Глава 9

      Лада поклялась себе, что обязательно доберется до слабаков, которые посмели таким подлым образом нагнать страху на несчастную женщину, а любого, кто коснется Вереи, вообще разорвет на куски.              «Попадись мне только это Сопротивление! — гневно размышляла она, оставшись в одиночестве. — Выпотрошу всех!»              Когда Лада вернулась домой и уселась шить, на ней не было лица, а иголка так и норовила выскочить из рук. Волот начал судорожно соображать, что бы такого сделать, чтобы объявить перемирие, показать, что он не держит никаких обид. Раньше они вместе ходили в лес кормить белок, но где их сейчас взять, в такую жару, среди бела дня?              Он живет с ней так давно, но почти ничего о ней не знает! Вообще, чем любит заниматься Лада в свободное время? С овцами и козами беседовать, это очевидно. Но не в сарай же ее тащить, в самом деле… Плавать? Да, наверное, вода ей по душе, раз она так часто таскалась к реке с подругами.              — Хочешь искупаться? — спросил Волот и легонько ущипнул Ладу за кончик носа в знак мира. Он думал, она так подавлена из-за чувства вины. Ее глаза вдруг засверкали радостью, как будто он снова предложил ей стать его женой. Довольно обыденное предложение прозвучало из его уст, но оно мгновенно растопило лед между ними, ведь это означало, что он ее простил.              — Хочу! — воскликнула Лада. Идея отмыться как от пота, так и от беспокойств и скользких предчувствий показалась ей довольно своевременной. И как Волот здорово придумал! Странно, что ей самой не пришла в голову эта идея.              С реки веяло приятной щекотной прохладой, ровная водная гладь была полна умиротворения, в отличие от ее тревожного сердца. По берегу росли полевые цветы, от которых исходил дивный душистый аромат, а со дна тянулись зеленые водоросли, извиваясь на мели паутиной. Было в этой картине природы нечто, дарующее покой, которого сейчас так не доставало.              Раздевшись до исподнего, Волот стремглав кинулся в воду, даже не предоставив телу время, чтобы как следует привыкнуть к холоду. Позволив реке полностью поглотить себя, он нырнул, вглядываясь в глубину, но сквозь мутную воду не увидел ничего, кроме камней, заросших водорослями, и пары рыбешек.              Не только сам момент подстегивал Ладу к тому, чтобы оголиться, но и Волот посматривал на нее сбоку с прищуром, будто бы ждал этого. Недолго понаблюдав за ним, она разделась догола и нырнула следом, подняв волну брызг. Он поспешил отвернуться, чтобы не возник соблазн разглядывать ее, а вот она как раз разглядывала его без малейшего стеснения. Он был похож на изваяние или идол, воздвигнутый посреди реки. Солнечный свет играл на его мокрой коже, отливая золотом, вода медленно стекала с волос по углублению между грудей к животу и терялась в темной линии волос. Наконец их глаза встретились, и взгляд, которым Волот окинул ее, подтвердил, что он считает ее хорошенькой. Она впервые в жизни почувствовала себя совершенством. Может, и правда, дело вовсе не в форме груди, а в том, кто рядом?              — Если твою одежду опять стащат, мою рубаху ты больше не получишь, — для приличия проворчал он, хотя в глубине души был готов снять с себя последние штаны ради нее. Она рассмеялась и подплыла непозволительно близко, будто издеваясь. Рябь на воде едва ли скрывала округлые плечи и аккуратную грудь с острыми ключицами. Никогда еще ему не доводилось видеть такой чистой, безупречной красоты, в некотором роде даже ведьминской, потому что другого объяснения этому явлению, кроме как колдовство, не находилось.              Так легко и приятно было жить, когда Лада была маленькой и несмышленой. Тогда самой главной ее проблемой было то, что Волот давал ей забавные клички вроде «головастик» или «колючка». Он почувствовал, как его щеки алеют при малейшем взгляде на нее, и каждый раз ругал себя за то, что невластен над своими глазами. Да уж, она точно больше не ребенок. Красивая, статная, высокая. Еще и в чем мать родила.              — Я ведь с тобой, — напомнила Лада и проплыла кружок, неловко перебирая руками. — Пока ты рядом, меня никто не тронет.              Она держалась на глубине неумело, барахталась, неуклюже плескалась, стараясь оставаться рядом с ним, и все равно выглядела как божество, отлитое из речной пены. Невольно он проследил взглядом за каплей воды, которая задержалась в ключицах, как в чашах, перед тем как скатиться по склонам груди. Только и оставалось твердить себе: «Не смотри! Не смотри!» Найдется ли во всем свете еще такой муж, который заставляет себя не смотреть на собственную жену?              — Тогда я бы хотел всегда быть рядом.              Лада очаровательно улыбнулась, но тут вдруг посмотрела куда-то за плечо Волота с выражением животного страха на лице. Ожившая сказка мгновенно рассеялась. Глаза ее округлились от ужаса, и она рывком запрыгнула на него, так крепко обхватив его шею руками, что чуть не утащила под воду. Пряди мокрых волос тут же оказались у него во рту, и он сплюнул в сторону, стоически претерпевая ногти, которыми она царапала его в попытках забраться выше.              — Там змея! Спаси!              Волот закатил глаза и приобнял ее под поясницу, стараясь унять брыкания. Ну почему он не может открыто восхищаться ее телом? Сколько еще ему придется притворяться, что оно совсем не привлекает его? Пока она не состарится? Хотя с чего он вообще взял, что ее постаревшее тело перестанет его привлекать? Оно наверняка будет всю жизнь приходить к нему в самых смелых снах, даже когда его лицо обрастет седой бородой.              — Если ты врешь, чтобы повисеть на мне, я все равно узнаю об этом.              Пронзительно взвизгнув прямо ему в ухо, она указала пальцем куда-то в сторону: черная волнистая ленточка плыла по дуге в аршине от них. Удостоверившись, Волот, на миг охваченный тревогой, сперва невольно прижал Ладу чуть ближе, но потом выдохнул. Всего лишь уж.              — Она не ядовита. И перестань визжать, ты ее пугаешь.              Чуть ослабив хватку, она отодвинулась, дрожа всем телом, однако не перестала оглядываться по сторонам, высматривая ужа, который в их сторону даже не взглянул. Волот нашел ее руку под водой и переплел их пальцы между собой с ободряющей улыбкой.              — Она уже давно уплыла, не бойся.              — Ничего не знаю! Я плыву к берегу! — бросила через плечо Лада, нерасторопно пробираясь к мели через водоросли. — И ты со мной, вдруг змея уже на суше?              С трудом сдерживая смех, Волот вылез на берег, наскоро отряхнув мокрое исподнее, и оделся. Про себя он отметил, что надо как-нибудь научить ее нормально плавать, а не по-лягушачьи. Лада распласталась на земле и раскинула руки в разные стороны, позволяя жгучему солнцу обласкать тело свежим загаром. Благо длинные волосы, тяжелые от влаги, закрывали те места, которые больше всего приковывали взор. Волот опустился рядом, с отсутствующим видом наблюдая за тем, как водомерки скользят по поверхности реки. Он ясно понимал, что что-то меняется в них с Ладой, но даже думать не хотел, к чему это ведет. Рука его сама собой потянулась к ней, бережно убрала с ее лица пряди волос и едва не соскользнула вниз, к шее — так ему хотелось дотронуться до яремной ямочки, зарыться в спутанные черные волосы, оттеняющие белизну гладкой кожи, и расцеловать каждую родинку.              — Ты так пронзительно смотришь. Нравлюсь? — игриво усмехнулась она.              — Просто на тебе четыре комара сидят.              — Черти! — Она ударила себя ладонью по ляжке и все-таки поспешила одеться.              А если и впрямь завтра конец света? Он ведь не успеет сказать ей главного! Только вот оно, это главное, ускользало от него, слова рассыпались и исчезали, как песок сквозь пальцы. Так много нужно еще сделать, но это много почему-то тоже не складывалось в четкий список дел. Для Волота весь этот беспорядок в мыслях стал настоящим крахом его личности — он любил, чтобы всегда все было по полочкам, знал, чего хочет и к чему идет, а Лада вносила в его ум смуту.              