Смех

Я чуть наклонилась вперёд, глядя на учеников, которые всё ещё посмеивались, и с самым серьёзным видом сказала: — Ну что ж. Раз уж вы все так единодушны, я, как старшая, обязана вас защитить. Придётся стукнуть Адэль за всех вас. — Что?! — возмутилась она, выпрямляясь. — Ты не можешь! Это злоупотребление властью! Это семейное насилие! Это… — Это справедливость, — перебила я. — Коллективное решение. Демократия в действии. Я уже подняла руку, не всерьёз, конечно — просто чтобы слегка щёлкнуть её по плечу, как делала в детстве, когда она слишком много болтала. Но не успела. Фаррин, сидевший рядом, резко протянул руку и перехватил мою. — Нет-нет-нет, — сказал он, качая головой. — Насилие не выход. Даже символическое. Особенно над такой хрупкой, ранимой, чувствительной душой, как Адэль. — Хрупкой? — фыркнула она. — Я тебя в два счёта уложу, дельфин ты недоделанный. — Вот, видите? — сказал он, глядя на меня. — Агрессия. Я спасаю тебя от ответного удара. — Ты просто хочешь выглядеть героем, — сказала я, но руку опустила. — А вы, — вмешалась Финни, прыская от смеха, — вы вообще заметили, как вы смотритесь вместе? — Младшая мисс Уайт и мистер Гарсия, — подхватил Крис, — идеальная пара. Она — огонь, он — вода. Она — импульс, он — хаос. Вместе — катастрофа, но весёлая. — Я вас сейчас обоих в лагуну сброшу, — сказала Адэль, но в голосе уже звучал смех. — Только если ты прыгнешь первой, — ответил Фаррин, подмигнув. Я смотрела на них — на эту странную, шумную, живую компанию, и чувствовала, как внутри всё теплеет. Как будто каждый из них — это часть чего-то большего. Чего-то настоящего. И пусть они спорят, дразнят друг друга, смеются и подставляют — в этом всём было то, что не купишь и не построишь по плану. Это просто было. И я была в этом. Среди них. С ними. Фаррин всё ещё держал мою руку, изображая из себя миротворца, но стоило ему на секунду отвлечься — я воспользовалась моментом. Быстро, точно, с годами отточенным движением щёлкнула Адэль по плечу. Несильно, но с выражением. Так, чтобы она поняла: справедливость восторжествовала. — Ай! — возмутилась она, хватаясь за плечо. — Ты что, совсем?! Я же сказала — нельзя! — Поздно, — сказала я, отводя руку. — Приговор приведён в исполнение. Жалобы не принимаются. — Ага, — пробормотала она, — значит, так играем? И прежде чем я успела отреагировать, она ткнула меня в бок. Быстро, точно, с тем же выражением. Я вздрогнула, отшатнулась, и в следующий момент мы уже стояли друг напротив друга, как в детстве — с прищуром, с полуулыбкой, с тем самым напряжением в воздухе, которое предшествует только одному: драке. Шутливой, конечно. Почти. — Не смей, — сказала я, делая шаг вперёд. — Уже смею, — ответила она и снова ткнула меня, теперь в плечо. Я схватила её за запястье, она попыталась вывернуться, я потянула, она вцепилась в мой рукав — и всё, началось. Мы повалились на песок, обе смеясь, обе стараясь не дать друг другу преимущества. Она пыталась дотянуться до моей шеи, я — до её рёбер, потому что знала, что она щекотки боится больше всего. Мы катались по песку, как две сорвавшиеся с цепи кошки, сыпали друг другу в волосы, пытались перехитрить, перехватить, переиграть. — Десять на старшую, — услышала я голос Фаррина. — Ставлю на младшую, — спокойно сказал Джек. — У неё хватка. — У неё нет самосохранения, — возразил Фаррин. — А у старшей — опыт. — У младшей — ярость, — парировал Джек. — У старшей — затаённая обида за все украденные конфеты. — У младшей — память на все случаи, когда её не брали с собой. — У старшей — локти. — У младшей — ногти. Я не выдержала и расхохоталась прямо в песок, отпустив Адэль, которая тут же села на меня сверху, победно вскинув руки. — Победа! — закричала она. — Я — королева лагуны! — Ты — заноза, — выдохнула я, отряхивая