь с ледяной вежливостью. — Вот она. Запертая комната. Никто не услышит, как вы будете стучать в дверь… Или кричать. Он делает шаг назад. Не потому, что боится, а чтобы посмотреть на неё целиком. От головы до пят. Его глаза мерцают. Не гневом, нет. Чем-то темнее. Почти интересом. Опасным интересом. — Так что, — говорит он, почти мягко, — советую вернуться к братцу. Пока я не передумал. Элоиза смеётся. — Вы угрожаете запереть меня в библиотеке? — переспрашивает она, чуть склонив голову. — Что ж, если я должна умереть, то пусть это будет среди книг. — Она делает паузу, почти торжественную. — Такая смерть мне к лицу. Затем добавляет, чуть ниже, почти задумчиво: — Или вы запрете меня… вместе с собой? На мгновение всё замирает. Даже воздух в комнате становится плотнее. Его глаза вспыхивают неожиданно, резко. Он застывает на месте. На лице — тень замешательства. Практически невидимая. Но она есть. И в этот миг он забывает дышать. Затем губы сжимаются в жёсткую линию. Как будто он закрывает рот на замок, чтобы ничего лишнего не проскользнуло наружу. — Вы играете с огнём, мисс Бриджертон, — говорит он тихо. С опасной мягкостью. Как будто предупреждает. Или соблазняет. Он делает шаг назад, но не к двери, а к окну, за которым уже сгущаются сумерки. Его профиль резко вырисовывается на фоне темнеющего неба. Тень от высокой рамы ложится на его лицо. — Я мог бы, — произносит он, и голос звучит так, будто он сам себе даёт разрешение. Затем он поворачивает голову. Взгляд — прямой. Без прикрас. — Но тогда вам придётся объяснить своему брату… почему вы не хотите уходить. Тень скользит по его лицу, когда он наклоняется к полке, будто внезапно потерял к ней интерес. Но пальцы, сжимающие книгу, белые от напряжения. — Выбирайте, — говорит он, почти шёпотом. Голос срывается на хрип. — Дверь… или скандал. Элоиза снова смеётся. Не потому, что ей весело. Потому что смех — единственный способ не задохнуться от его присутствия. Её лёгкие горят. Воздуха мало. Но она не может уйти. Не сейчас. Когда она наконец нашла кого-то, кто не пытается её исправить или игнорировать. — Значит, после времени с вами в библиотеке я не захочу уходить? — говорит она, насмешливо поднимая бровь. — Как самонадеянно с вашей стороны. Она складывает руки на груди, принимая позу скептической оценки, будто рассматривает не человека, а экспонат в музее заблуждений. — У вас настолько хорошая библиотека… или вы думаете, что настолько хороши в общении с леди? — Она делает паузу, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Пока я не впечатлена. Его губы искривляются в ухмылку. Он медленно кладёт книгу обратно на полку, пальцы скользят по корешку с почти болезненной аккуратностью, как если бы он пытался стереть следы её прикосновения. — О, я не общаюсь с леди, — говорит он низко, голос звучит чуть грубовато. — Леди не врываются в чужие дома, не хватают книги и не бросают вызовы хозяевам. Он внезапно поворачивается к ней всем телом. Взгляд горит. Не просто раздражением, а голодом. Будто он наконец встретил того, кто готов играть по его правилам. — Вы хотите быть впечатлённой? — спрашивает он, делая шаг вперёд. Ещё один. Теперь он снова близко. Слишком близко. В воздухе витает запах чернил, кожи и чего-то горького, может быть, полыни. — Тогда перестаньте трепаться и действуйте. Его рука внезапно взмывает вверх, не к ней, а к верхней полке, где стоит потрёпанный томик в тёмном переплёте. Он срывает его одним резким движением и швыряет на стол между ними. Книга падает с глухим стуком. Раскрывается. На странице — стихи. Жестокие. Откровенные. С пометками на полях — резкими, угловатыми, будто написанными в состоянии ярости. Подчёркнутая строчка: «Я разорву тебя на части, чтобы найти, где прячется твой страх». Элоиза смотрит на раскрытую книгу и вздыхает, не от страха, а от разочарования. — Это лорд Байрон? Очень драматично, — говорит она, всё ещё не впечатлённая. — Слова меня не пугают, сэр Филипп. Я хороша со словами. — Она делает паузу, затем начинает перечислять, почти весело: — Меня угрожали