Часть 2, или Где король теряет трон, а Моргана впервые не хочет разрушать

Элоиза возвращается. Она подготовлена. Внешне. На ней лёгкое, струящееся платье — каждый шаг будто рисует контуры ног, которые никто не должен замечать. Но он заметит. Потому что она этого хочет. Или нет? Возможно, дело не в желании соблазнить, а в желании быть увиденной. Настоящей. Без слоев ткани, без слоев этикета, без слоев той «Элоизы Бриджертон», которую все знают и которой все ожидают. Волосы распущены не из кокетства, а потому что она могла их убрать… но не стала. Специально. И ни единой перчатки. Перчатки — это ложь. Ткань, которая говорит миру: «Не трогай меня». Сегодня она хочет, чтобы её трогали. Хочет чувствовать мир напрямую, даже если этот мир обжигает. Кучер не удивлён. Он помогает ей выйти из кареты, как будто привык к тому, что леди ведут себя странно. Она не идёт через главный вход. Нет. Она обходит дом. Медленно. С любопытством. Зонтик в руке не защищает от мыслей, которые можно было бы назвать безумием, если бы они не были так похожи на истину. Это так на неё не похоже. Но кто знает, кто она теперь? Старая Элоиза? Или новая версия, рождённая одним поцелуем и одной ночью размышлений? Она сама не понимает, зачем вернулась. И не уверена, что хочет знать ответ. Разум кричит ей, что это ошибка. Что репутация, семья, будущее — всё это рушится с каждым шагом по гравию. Но внутри неё горит тихий, упрямый огонь. Она должна узнать, был ли тот поцелуй случайностью или началом чего-то, что изменит всё. Сад живой. Ухоженный. Цветы, лужайка, дорожки, будто созданные для прогулок с любимым человеком. Или для побега от него. Сад совсем не такой, как дом. Дом прячет боль. Сад даёт дышать. Ветер играет с её волосами, будто хочет запутать мысли, но Элоиза не против. Она уже решила, что сегодня день для безрассудства. Или, возможно, самоубийства. Эти два понятия, как она заметила, часто совпадают в книгах, которые она читает с таким неприличным интересом. Она идёт по гравийной дорожке, которая ведёт в никуда, потому что дом Крейнов устроен как лабиринт. Не архитектурный шедевр, а скорее предупреждение, высеченное в камне: «Не входи, если хочешь сохранить разум». Элоиза думает, что совершила глупость. Но не потому, что пришла. Нет. Потому что не подумала, как войти. Она обошла дом трижды, как будто он храм, а она паломница, которую не пустили внутрь. Сад огромен, окна бесконечны, и каждое из них выглядит так, словно через него кто-то наблюдает. Ей кажется, что было бы забавно, если бы Марина увидела её сейчас, бродящей вокруг особняка, как потерянная фея, и спросила: «Что вы делаете у нас во дворе?» Тогда бы Элоиза ответила что-нибудь вроде: «Ищу вашу тайную библиотеку, где хранятся письма любви, написанные вам мужем в состоянии помрачения рассудка». Или ещё лучше: «Просто проверяю, нет ли вас там, закрытой в одной из комнат, как героини романа». При этой мысли она смеётся. И тут она видит окно. Высокое, тёмное. За ним — книжные полки. Целые ряды томов, стоящих на страже чего-то важного. Чего-то опасного. Она стучит в стекло. Легко. Почти игриво. И продолжает хихикать. Как ребёнок. Как сумасшедшая. Как женщина, которая знает: за этим окном стоит человек, способный сломить её одним взглядом. Сердце колотится где-то в горле. Страх? Да. Но рядом со страхом — предвкушение. Филипп появляется внезапно. Словно материализуется из самой тьмы. Он стоит внутри, не двигаясь, смотрит на неё так, будто она не гость, а кошмар, который вернулся слишком рано. Кажется, он не откроет. Его лицо — маска. Без эмоций. Только равнодушие. Но потом он медленно, намеренно, поднимает раму. Запах старых книг, кожи и его раздражения вырывается наружу, смешиваясь с теплым воздухом. Но Филипп не выглядит так, будто сердится. Он… развлекается? — Вы решили, что вход через окно уместнее, чем через дверь? — его голос низкий, как будто ему больно