волосы. — И я тебя всё равно достану. Просто не сегодня. — Сегодня ты проиграла, — сказала она, протягивая мне руку. Я взяла её. Мы встали, обе в песке, с растрёпанными волосами, с коленями, усыпанными мелкими ракушками, и с одинаковыми улыбками. Такими, какие бывают только у сестёр, которые знают друг друга до последней занозы в пальце. Финни хлопала в ладоши, Крис смеялся, Ной что-то шептал Юне, а Фаррин с Джеком продолжали спорить, кто победил, как будто это был финал чемпионата. А я стояла посреди всего этого, дышала солёным воздухом, чувствовала, как сердце стучит — быстро, живо, по-настоящему — и думала, что, может быть, именно в таких моментах и есть всё, ради чего стоит жить. Когда мы наконец отдышались, отряхнулись и вернулись в сидячее положение, я оглядела всех — растрёпанные, запылённые, с песком в волосах и на одежде, но счастливые. Финни всё ещё хихикала, Крис вытирал слёзы смеха, Ной пытался привести в порядок воротник, а Юна, как ни странно, даже не делала вид, что возмущена — просто тихо улыбалась, будто записывала всё это в свою внутреннюю хронику. Я села обратно на песок, вытянула ноги и, глядя на всех, сказала: — А теперь у меня есть идея. Все тут же насторожились. Даже Адэль, которая только что с триумфом сидела на мне, повернулась с подозрением. — Какая? — спросила Юна. — Очень простая, — ответила я. — Раз уж мы сегодня вспоминали, кто кого хотел бы стукнуть, и раз уж я уже исполнила волю учеников в отношении младшей мисс Уайт… — С возмутительной жестокостью, — вставила Адэль, потирая плечо, хотя я её едва коснулась. — …то, — продолжила я, — предлагаю расширить справедливость. И стукнуть тех, кто, как ни странно, до сих пор остался нетронутым. А именно — мистера Гарсию и мистера Кристалла. Финни захлопала в ладоши. Крис издал одобрительный звук. Ной кивнул с таким выражением, будто это было самое разумное предложение за весь день. Даже Юна, хоть и сдержанно, но одобрительно подняла брови. — По возможности сильно, — добавила я. — Чтобы запомнили. Чтобы не расслаблялись. Чтобы знали, что равенство — это не только на бумаге. — Я протестую, — сказал Фаррин, приподнимаясь. — Это дискриминация по признаку весёлости. Я, между прочим, единственный, кто делает ваши дни ярче. — Именно поэтому, — сказала я. — Ты слишком яркий. Глаза устают. — Я тоже против, — спокойно сказал Джек. — Я вообще никому ничего не сделал. — Вот именно, — сказала Адэль. — Ты всё время молчишь, а потом вдруг говоришь что-то, от чего у всех мурашки. Это подозрительно. За это тоже надо. — Это не суд, это линчевание, — пробормотал Фаррин. — Я требую адвоката. — Ты можешь превратиться в дельфина и уплыть, — сказала я. — Но мы всё равно тебя догоним. Особенно если кто-то из нас станет косаткой. Финни прыснула. Крис уже встал, будто собирался помогать в “исполнении приговора”. Ной потянулся, размял плечи. Юна открыла блокнот. — Я могу составить график, — предложила она. — Чтобы не было очередей и все успели. — Это безумие, — сказал Джек, но в его голосе не было ни капли протеста. Только лёгкая, почти невидимая улыбка. — Это справедливость, — ответила я. — И, между прочим, вы оба заслужили. За все ваши ухмылки. За все ваши молчаливые взгляды. За то, что вы думаете, будто вас это не касается. Я встала. Медленно. Торжественно. И сделала шаг вперёд. — Кто со мной? — Я! — хором ответили ученики. Фаррин поднял руки вверх. — Ладно, ладно! Только не в лицо. У меня там харизма. — А у меня — очки, — добавил Джек. — И репутация. — Репутация уже пострадала, — сказала я. — Осталось только немного физического воздействия. И мы пошли. Смеясь. Шутя. С лёгкой угрозой в голосе и с настоящим теплом в груди. Потому что в этом кругу, в этом вечере, в этих людях было всё, что нужно. Смех. Свобода. И чувство, что ты — дома.