убить. Намекали на телесные повреждения. — Её взгляд скользит к окну. — Теперь мне интересно… сколько же тел закопано в вашем саду? Он резко смеётся. Не звонко. Не весело. Скорее, рычит — короткий, хриплый звук, будто он сам удивлён, что способен издавать подобное. Его пальцы впиваются в край стола. Суставы белеют. — Ни одного, — шепчет он. Почти признание. Почти исповедь. — Пока. И прежде чем она успевает ответить, он хватает её за плечи не грубо, но уверенно. Разворачивает лицом к окну. К чёрным силуэтам деревьев. К теням, которые могут быть кем угодно. Его губы почти касаются её уха. — Но если вы продолжите… — говорит он, намеренно выделяя каждое слово, — я могу сделать исключение. Его палец медленно проводит по её запястью, будто примеряется, где пульс бьётся чаще. Будто хочет знать, боится ли она. Или надеется, что нет. Затем — резкий отход. Он отпускает её так внезапно. Отступает на шаг. Затем ещё один. Его лицо снова становится маской. Холодной. Бесстрастной. — В последний раз, — произносит он, голос уже не шёпот, а приказ. — Уходите. — Или что? — спрашивает Элоиза, подходя к окну. Стекло холодное под пальцами. За ним — деревья, словно часовые, стоящие на страже чего-то тёмного. — Вы хотите закопать моё тело там? — Она оборачивается через плечо. — Красивое место для захоронения, должна сказать. Но учтите — у меня большая семья. Они будут искать меня. И рано или поздно найдут. Как вы с этим разберётесь? Его лицо искажает выражение: не то ярость, не то восхищение. Будто он сам не может понять, хочет ли схватить и вышвырнуть её или схватить и поцеловать. Он начинает двигаться. Медленно. Шаг за шагом. Пока их отражения не сливаются в темном стекле окна, будто они уже часть одного и того же кошмара. — Вы правда не понимаете, когда нужно замолчать? — шепчет он хрипло, будто каждое слово причиняет ему боль. Или удовольствие. Его рука внезапно захватывает её под локоть. Резко. Не грубо, но уверенно. Он разворачивает её к себе, как если бы хотел убедиться, что она увидит его глаза до самого дна. В его взгляде — не просто угроза. В нём одержимость. Словно она разбудила в нём зверя, который слишком долго спал под слоем самообладания. — Ваша семья? — Его губы растягиваются в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Они найдут только письмо. О том, как вы сбежали. С каким-нибудь поэтом-недотёпой. — Голос становится ниже, почти интимным. — Или, может… с офицером. Он наклоняется. Так близко, что их губы почти соприкасаются, но не в поцелуе. В вызове. В обещании боли. Или чего-то гораздо худшего. — Я знаю, как скрывать следы, мисс Бриджертон, — шепчет он, горячо и горько. — И даю вам последний шанс: уходите. И тут же отпускает её. Резко. Будто прикосновение стало слишком опасным. Отступает к двери, распахивает её с такой силой, что она бьётся о стену. В проёме — мрачный коридор. Темный, как её собственные мысли. Он указывает туда рукой. — Или докажите, что у вас хватит смелости не просто болтать… а остаться. Вызов брошен. Теперь выбор — за ней. Элоиза делает несколько шагов к двери. Словно собирается уйти. Почти прислушивается к голосу разума, который шепчет ей: «Ты уже зашла слишком далеко». Но она не из тех, кто обращает внимание на предостережения. Разум кричит об опасности, о репутации, о приличиях. Но внутри неё разгорается азарт. Она видит в нём не чудовище, а человека, который так же одинок и так же жаждет быть понятым, как и она. И эта мысль опаснее любых угроз. Она резко разворачивается. Идёт обратно. Прямо к креслу. Плюхается в него с нарочитой небрежностью. Поднимает подбородок. Смотрит на него с выражением, которое можно перевести как: «Что ты мне сделаешь?» Но вслух говорит совсем другое: — Глупый план сокрытия следов, — произносит она с холодным презрением. — Они не купятся на мой побег с каким-то мужчиной. Я презираю мужчин, которые считают, что женщины — их собственность. Поэт-недотёпа? — Она фыркает. — Даже если бы я решилась на побег, он должен быть не недотёпой. Офицер? — Её глаза блестят. — О чём мне с ним