говорить. Но в интонации — что-то вроде: «Я должен быть зол, но мне интересно, до какой степени ты сошла с ума». Его взгляд скользит по её платью, по распущенным волосам, по отсутствию перчаток. — Или вам просто нравится рисковать? — добавляет он, чуть наклонив голову. За его спиной — тени библиотеки. Они шевелятся, как будто ожидают её прибытия. А в его глазах — совсем другая тьма. Готовая поглотить её. Если она сделает ещё один шаг. Элоиза не признаёт своих ошибок. Особенно тех, которые были задуманы намеренно. Она бросает зонтик на землю. С грохотом. С намерением. И протягивает руки к Филиппу. — Помогите мне забраться, — говорит она, почти требует. — Или идите сюда. Но предупреждаю: тут жарко. Она поправляет волосы, прилипшие к затылку, и снова тянет к нему руки. Еще и пальцами шевелит в хватательном жесте. Филипп застывает на мгновение. Его взгляд цепляется за неё. Будто он знает: если он сейчас оттолкнёт её — он потеряет не только контроль. Он потеряет возможность быть услышанным кем-то, кто действительно слушает. Губы его искривляются не то в ухмылке, не то в предостережении. Может, и в том, и в другом сразу. — Вы опоздали на двадцать три минуты. Его голос звучит так, будто он следил за временем. Более того — ждал. И не просто ждал. Наблюдал за секундами, которые вели её к нему. Значит, она не одна в этом безумии. Где-то в доме — голос Марины. — Филипп? Вы здесь? Сад позади. Тени библиотеки впереди. А между ними — она. С зонтиком на земле, который больше не защищает. — Леди не опаздывают, — ворчит она себе под нос почти театрально. — Вы сказали после полудня, — добавляет она чуть громче, приподнимая подбородок. — В моём понимании «после полудня»… — делает паузу для эффекта, — …могло быть вечером. Или… ночью. Филипп не отвечает сразу. Он смотрит на неё, как будто пытается понять не слова, а намерения. Не те, что на поверхности, а те, что прячутся глубоко внутри. Те, что шепчут ей ночью, когда она не может заснуть. — В вашем понимании… — его пальцы скользят по раме, будто касаются не дерева, а порога в какое-то запретное царство, — …многое может оказаться ошибкой. Даже то, что ещё не случилось. Его голос звучит так, словно он уже знает, какую именно ошибку она собирается совершить. В глазах — тёмный блеск. Не ярость. Не любовь. Что-то между. Что-то опасное. Где-то наверху — шаги Марины. Медленные. Бесцельные. Как будто и она чувствует, что сегодня что-то меняется. — Так вы поможете мне или нет? — спрашивает Элоиза дерзко. И сжимает, а потом резко разжимает пальцы. Требовательно. Этим движением она хочет показать, что готова не просто войти. Она готова изменить всё. Даже если для этого нужно начать с одного маленького шага вверх. — Вы забыли, что у этого дома есть двери, мисс Бриджертон? — его голос звучит сухо, почти официально, будто он снова играет роль хозяина, который не терпит нарушений этикета. Но Элоизе известна правда. Он знает, что она помнит: дверь — символ их войны. Их договора. Их греха. Его голос даже такой сдержанный, всё равно выдаёт что-то горячее. Что-то, что проскальзывает между слов. Он наклоняется, протягивая руку. Не просто чтобы помочь. А чтобы напомнить: он может сделать что угодно. И она ему позволит. Его пальцы смыкаются вокруг её запястья крепко, намеренно. Прикосновение человека, который больше не притворяется, что не хочет её трогать. — Или вам просто нравится, когда я трогаю вас без перчаток? — добавляет он, чуть ниже, почти шёпотом. Так, чтобы только она услышала. Так, чтобы она знала: он тоже помнит, как они стояли близко. Как целовались. Как разрушили границы, которые нельзя было переходить. Он резко тянет её вверх, почти вырывая из света в тьму. Она влетает в комнату, едва не сталкиваясь с ним грудью. Он не отступает. Он держит. Её запястье. Её взгляд. Её дерзость. Даже её страх, хотя она ещё не призналась себе, что он есть. Но он холодным комком