Несмотря на отсутствие всякого стеснения, она держалась довольно холодно и больше к нему не прикасалась. Если бы только она потянулась к нему, если бы только дала понять, что не сбежит в страхе, он бы положил весь мир к ее ногам, завоевал бы ее заново, несмотря на то, что она уже его жена, одарил бы таким количеством внимания, что больше в ее голове никогда не зародилась бы мысль бегать на сторону.              — Сплетешь мне венок? — спросила Лада, выжимая локоны. Она надеялась, Волот спросит в ответ: «А что я за это получу?», и тогда она кокетливо так произнесла бы: «Поцелуй», но он сказал совсем не то, на что она рассчитывала:              — Хорошо.              Они вместе прошлись вдоль берега, подбирая бутоны покрасивее, и сели в тени под ивой, где, как пронеслось у Лады в голове, идеальное место для влюбленных парочек. Здесь можно было бы и целоваться, и обниматься, и нежиться, но при этом оставаться незамеченными. Она опустила голову ему на плечо, увлеченно наблюдая за умелыми движениями длинных пальцев, которые ловко переплетали стебли между собой. Может, эти красивые пальцы ублажали с десяток женщин, а трогали — вообще с полста. Гадость какая!              — Ты когда-нибудь любил?              Волот замедлился на несколько секунд, размышляя для вида. На самом деле думать тут было особо не о чем — ответ возник в его голове почти сразу.              — Нет, милая, не думаю.              Лада недоверчиво сощурилась.              — Врешь ты все. А как же те женщины, с которыми ты когда-то был?              — Никто никогда не говорил о любви. Всех все устраивало.              — Я тебе не верю.              Погружаться в воспоминания о своих подростковых романах ему было не с руки. Он недовольно стиснул челюсть и так крепко сжал в своих руках почти готовый венок, что чуть не порвал, хотя и сам не понял, почему упоминание других женщин так его взбесило. Голос его стал надломленным и раздраженным.              — Нельзя просто так взять и полюбить кого-то, только потому что вы потрахались. Ты просто еще слишком маленькая, чтобы это понять.              — Маленькая! Да в моем возрасте многие уже второго нянчат.       — Тебе самой еще нужна нянька.              Лада обиженно отвернулась, уставившись на веточки ивы с притворным интересом. На какое-то время наступило давящее молчание, и Волот уже пожалел, что вспылил — пусть лучше она болтает без умолку, чем не произносит вообще ни слова. Затянув последний узелок, он удовлетворенно оглядел со всех сторон плод своих трудов и надел ей на голову. Взгляд ее тут же потеплел, руки потянулись вверх, нащупывая цветки ромашек и васильков.              — Ты красавица.              Он наконец понял, зачем последние несколько лет каждый день встает ни свет ни заря, зачем блуждает в тумане и окропляет кровью скота поросшие мхом кости. Не в память об обеленном псевдоотце, не чтобы угодить Драгану или завоевать авторитет среди народа — все, что он делал, было только ради Лады. Чтобы рано или поздно она смогла жить в спокойствии, не тревожась о том, что готовит грядущий день. Теперь же его терзали сомнения в том, что он сможет подарить ей этот чудесный мир, который стал казаться ему несбыточным, иллюзорным.              — Раньше ты никогда не называл меня красавицей, — заметила Лада, увлеченно болтая ногой в воздухе. — А еще ты почему-то никогда не называл меня Зайчиком.              — Зайчиком? — Волот не удержался от смешка. Общение с Вереей явно плохо на нее влияет. — Но это так пошло!              Они непринужденно рассмеялись, глядя друг другу прямо в глаза, а все-таки между ними повисла какая-то тяжелая недосказанность. Пусть каждый думал о своем, от ее зоркого взгляда не ускользнула неуемная печаль на его лице.              — Расскажи, что тебя тревожит, — почти шепотом произнесла Лада, глядя на него сбоку. — Ты можешь мне доверять, видят боги.              При упоминании богов Волот недовольно передернул плечами. Видят? Да ни черта они не видят!              — Боги… Волхвы… Жрецы… — задумчиво протянул он. — Они больше не имеют смысла. Никто и ничто не имеет смысла, — его рука едва ощутимо опустилась на ее спину, приобнимая, — кроме тебя.              Говорят, мужчины меняются после свадьбы. Лада оценивающе оглядела Волота краем глаза, будто прикидывая, насколько искренние его слова. Конечно, она уловила в нем некие перемены, но природу их разгадать не смогла в силу отсутствия должного опыта. Сильнее всего в его речах ее взволновало не то, как важна она, а то, как неважно все остальное. Первая мысль ее была — Верея. Уж если даже Волот разочаровался в нынешнем положении дел, вслед за ним пойдут другие, все, кто его уважает, а там и до мятежа недалеко. Вряд ли мятежники уготовили семье такого ненавистного для них старейшины благоприятную судьбу. Как медведь на улей, на нее неизбежно надвигалось понимание того, что Сопротивление — не шутка и не выдумка.       — Не бросай этих людей, — твердо произнесла Лада, и лицо Волота удивленно вытянулось.              — Мне помнится, раньше ты была другого мнения…              — Знаю, — перебила она, и во взгляде ее засверкала непоколебимая решимость. — Просто… не бросай, и все.              С этого дня Волоту стало невыносимо находиться наедине с Ладой. Она пробуждала в нем забытое чувство, которое ему удалось усмирить еще много лет назад. Страсть. Ему думалось, своим желанием он только порочит ее безгрешный образ, оскверняет все ее невинное женское существо. Он болен. Да, он серьезно болен, скорее всего, неизлечимо, смертельно, возможно, он скоро покинет эту землю, но мысль о том, что в мире нави не будет Лады, удерживала его среди живых. Грязь — вот чем были его мысли, а она — чистой души существо, и если он запятнает ее, то никогда себе этого не простит.              В деревне стояла пара-тройка заброшенных домов, оставленных хозяевами еще с незапамятных времен. Может, ему стоит съехать? Пожить вдали от Лады, отстраниться, переболеть. С глаз долой — из сердца вон. Однако от этой идеи Волот быстро отказался. Теперь уже поздно — он не представляет жизнь без ее запаха, голоса, без ее мимолетных прикосновений, что мучительны вдвойне, ведь они никогда не перерастут в нечто большее. По крайней мере, он этого не допустит.              Даже мавка оказалась добра к нему и не сделала ничего дурного, а Лада… Лада оказалась куда страшнее любой нечисти. Она уничтожала его медленно, мучительно, отрывая каждый день по кусочку плоти, ставя под сомнение саму его суть. И не животное он, вроде, и не особый любитель утех любовных, а все-таки каждый день в голове всплывал стройный обнаженный силуэт, длинные черные волосы, с которых тонкими струйками на грудь стекала вода.              Все это перерастало не просто в симпатию — влечение. Ему то и дело хотелось крепко прижать Ладу к себе и расцеловать ее лицо. Когда он работал на огороде, а она вытирала ему пот со лба. Когда она суетилась на кухне и ругалась на чем свет стоит, но при этом выглядела такой домашней и трудолюбивой, что желание заключить ее в объятия только множилось.              В редкие мгновения прозрения Волот начинал бояться самого себя, а потому придумал себе нелепое, но удобное оправдание — против природы не попрешь. Хотя на самом деле прекрасно понимал, что вовсе не природа это, а что-то гораздо глубже томилось у него внутри, в самой глубине души. Любое чувство — слабость, а такое сильное — слабость вдвойне, поэтому его нужно срочно искоренять.              Последней каплей стал из ряда вон выходящий случай, произошедший на днях. Солнечным утром, когда Волот решил встать пораньше и приготовить овсяную кашу на завтрак, из-за двери Лады послышались тихие стоны, больше похожие на предсмертные крики подстреленного зверька.              «Дразнится, — недовольно подумал он, помешивая овес. — Точно дразнится, ну, кто будет так пищать, трогая себя? Просто издевается!»              