говорить? О лошадях? — Она качает головой. — Нет, сэр Филипп. Вы ничего не знаете. Филипп застывает. Пальцы медленно сжимаются в кулаки. Но вместо ярости в его глазах вспыхивает интерес. Чистый. Настоящий. Почти ненасытный. Будто он только что нашёл игрушку, которая может поранить его. Или стать чем-то большим. — Вы… презираете мужчин, — повторяет он, растягивая слова, как будто пробует вкус этого признания на языке. — И всё же остаётесь в моей библиотеке. Затем — внезапное движение. Он направляется к камину. Берёт щипцы. Медленно поправляет горящее полено. Огонь вспыхивает ярче. Отбрасывает зловещие тени на его лицо. — Вы правы, — говорит он, поворачиваясь к ней. — Побег — глупость. — Его голос становится ниже. Почти интимнее. — Но исчезновение… это другое. Он делает шаг. Затем ещё один. Пока не оказывается прямо перед её креслом. Наклоняется. Руки опираются на подлокотники. Его тело замыкает её в ловушку из плоти, запаха и намерений. — Вы хотите драмы? — шепчет он, почти ласково. — Тогда вот вам правда: я мог бы сломать вас за один вечер. Не убить. Не закопать. А сделать так, чтобы вы сами забыли своё имя. Его рука касается её волос. Нежно. Почти по-доброму. Как если бы он хотел понять, из чего она сделана: из огня или просто из искр. — Но вы… — Пальцы слегка затягиваются в локонах. — …слишком интересны для такого простого конца. И тут же выпрямляется. Резко. Как будто осознал, что дал себе слишком много воли. Отходит к столу. Наливает виски. Пьёт одним глотком. Не отводит от неё взгляда. — Так что давайте играть дальше, поэтесса, — говорит он, чуть улыбнувшись. — Покажите мне, на что способны ваши слова. Элоиза смеётся. Не сдержанно, как принято в обществе, а свободно, почти восхищённо. Она улыбается, ярко, дерзко, как будто только что поняла, что нашла того, кто может ей противостоять. — Может быть, вы исключение из моего презрения к мужчинам, — говорит она, чуть склонив голову. — Или, может, дело не в вашем поле, а в том, что я презираю джентльменов… А вы… вы не похожи на джентльмена. Хотя внешне вы идеал: красивый, статный, с умным взглядом. Но говорите совсем не так, как он. Она лениво откидывается на спинку кресла, принимая позу королевы Шарлотты, уставшей от придворных. Взгляд — спокойный, но колющий. — Вы могли бы сломать меня? — переспрашивает она, чуть склонив голову. — Вы имеете в виду то, что происходит за закрытыми дверями спален респектабельных мужей? — Её губы кривятся. — Но у вас это было бы нереспектабельно. Её голос становится жёстче: — Говорят, в браке женщина должна терпеть. Но если бы дело было только в терпении, любовниц не существовало бы вовсе. Она улыбается насмешливо. — Я как-то смеялась вместе с кем-то так, что забыла своё имя. Всего на минуту, но я помню каждый вдох. Не потому что шутка была злой, а потому что мы понимали друг друга без слов. Так почему между мужчиной и женщиной не может быть именно такого — взаимного, осознанного удовольствия? — Её голос звучит почти философски. — Простой конец — это возможность того, что вы можете сделать меня падшей женщиной. Но не насилием. — Она качает головой. — За всё это время, пока я невольно проверяла ваше терпение… вы к нему не прибегли. — Она прочищает горло. — Так что… как вам мои слова, сэр Филипп? Филипп замирает. Бокал всё ещё в руке. Его пальцы сжимают хрусталь так сильно, что кажется: ещё мгновение, и он превратится в осколки. Его глаза, тёмные и почти голодные, не отрываются от Элоизы, будто пытаются разгадать её намерения. В уголке рта дрожит полуулыбка, полуоскал — выражение, которое невозможно назвать до конца человечным. — Вы разочарованы, что я не ударил вас? Не схватил за горло? Не прибег к насилию? — произносит он шепотом. — Какой скучный я тиран. Он резко ставит бокал на стол, и виски расплёскивается по полированному дереву, оставляя тёмные пятна. Шаги, быстрые и чёткие, выводят его к креслу, где она сидит, чуть откинувшись, но всё же напряжённая. Он склоняется над ней, руки впиваются в подлокотники, загораживая ей путь отступления. Его дыхание