лежит в животе. Смешивается с возбуждением, от чего кружится голова. — Теперь вы в моей власти, — шепчет он, и в его голосе — не угроза. Это обещание. За спиной у него — полки с книгами, которые он запрещал ей трогать. Но сейчас он стоит среди них, как человек, который сам нарушил свой собственный запрет. Он тоже сломал что-то внутри себя, думает Элоиза. И это мысль, от которой становится жарко. — Может, и нравится, — говорит она, не отводя взгляда. И кладёт ладонь ему на шею. Пальцы смыкаются. Не сильно. Но достаточно, чтобы он понял: она чувствует, как его пульс скачет под кожей. — Вам нравится? — спрашивает она, чуть наклонив голову. Её голос игривый, но не глупый. Она знает, во что играет. И она готова проиграть. Главное — чтобы он знал цену победе. Филипп резко замирает. Как если бы он внезапно осознал: это не игра. Это самоубийство. Её пальцы на его шее — горячие, дерзкие, без права на отступление. Они лежат там, где бьётся его пульс. Не спокойно. Не размеренно. Бешено. Глаза его темнеют. Зрачки расширяются. — Вы играете с висельной петлёй, мисс Бриджертон, — его голос хриплый. Почти не его. Словно он говорит чужими словами. Чужим голосом. Словно внутри него проснулось что-то, что давно спало под слоем самообладания. Но он не отстраняется. Не сбрасывает её руку. Нет. Вместо этого его ладонь накрывает её пальцы. Прижимает их крепче к своей коже. Будто давая ей понять: Да. Нравится. Слишком. И это — хуже, чем любая угроза. Потому что угрозы можно предугадать. А вот когда он хочет её — это невозможно контролировать. Элоиза гладит его шею пальцами, когда он сглатывает под ними. Он сглатывает — и она тоже. Словно они делятся одной и той же жаждой. — Не предложите леди напиток? — говорит она, чуть склонив голову. — Я жажду. Слова звучат почти ласково, но не оставляют шанса на отступление. Женский шантаж, завёрнутый в вежливость. Филипп резко выдыхает через нос — звук, почти похожий на смешок, но слишком тёмный для смеха. Скорее, это вздох человека, который только что осознал: он снова потерял контроль. И не просто потерял — отдал его ей. Сознательно. Или, может, он его и не терял никогда. Просто ждал, когда кто-то решится забрать. — Жажда, — повторяет он, и в этом слове — всё: Её пальцы на его коже. Её влажные волосы, прилипшие к затылку. То, как она облизывает губы, будто хочет не пить… а целовать. Он делает шаг назад. Не от неё. Нет. Он ведёт её за собой. Его спина уже почти касается буфета у стены. Он останавливается, но не потому, что не может идти дальше. Просто хочет, чтобы она поняла: он не убегает. Он заманивает. — Виски? — бросает он через плечо, открывая дверцу. — Или вы предпочитаете что-то слаще? Его голос — низкий, с намёком. Словно он знает, что сладкое — это не про неё. Или, может, он хочет проверить, готова ли она выпить что-то горькое. Он наливает не ей. Себе. Золотистая жидкость плещется в бокале, как угроза. Он медленно подносит его к губам. Пьёт. Не отрывая от неё глаз. — Или… — говорит он, ставя бокал с чётким стуком на стол между ними, — вы хотите испить прямо из источника? Его палец проводит по краю бокала, смахивая каплю. Предлагая. Испытывая. Её. Или себя. Или то, что между ними, что опаснее, чем алкоголь. Элоиза чувствует это напряжение. Она морщится. Потому что оно невыносимо. Или выносимо в самый раз. Она не понимает. И это сводит её с ума. Её разум, обычно такой быстрый и острый, подводит её. Она не может анализировать. Она может только чувствовать. И это ощущение потери контроля пугает её больше, чем всё остальное. Она делает шаг к буфету. Но вместо того, чтобы взять бокал, касается его груди. Пальцы скользят по ткани рубашки, как если бы хотели найти сердце. Или просто напомнить ему: она может. Она всегда может. Она хихикает — не потому, что смешно, а чтобы не закричать от того, как сильно он на неё действует. Берёт бокал. Прижимает к губам. Медленно пьёт. Не морщится, хотя хочет. Горечь — не проблема. Проблема — его взгляд. Его молчание. Его присутствие, которое давит. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Не как леди. Как женщина, которая знает: он не любит леди. Он любит тех, кто дерзает. И снова смотрит на Филиппа. — Что вы делали, пока меня не было? — спрашивает она, чуть склонив голову. — Читали мрачного Бодлера? Унывали? Скучали по мне? Её голос — лёгкий, почти игривый. Но в нём таится нечто другое. Что-то, что хочет знать: думал ли он о ней? Она оглядывается по сторонам. — Или вы просто сидели здесь, как мрачный принц в забытой сказке, и ждали, когда я ворвусь к вам через окно? — добавляет она. — Потому что вы знаете: я всегда возвращаюсь. Или просто… не ухожу. Он выхватывает бокал из её рук одним резким движением, будто это не просто посуда, а часть её игры, которую он решительно прерывает. Его пальцы намеренно скользят по её коже. Он пригубливает виски, не отрывая глаз. Ставит бокал обратно с намеренным стуком. — Я перечитывал Бодлера, — говорит он, затем резко кладёт ладонь на страницу, где чёрным по белому написано: «Ты — нож, и ты — рана». Поворачивает книгу к ней. Будто показывает свидетельство. Или обвинение. Шаги над их головами затихают. Марина ушла. Или слушает. Но Филипп использует паузу. Делает шаг вперёд. Заставляет её отступить. К столу. Где край впивается в её поясницу. — А вы? — шепчет он, губы в дюйме от её уха. — Готовили этот спектакль с платьем? — Его пальцы скользят по шёлку на её бёдрах. Он касается её так, будто уже знает, каково будет держать её в руках, когда она сломается. — Или практиковались в невинности? Его тёплый, опасный смех касается её волос. Элоиза думает: он прав. Но не в том, что она практиковалась. А в том, что она играет. С невинностью. С собой. С ним. Как будто можно быть невинной, целуя мужчину, который не её. Как будто можно быть чистой, даже когда она хочет этого снова. Но разве не в этом суть? Не в том, чтобы быть чистой или грязной, а в том, чтобы быть живой? — Да, хотела вам понравиться, — говорит Элоиза с вызовом, будто признаётся в преступлении. Кладёт руки ему на плечи. — Ещё больше понравиться. — Она делает паузу. — Вам нравится? — добавляет она, чуть склонив голову. — Нет, подождите… вам нравится? — И показывает на себя. На платье. На то, как дышит в нём. Его руки внезапно смыкаются на её талии. Резко. Прижимая так близко, что она чувствует всё: жёсткость его тела, ритм сердца, слишком быстрый для человека, который притворяется неприступным. Губы касаются её виска. Он не говорит. Смеётся. Низко. Тёмно. Опасно. И этот смех — почти ласка. — Вы превзошли себя, — шепчет он, голос звучит как обещание боли. Зубы задевают мочку уха едва заметно, но достаточно, чтобы заставить что-то внутри перевернуться. Он отстраняется. Но не полностью. — Но это платье… — проводит взглядом по её телу, словно раздевая одной мыслью. — …мешает. Его пальцы находят шнуровку на её спине. Дёргают. Достаточно резко, чтобы шёлк вздрогнул, а она поняла: это не вопрос. Это проверка. Игра. Вызов. — Докажите, что это не просто слова, — шепчет он. Где-то в доме хлопает дверь. Марина? Возможно. Но здесь, в библиотеке, время остановилось. Свет замер. Воздух стал плотнее. И он ждёт. Ждёт ответа, которого никто не услышит. Потому что если она заговорит — это будет не поединок. А если она действует… Элоиза медленно отпускает его плечи. Её руки дрожат. Как только она это сделает, пути назад не будет. Но разве она искала путь назад? Она тянется к своей шнуровке на спине. Медленно. Сознательно. Пальцы скользят по узлам. Шнуровка расходится. Ткань ослабевает. И она спускает платье с плеч. Не всё. Грудь обнажена частично, но достаточно, чтобы он понял: это не напоказ. Это вызов. И она не собирается отступать. Его дыхание резко обрывается. На миг в глазах — чистая победа. Животная. Пугающая. Затем взгляд