горячее, с примесью алкоголя и чего-то горького, почти болезненного. — Вы хотите взаимности? — голос срывается на хрипотцу, становится плотнее, опаснее. — Тогда вот правда: я мог бы заставить вас забыть своё имя без единого прикосновения. Просто словами. Потому что вы не из тех, кого ломает грубая сила. Вам нужна игра. Нужен вызов. Нужно быть услышанной. Его губы почти касаются её уха, а шепот обжигает кожу: — И если бы я действительно хотел сделать вас «падшей»… вы бы уже задрожали от одного того, как я говорю «мисс Бриджертон». Просто ваше имя в моих устах — и вы бы поняли, кто здесь хозяин. С этими словами он выпрямляется, резко отступает назад, будто сам испугался их близости, и направляется к камину. Спина напряжена, движения точны. Он ухватывается за карниз камина так, будто ищет опору. — Ваши слова… — говорит он, медленно поворачиваясь к ней лицом, — …опасны. Потому что я начинаю им верить. А это хуже любого убийства. Как все эти книги о любви, которые вы, наверное, проглатываете за чаем, не задумываясь, чем заканчивается каждая история, где женщина дерзает играть с огнём. Тень от огня скользит по его лицу, подчёркивая резкие черты. Он больше не угрожает. Он предлагает войну. Медленную, затянутую в паутину слов, которую нельзя будет просто смахнуть. Не говоря больше ни слова, он резко поворачивается к полке, хватает потрёпанный томик Бодлера — страницы загнуты, будто перечитаны до боли — и бросает его ей на колени, как подарок или предостережение. — Вот, — говорит он, почти презрительно. — Настоящая поэзия. Где боль и наслаждение — одно и то же. И добавляет чуть тише, почти про себя: — А теперь уходите. Пока я не решил показать вам разницу между словами… и делом. Дверь остаётся открытой, и за ней ждёт холодный полумрак коридора. Но в его глазах светится нечто большее, чем простое желание избавиться от неё, там — вызов. И едва прикрытый намёк. Он ждёт. Он хочет, чтобы она осталась. Элоиза вскидывает бровь. Книга на коленях? Она её даже не замечает. Вместо этого она принимает позу актрисы на сцене, торжественную, почти святую. Руки взлетают вверх, как будто обращаются к богам или просто к собственному безумию. — О, скорбь! О, скорбь! — произносит она с театральной страстью, голос звучит почти как заклинание. — Эпоха тления и тьмы. Не властен здесь человек над собой. Он снова и снова пишет строки с ошибкой под хлыстом желаний, что жгут за спиной. Она наслаждается. Искренне. По-настоящему. Её глаза блестят. Улыбка — яркая, дерзкая, почти опасная. Она цитирует не для того, чтобы впечатлить его, а чтобы проверить, поймёт ли он язык, на котором говорит её душа. Язык боли, превращённой в искусство. На мгновение его маска спадает. Лицо искажается не гневом, не ледяной отстранённостью, а чистым шоком. А потом — проблеск чего-то дикого. Почти восторженного. Словно кто-то вслух прочёл ему его душу и не дрогнул. Он хватает её за запястье. Резко. Притягивает к себе так внезапно, что она теряет равновесие и падает вперёд, прямо к нему. Их лица теперь в дюйме друг от друга. Дыхание смешивается: её учащённое, его прерывистое. — Вы… кощунственны, — шепчет он сквозь зубы, хрипло, почти благоговейно. Его вторая рука впивается в её поясницу, прижимая так, что она чувствует всё: жёсткость его тела, жар под тонкой тканью, опасность, которая уже не прячется. — Вы цитируете Бодлера, насмехаясь, — продолжает он. — Но я заставлю вас прочесть его на коленях. — Пальцы впиваются в ткань её платья. — Буква за буквой. Пока вы не забудете, как дышать. А затем — внезапный отход. Такой же резкий, как и объятия. Она шатается. Потеряв опору. Его глаза горят чем-то безумным. Он делает шаг к двери. Жестом указывает в коридор. — Последний раз, — говорит он, голос срывается. — Уходите. Он не двигается. Не выталкивает её. Он ждёт. Элоиза смотрит на него. Не на его лицо, не на глаза — на саму его жёсткость. Впервые она видит что-то новое. Что-то не просчитанное. Не притворное. И это заставляет её замереть. Забыть дышать. Затем она говорит: — Я безумно люблю тебя, моя