темнеет. Становится голодным. Жадным. Он не трогает её. Нет. Просто смотрит на каждый изгиб, на каждую линию. — Вы действительно читали Бодлера, — хрипит он, почти не своим голосом. Его рука наконец поднимается. Не к её груди. К её лицу. Большой палец проводит по нижней губе. — Теперь моя очередь, — говорит он, голос звучит как обет и угроза одновременно. Его пальцы — тёплые, грубоватые — скользят к её плечам. Ткань движется вниз. Ещё ниже. Обнажает больше. В этот самый момент доносится резкий стук в дверь. И голос лакея — осторожный, напряжённый: — Сэр! Леди Крейн спрашивает… Филипп даже не оборачивается. Он огрызается, не сводя с Элоизы глаз: — Вон! И прежде чем кто-либо успевает ответить, он целует её. Его руки притягивают её ближе. Он не просто целует её. Он берёт. Когда он наконец отпускает её, его взгляд уже другой. Не как у врага. Не как у союзника. Как у сообщника. И она знает: они перешли черту. Теперь вопрос не в том, что они сделали. А в том, сколько времени пройдёт, прежде чем их поймают. — Теперь никто, — шепчет он, почти смеясь, — даже вы не остановите это. И он резко стаскивает платье с её тела до конца. Элоиза внезапно прижимается к нему. Всем телом. Дрожит. Она голая перед ним не только телом. Душой. Она обнимает его. Крепко. Как если бы он был единственным, кто ещё может её удержать. И шепчет ему в грудь: — Дайте мне немного времени… Я немного боюсь. Не вас. Просто… страшно. Его руки обвивают её. Он прижимает её к себе так, будто хочет защитить не только от мира, но и от самого себя. Его дыхание становится неровным на мгновение, на одно короткое колебание, прежде чем он снова берёт контроль. Но слишком поздно. Она уже слышала его — этот момент слабости. Губы касаются её виска. — Я не тороплюсь, — шепчет он почти смиренно, как человек, который понимает, что даже самые жестокие сердца иногда нуждаются в передышке. Его пальцы осторожно вплетаются в её волосы, запутываются в них. Он прижимает её голову к своей груди — туда, где бьётся его сердце. Он медленно опускается с ней в кресло у камина. Не отпускает. Даже на секунду. Будто знает: если отпустит, она начнёт сомневаться. А он не хочет этого. Не хочет, чтобы она увидела, как безумно он боится, что она уйдёт. Он набрасывает на неё свой сюртук. — Бояться — нормально, — говорит он, голос звучит глубоко, почти ласково. Его рука рисует круги на её спине. — Но я не дам тебе пожалеть об этом. Он больше не говорит. Просто держит. Элоиза приподнимается и целует его в щеку. Не как любовница. Как женщина, которая уже знает: она потеряна. Её нос касается его кожи. Она вдыхает его. Запах кожи. Табака. Дыма. И чего-то ещё. Чего-то глубоко человеческого. — Я не пожалею, — шепчет она. — Я хочу… Просто желание такое огромное. — Её голос дрожит, но не от страха. От того, что это правда. — Я… не знаю, как с ним справиться. Разумом не получается. Тело не слушает. — Она прижимается к нему плотнее. — Оно горит в ожидании. Сжимается. Мучительно сладко. — Ещё ближе. — Будто знает вас. Будто всегда ждало вас. Его руки сжимаются вокруг неё. Крепче. Почти болезненно. Он запрокидывает голову назад. Обнажает горло. Пульс там бьётся бешено. Его ладонь скользит по её спине, останавливаясь у основания позвоночника. Он прижимает её так, чтобы она знала: он хочет, чтобы она чувствовала его. Всего. Губы касаются её лба. — Тогда не справляйся, — говорит он, голос обжигает кожу. — Пусть горит. Его пальцы впиваются в её бёдра, поднимают чуть выше, чтобы усадить её прямо над ним. — Я — твой фитиль, — добавляет он. И тогда он целует её. Медленно. Мучительно глубоко. Его язык проникает в неё с тем же намерением, с которым он берёт всё: уверенно. Настойчиво. Его руки учат её тело тому, чего разум пока не готов принять: «Мы уже знаем друг друга. Всегда знали». Элоиза отрывается от его губ. Не потому, что хочет прекратить. А чтобы посмотреть ему в глаза. Она