вечная возлюбленная! — произносит она, голос звучит как заклинание, как вызов демонов, которые прятались слишком долго. — Ты, кто сердце моё знает лучше меня. Ты ведь помнишь, как я говорил… что хочу быть живым, когда с меня сдерут кожу за твою милость! Она заканчивает мрачно. Почти серьёзно. Как будто читает эпитафию на собственной могиле. И внутри — не только провокация. Есть что-то другое. Страх. Понимание. Желание быть услышанной тем, кто тоже не цел. Его дыхание обрывается. Не резко. А так, будто кто-то вырвал из груди воздух вместе с чем-то ещё — старым, болезненным, спрятанным глубоко. Он шатается назад, как пьяный. И внезапно смеётся. Хрипло. Беззвучно. Почти истерично. Смех человека, который узнал свою душу в чужих стихах. — Вы… прекрасны в своей жестокости, — хрипит он, голос сдавлен, будто его душат. Его руки внезапно оказываются на её лице. Нежно. Смертельно серьёзно. Он ладонями обхватывает её щёки, будто хочет запомнить каждую черту. Каждый изгиб. Каждую тень. Его большие пальцы скользят по скулам медленно, почти священно. В его глазах — не ярость. Отчаяние. Чистое. Без маски. — Вы играете с огнём, цитируя это здесь, — шепчет он, голос дрожит. — В этом проклятом доме. Он отстраняется резко. Как будто прикосновение стало слишком опасным. Он идёт к камину. Хватает бокал. И разбивает его о каменную кладку. Осколки летят в огонь. Искры взлетают вверх. — Убирайтесь! — кричит он впервые, теряя контроль. — Пока я не… Голос ломается. Кулаки сжимаются. Кровь сочится между пальцами: он даже не замечает, что порезался. Он не смотрит на рану. Он смотрит на неё. — Пожалуйста… — шепчет он почти моляще. Дверь распахнута. Сквозняк снаружи задувает свечи. Элоиза смотрит на него ошеломлённо. Впервые слышит от него почти молящее: «Пожалуйста». И она понимает: он не просит её уйти. Он просит её остаться. Только боится это признать. Она действует прежде, чем разум успевает остановить её. Стягивает длинную перчатку с руки резко. Подходит к графину с виски, смачивает перчатку, впитывая в ткань янтарную жидкость. Запах горечи и дерева заполняет воздух. Затем берёт его руку. Бесцеремонно. Как будто он не хозяин дома, а раненое животное, которое нужно спасти. — Мне нужен свет, — говорит она просто и мягко, но уверенно ведёт его к камину. Туда, где пламя осветит каждую царапину, каждый осколок в его коже. Филипп застывает. Как дикий зверь, которого впервые коснулась человеческая рука. Его пальцы непроизвольно сжимаются вокруг её запястья. Дыхание прерывистое. Глаза прикованы к её лицу. Будто пытается понять: зачем она это делает? Что заставляет её оставаться рядом с человеком, который мог бы сломать её? — Вы… безумны, — шепчет он хрипло. Но не сопротивляется. Позволяет ей вести себя к огню, словно сам давно потерял способность двигаться по собственной воле. Свет камина выхватывает из темноты окровавленную ладонь. Он вздрагивает, когда перчатка касается ран. — Они… не глубокие, — говорит он тише, почти смиренно. Почти жалко. Его свободная рука медленно поднимается, будто хочет коснуться её волос. Но замирает в дюйме. Дрожит. Будто боится. Не осколков. Не крови. Боится того, что будет, если он действительно дотронется до неё. Если позволит себе. — Почему вы не ушли? — шепчет он в конце концов. Элоиза улыбается. Не мило. Не кокетливо. Это улыбка женщины, которая знает: она уже давно потеряла контроль, и ей это нравится. — Вы пытаетесь прогнать меня ещё со времён зарождения Камелота, — говорит она, чуть склонив голову. — Ну так чувствуется. Время в этой библиотеке течёт иначе: медленнее, тягуче, как будто каждый час здесь — целая эпоха… Так если я не послушалась вас тогда, в незапамятные времена… почему вы думаете, что начну слушаться сейчас? Его губы дрожат. То ли от смеха, то ли от чего-то более хрупкого, как будто он только что услышал голос из прошлого, которое ему запрещено вспоминать. Медленно, почти неосознанно, он разжимает пальцы, но позволяет её руке остаться в своей. И вдруг — прижимает окровавленную ладонь к своей груди. Прямо над