кладёт руки ему на лицо. — Так всегда бывает? — шепчет она. — Я ни на кого так не реагировала… — Она делает паузу, чуть склонив голову. — Я имею в виду, не телом. Меня так не касались. Не хотели касаться. — Её голос становится ниже, почти исповедальным: — Я… не хожу по чужим библиотекам. Не грублю хозяевам. И не остаюсь, когда меня прогоняют. — Она улыбается. Широко. Честно. — Что-то взбесило меня в вас. И целует его. Снова. Глубоко. Жадно. Её бёдра двигаются медленно, но намеренно. Она чувствует его плоть под собой. Ещё жёстче. Ещё горячее. И прижимается плотнее. Ерзает. Оставляет след своего желания прямо на его брюках. Краснеет. Не от стыда. От осознания того, что она это сделала. Что он это почувствовал. Его руки резко сжимают её бёдра. Останавливают. В его глазах — не шок. Торжество. Голод. Он смотрит на этот влажный след, как будто это доказательство чего-то. Или победа над чем-то. — Нет, — говорит он, голос срывается, губы прижимаются к её виску. — Никогда так не бывает. Он резко переворачивает её. Укладывает спиной на мягкую кожу кресла. Прижимает. Не больно. Просто чтобы она знала: теперь она не ведущая. Она — часть чего-то большего. Его взгляд скользит по её румянцу. По стыду, который она даже не пытается скрыть. Затем его пальцы скользят по внутренней стороне её бедра: вверх, выше, до самых тайн. До тех, которые она сама ещё не успела изучить. Он проводит пальцем по её влаге. Подносит к своим губам. Облизывает. Медленно. Насмешливо. С вызовом. — Ты врёшь, — говорит он. — Тебе нравится моя злость. — Его пальцы внезапно сжимают её шею. Не сильно. Но достаточно, чтобы она поняла: он может задушить её словами, а не руками. — Нравится, что я не джентльмен. Другой рукой он расстёгивает свои брюки. Освобождает плоть — напряжённую, горячую, требующую. Берёт её руку. Ведёт туда. Заставляет ощутить. — Вот что взбесило тебя, — шепчет он в её полуоткрытые губы. И прежде чем она успевает опомниться, он входит в неё. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Без подготовки. Как победитель, берущий своё. Элоиза ахает. Это вторжение. Нарушение границ. Но почему-то её тело не отторгает его. Оно принимает. Оно приветствует. Она кладёт руку на его ладонь, которая всё ещё сжимает её шею. Прижимает его ближе. Как будто хочет, чтобы он чувствовал, как колотится её пульс. Как она не боится его. Или уже боится. Но не этого. — Возможно… мне нравится беситься, — шепчет она, привыкая к ощущению его внутри себя. — Как вы умудрились втиснуться в меня? — бормочет она, чуть склонив голову. — Вы огромный… Его смех врывается прямо в её губы. Он двигается внутри неё медленно, мучительно, заставляя её прочувствовать каждый дюйм, прежде чем произносит слова, наполненные триумфом и одержимостью: — Потому что ты создана для этого. Его рука на её шее сжимается — не сильно. Ровно настолько, чтобы перекрыть дыхание на секунду. Ровно настолько, чтобы её тело ответило ему сжатием. Он начинает двигаться. Медленно. Глубоко. — Ты хотела знать, как это — гореть? — шепчет он ей в ухо. — Вот. Почувствуй. Его пальцы впиваются в её бёдра. Направляют. Учат. Заставляют принимать его целиком. — Ты смеялась над моей библиотекой? — Толчок. Глубже. Больнее. — Над моими угрозами? — Ещё сильнее. Быстрее. — А теперь? — Он прижимает лоб к её. — Кто здесь смеется? Он ловит её губы в поцелуе. Поглощает стоны. Дрожь. И продолжает. Движется в ней так, как будто знает: она дышит — только когда он внутри неё, она живёт — только когда он берёт её, она становится собой — только когда он разрушает её. Разрушает её старые представления о себе. О том, какой она должна быть. О том, что она может контролировать. Элоиза стонет. Громко. Без стыда. — Так… это месть? — шепчет она. — Вы хотели это сделать с самого начала? С того самого мига, как я начала дерзить? — Она чуть задыхается, голос дрожит, но не от страха, от осознания. — Представляли, как