сердцем. Где бьётся что-то дикое, неукротимое, болезненно живое. — Потому что я — не Ланселот, — шепчет он. — Я не спасу вас. — Его другая рука впивается в её талию, притягивая так близко, что каждое слово обжигает её губы. — Я разорву ваш мир на части. И он целует её. Не как рыцарь. Как захватчик. С зубами. С яростью. С кровью на их губах. Он отрывается. Хриплый шёпот: — Теперь… бегите. Но его руки не отпускают. Они никогда не собирались. Элоиза заворожённо облизывает собственные губы, пробует на вкус первый настоящий поцелуй — тот самый, который ей подарил Филипп Крейн. Чужой муж. Его кровь. Его ярость. Его боль. Всё это теперь у неё во рту. Вкус железа и виски. Вкус запретного. И она понимает, что больше не хочет возвращаться в мир, где всё безопасно и правильно. Она смеётся, коротко, почти истерично, прямо в его губы. — Но и я не Гвиневра, — голос её звучит мягче, почти смущённо. Она задерживает дыхание, собираясь с духом. — Я… скорее Моргана. А вы — мой Артур. — Её пальцы слегка сжимают его окровавленную ладонь. — Война окончена. Я… признаю поражение. Но это не поражение. Это капитуляция перед чем-то большим. Она наклоняется к его груди — туда, где его рука всё ещё прижимает её ладонь, туда, где под тонкой тканью рубашки бьётся сердце. Её губы касаются его пальцев не покорно, а с намерением. Это одновременно извинение и признание. Чего — она пока не готова сказать. — Но не все заклинания… нужно произносить вслух, — шепчет она, неуверенно встречая его взгляд. Его дыхание прерывается. Глаза скользят по её лицу: по губам, испачканным его кровью, по широко раскрытым глазам, в которых плещутся страх и восхищение одновременно. Пальцы дрожат, когда он проводит ими по её щеке. — Нет, — шепчет он, голос полон горькой нежности. — Не Моргана. — Он делает паузу. Проглатывает что-то тяжёлое. — Элоиза. Первая и последняя, кто осмелился… Слова обрываются. Будто он не может их произнести. Он целует её снова. В этом поцелуе — всё: ярость, страх, боль… и надежда, которую он давно запретил себе чувствовать. Когда они разрываются, его лоб опирается на её. — Теперь… я проиграл, — шепчет он. И тогда до них доносится стук в дверь. Голос лакея — тревожный, на грани паники: — Сэр! Леди!.. Леди Крейн… она ищет вас! Филипп замирает. Его глаза темнеют. Он медленно отстраняется, стирает пальцем кровь с её губ и улыбается. Впервые. По-настоящему. — Значит… — говорит он тихо, почти весело, — война только начинается. Элоиза медленно поднимает взгляд. Внутри — вопрос, который она боится задать вслух. Но она всё же шепчет: — Но мы… теперь союзники? Филипп задерживает взгляд на её губах. Окрашенных в алый. Дрожащих от его поцелуя. Он смотрит на них долго. Слишком долго для того, чтобы это было просто наблюдение. Это почти прикосновение. Почти воспоминание о том, что они уже сделали друг друга своими. Затем медленно поднимает глаза. В них — тень былой ярости. Но сквозь неё пробивается нечто новое. Что-то, что нельзя назвать. Потому что если дать название этому слову, оно станет реальным. И необратимым. — Союзники? — повторяет он, и в его голосе звучит горькая ирония. — Нет. Его пальцы внезапно сжимают её подбородок. Нежно. Но так, чтобы она почувствовала. Чтобы знала: он может отпустить. Но не собирается. — Мы — сообщники, — говорит он, голос снижается до шёпота. — В преступлении, которого ещё не совершили. За дверью шаги становятся громче. Реальность стучится к ним, требуя вернуться к ролям, которые они носили до этого момента. Филипп резко отпускает её. Бросает ей окровавленную перчатку. Она ловит её, сжимает. Знает, что будет хранить это как свидетельство. — Приходите завтра, — говорит он, уже отворачиваясь к окну. — После полудня. Голос звучит спокойно. Почти обыденно. Но в этом «приходите» — всё: угроза, желание, предложение, которое нельзя принять без последствий. Прежде чем она успевает ответить, он исчезает. Не бежит. Уходит. В тень за тяжёлыми шторами. Оставляя её одну. С вызовом. С обещанием. И с перчаткой, что теперь пахнет им — виски, железо, опасность.