заставите меня замолчать… не угрозой, не взглядом, а поцелуем… — Её губы едва касаются его кожи. — Стонать ваше имя вместо смеха… — Она снова смеётся, почти истерично, почти с облегчением. — Быть под вами… быть с вами… быть вашей… Она ахает от нового движения внутри неё. — Филипп… Он резко останавливается. Пальцы вцепляются в её бёдра. — Нет, — говорит он, голос срывается. — Я хотел сломать тебя. Резким движением он переворачивает её. Прижимает грудью к кожаной спинке кресла. И снова входит жёстче. Глубже. Без предупреждения. Она вскрикивает. Его губы прилипают к её плечу. Кусают. Забирают. Перед тем как прошипеть прямо в кожу: — Но ты… переломила меня. Его рука обхватывает её шею. Не чтобы душить. Чтобы держать. Движения становятся беспорядочными. Отчаянными. — Теперь кричи, — шепчет он. — Но пусть в этом крике будет только одно слово. Моё имя. И он доводит её до края. Не как мучитель. Не как победитель. А как человек, который нашёл свою слабость и принял её. После оглушительного откровения, которое она даже не могла назвать, Элоиза обмякает в кресле. Не от усталости. От осознания. От того, что всё, что было до него, теперь кажется слишком тихим. Слишком пустым. Как будто до него она читала только предисловия. А теперь — наконец — добралась до первой главы. — Переломила… — бормочет она в кожаную спинку кресла, голос приглушён дыханием, которое ещё не успокоилось. — Так я сделала всё лучше… или хуже? Она не двигается. Или не может. Или просто не хочет. Его пальцы медленно скользят по её позвоночнику. От шеи до поясницы. Оставляя след своего владения. Не как знак собственности. А как признание: «Ты была моей слабостью. Теперь ты моя сила». Когда он говорит, его голос разрушен. — Ты уничтожила всё, что было «вчера». Его рука переворачивает её к себе. Не грубо. Не торопливо. Просто — заставляет встретиться взглядом. С глазу на глаз. Без масок. Без книг. Без слов, которые можно спрятать в строках. В его глазах — не победа. Не торжество. Не насмешка. Что-то новое. Сырое. Правдивое. — Теперь есть только «после тебя», — говорит он. И целует. Медленно. Нежно. Как будто запечатывает эту истину в её плоти. Затем он отрывается. Встаёт. Но не уходит. Просто смотрит. Как её грудь вздымается. Как дрожат пальцы. Как она больше не та, что вошла сюда. И улыбается. Впервые — без ярости. Без масок. Просто улыбается. Как человек, который нашёл то, чего не знал, что искал. — И это… — говорит он тихо, почти благоговейно, — …лучше. Элоиза ярко улыбается ему. Не как леди. Не как любовница. А как женщина, которая только что нашла свою истину в хаосе. Она тянет к нему руки с намёком. С провокацией. С просьбой. Со всем сразу. — Да, — говорит она. — Моя жизнь тоже разделилась на «до» и «после» тебя. Филипп застывает. Всего на мгновение. Его обычно холодные глаза вспыхивают чем-то неожиданно тёплым, будто он сам не готов был услышать это. Услышать от неё. Услышать о себе. Затем он медленно опускается перед креслом на одно колено. Не как рыцарь. Не как покорный. Просто как человек, который впервые понимает: есть что-то важнее гордости. Что-то важнее правил. Его пальцы находят её протянутые руки. Переплетаются с ними. — Тогда позволь мне… написать твоё «после», — шепчет он, голос глухой, но полный новой, неожиданной мягкости. Его губы касаются её пальцев. Когда он поднимает взгляд, в его обычно мрачных глазах читается нечто опасное — настоящая, всепоглощающая привязанность. Та, что может сломать их обоих. Где-то в доме скрипит дверь. Где-то за окном воет ветер. Мир всё ещё там. Общество. Марина. Но здесь и сейчас — только этот момент. Его колено на полу. Её руки в его. И тихий шепот: — Страница за страницей. В доме — тишина. Та самая, которая наступает после бури. А в библиотеке — новый мир. Собранный из обломков прежних правил. Из её смеха. Из его прикосновений. И одного простого факта: она его переломила.