Стоны все не умолкали, и Волот подошел к двери, уткнувшись лбом в дерево с усталым вздохом. В голове промелькнула постыдная затея: «Что будет, если зайду?» Эту мысль он быстро от себя отогнал, но есть на свете вещи, которые отогнать гораздо сложнее.              Сыпая ругательствами налево и направо, он заперся в нужнике, и рука его сама собой потянулась вниз в поиске освобождения. Тогда еще Волот не желал признавать, что освобождения для него не существует, он в клетке, за тремя замками, ключи от которых Лада сохранила у себя на веки вечные.              Сгорая от стыда, точно подросток после первого свидания с девчонкой, он проклинал всех вокруг, но больше всего себя, и никак не мог перестать представлять, как врывается в стройное тело в бешеном ритме, а в ушах как назло звенели эти тихие стоны, все равно что соловьиная трель, разливающаяся медом по сердцу.              Каша убежала, и Лада с Волотом, услышав шипение, одновременно кинулись ее спасать, да только было поздно.              — Моя вина, — буркнул он, тщетно пытаясь выгрести горелые остатки из кастрюли.              — Нет, моя. Я давно проснулась, да только… ленилась встать.              Они многозначительно посмотрели друг на друга, и каждый в испуге подумал об одном и том же — что между ними нет никаких секретов и все постыдные мысли читаются в глазах.              Признаться себе в том, что он влюблен, означало полностью вверить свою судьбу в руки одной единственной женщины, бросить свое сердце к ее ногам и посвятить всю жизнь ей одной, наплевав на все, что имело для него смысл до ее появления. Сердце, конечно, не обмануть, а вот обмануть свое естество было очень даже возможно, и тогда Волот, сокрушенный собственными чувствами, решился на отчаянный шаг.              Он никогда не пользовался гулящими женщинами. Да и зачем? В юности от девушек у него отбоя не было, а потом он ушел с головой в работу, так что необходимость в них отпала сама собой. Теперь он подумал: «Чем черт не шутит?» Казалось, таким способом у него выйдет отвадить себя от Лады, и все же на душе скребли кошки, а горький вкус предательства обжигал язык.              Как-то раз они вдвоем проходили мимо местного блудилища, и девицы из-за забора начали так настойчиво подзывать Волота к себе пальцами прямо при ней, что он весь побагровел от злости и смущения. Он уже приготовился удерживать Ладу, которая, как ему думалось, непременно кинется на нахалок с кулаками. Однако этого не произошло.              — Жаль их, — вдруг сказала она и бросила в их сторону печальный взгляд.              — Жаль? — удивился Волот. В конце концов они позволяют себе строить ему глазки, хотя он идет рука об руку с девушкой, и это просто несусветная наглость! Он ждал, что Лада разгневается, заревнует, собьет спесь с блудниц, но никак не пожалеет их. — Уж кто-кто, а они точно недостойны твоей жалости. Эй!              За свое высказывание Волот тут же получил легкий подзатыльник. Лада вспыхнула и возмущенно топнула ножкой.              — Ты ничего не понимаешь!              — Так объясни.              — Ну… — она отвела взгляд и в раздумьях прикусила прядь волос, подбирая такие доводы, против которых не попрешь, — эти женщины, они ведь добровольно позволяют насиловать себя, а чтобы на такое решиться, нужна недюжинная смелость. Мы не знаем, через что им пришлось пройти когда-то и через что приходится проходить до сих пор. И все это, конечно, не от хорошей жизни…              Волот закатил глаза. Иногда его поражало, сколько всего чудного творится в этой маленькой голове.              — Их ведь никто не гнал в блудилище насильно. Сами пришли.              — У них не было выбора!              — Выбор есть всегда. Могли бы пойти сеять хлеб или убирать за скотиной, но решили торговать собой. С чего ты взяла, что им это не нравится? Может, эти женщины потому и выбрали такую стезю — им по душе утехи с мужчинами.              Лада возмущенно вскинула брови. Это ж надо было сказать такую несусветную глупость!              — Разумеется, не по душе! Мужчины мерзкие!              — Прекрасно.              Они тогда разошлись ни на чем и крепко поссорились — каждый остался при своем мнении. Вот уж не думал Волот, что когда-то вернется сюда вновь, но теперь уже не пройдет мимо этой треклятой избы, более того, сам станет частью обители порока.              На деревню надвигались синеватые тучи, похожие на огромные столбы, — явно приближалась гроза, да и внутри у Волота бушевала буря. Выбрал он самую высокую, черноволосую, как Лада. В какой-то мере она была даже красива — кожа чистая, и зубы все на месте, в отличие от остальных.       — Меня Рогнеда звать, — сказала девушка, с трудом выговаривая некоторые буквы. — Я мельникова дочка, но тятя помер уж давно, следом и маменька загнулась. А ты никак из этих, из жрецов?       Внутри у Волота все похолодело. Стоило догадаться, что она его узнает. Но разве он делает что-то срамное, о чем потом будет сокрушаться? Силой не берет, не бьет, заплатит щедро и едой, и питьем. Язык точно помело у этой девицы, а ну как разболтает?       — Расскажешь кому-то — убью всю твою семью.       — А как это ты уразумел, что у меня семья есть? — искренне удивилась Рогнеда, широко раскрыв рот, и потянула Волота за собой в свою каморку.       — Раз добываешь хлеб здесь, значит, есть кого кормить.       — Сынишка у меня, три года от роду. Отец его подох этой зимой. Туда ему и дорога! Я вообще-то не особо и хотела с ним быть. Он низенький и страшненький, не как ты, да и норов у него был скверный. Допрыгался, запинали его под забором по пьяни. Что ж, собаке — собачья смерть.       После этих слов напряжение в и без того душной и тесной комнатушке усилилось. Притворно громкие стоны, доносившиеся из соседних каморок, смущали даже Рогнеду, которая, вроде как, должна была уже к ним привыкнуть. Недолго думая она улеглась на кровать и широко раздвинула ноги, чем взбесила Волота донельзя. В голове пронеслось — Лада бы никогда так не сделала. Образ ее преследовал его, стоял прямо перед глазами, и, даже когда он закрывал их, все равно видел ее лицо, отпечатавшееся на веках. Ну, за что ему это? Почему все не может быть как прежде? Нужно было напиться, да, напиться вдребезги, жаль, поздно сообразил.              Второе, что разозлило его так же сильно, как первое, — глаза. Темно-карие, почти черные, а у Лады радужки светло-карие, медовые, с золотистом отливом. И читалось в этих черных глазах нечто такое трагичное, целая история маленькой несчастной души. Словом, Волот внезапно и так некстати понял, о чем в тот раз говорила Лада.              — Ты какой-то смурной. Обычно ко мне мужики повеселее приходят.              Он вздохнул и принялся не спеша разуваться, усевшись на край кровати. Еще не хватало разоткровенничаться с распутной девкой…              — Не знаю. Такое чувство, что я потом об этом пожалею.              — Да ты не горюй, — сказала она и неловко похлопала его по плечу. — У всех мужиков так испокон веков: любят одну, трахают другую.              — Неужто у всех?              — А ты как хотел? Любовь, мать ее за ногу, редко когда взаимная бывает. О, да если б все только по любви ярились, мы бы тут повымирали уже как мухи, ей-богу повымирали!              Волот печально усмехнулся. На миг он так увлекся размышлениями о высоком, что вообще забыл, зачем пришел. Даже несмотря на грубую простоту речи, Рогнеда казалась ему благородной и доброй.              — Смотрю, ты много думала об этом.              — А то! Это ж мое ремесло. Для того и ты здесь, чтоб и в груди, и в штанах поутихло. Скажешь, я не права?              — Нет, Рогнеда. Не скажу.              — Вот и вот! У некоторых вообще на роду написано весь век в одиночестве прожить. И что ж им теперь, от земных услад отказываться? Чем они хуже других-то?              Волот даже удивился наблюдательности этой девушки — первое впечатление она произвела непроходимой тупицы. Должно быть, народ ошибается насчет гулящих женщин — все они мудрее, чем кажутся. Много молодцев проходят через их тела каждый день, есть среди них и влюбленные, и женатые, и жестокие, и добрые, и с такими тараканами в голове, что закачаешься. А сколько им приходится терпеть побоев, унижений и безумных желаний — страшно представить.              — Закрой глаза, — приказал Волот и снял рубаху через голову. С каждым действием сомнение накапливалось в груди снежным комом.              — Все, что захочешь, голубчик.              Какой же у нее отвратительный голос. Гнусавый, низкий, хриплый. Совсем не как у Лады, звонкий, певучий, точно журчание ручья. Да черт с ним. Что-то они заболтались — в конце концов разговаривать с ней не надобно, только стоны придется потерпеть.              Едва Волот коснулся талии девушки, тут же отдернул руку. Почему она такая горячая? Ему и так жарко, а тут еще ее раскаленное тело, словно только из кипятка вылезла. Не то. Все не то. Впервые он совершенно не знал, с чего начать, вмиг позабыл, что такое лоно и где оно находится. Что бы он сделал, будь на месте Рогнеды Лада? Явно бы не спешил, обнимал, целовал, ласкал… И тут на него словно вылили ушат ледяной воды.              «Я безумен, — в ужасе подумал Волот и в тот же миг отпрянул от девицы как громом пораженный. — Что я вообще здесь делаю?»              — Не могу, — вслух сказал он.              — Чего, не встал, что ли? Могу помочь, — усмехнулась Рогнеда и опустила взгляд вниз. — А чего тогда?              Действительно, чего? В голове набатом стучали слова: «У всех мужиков так испокон веков: любят одну, трахают другую». Но почему у всех? Почему не получается? Почему чувства людей не совпадают? Скорее всего, они просто становятся отвергнуты объектами своего обожания и бегут к тем, кто примет их такими, какие они есть. Вот что получается в итоге: кто-то любит, кто-то позволяет себя любить. Но Волот не был отвергнут и не знал, позволит ли ему Лада любить ее. Зато точно знал, что она — единственный человек, который принимает его натуру со всеми его недостатками, и даже его темная сторона никогда ее не пугала. Так, может, все-таки не у всех?              — Наверное, я хочу любить и трахать одну.              — Вот же козел, твою мать!              Она яростно швырнула в Волота подушкой, но ему было этого мало. Хотелось, чтобы в него полетел стул или кровать, а лучше топор. Чтобы боль отрезвила его.              — Оплату ты все равно получишь, — пояснил он на всякий случай. Не хватало еще сделать и эту женщину несчастной.              Хмурое лицо Рогнеды просветлело, она вскочила с постели и с остервенением пожала ему руку, сияя, как медный таз.              — Что ж ты сразу не сказал? Тогда беру свои слова обратно! Совет да любовь!              Волот не смог сдержать улыбки — уж такая эта девушка чудная. В душе затеплилась внезапная признательность. Странно, но в какой-то мере благодаря ей он смог понять, что не променял бы Ладу ни на кого другого, и поклялся себе ни в жизнь даже не смотреть в сторону других женщин. Разве может быть грязным столь искреннее чувство к такому невинному созданию как она? Разве могло бы быть порочным слияние двух тел, если бы только Лада сама этого захотела? Сердце было готово выпрыгнуть из груди от одной единственной мысли: вдруг она его любит? Любит так же, как он ее, по-настоящему, всего целиком, грезит ночами об их поцелуе, но тоже боится в этом признаться. Скорее домой, к Ладе, сказать, что души в ней не чает, что по уши влюблен, и даже если она не ответит взаимностью — наплевать, он все равно будет любить ее одну до самой смерти.              — Слушай, Рогнеда, — на прощание спросил Волот, покидая избу, — никакая тварь тебя здесь не обижает?              — Нет, что ты! Хозяйка добрая, ежели мужик какой ее девочку поколотит, такую трепку задаст! — Она выставила вперед кулачок и помахала им, демонстрируя всю серьезность трепки. Он бесшумно рассмеялся. Ну до чего странная!              Не успел Волот и на полверсты приблизиться к дому, как увидел черные клубы дыма, расползающиеся в небе. Запах горелой древесины ударил в ноздри, становясь все удушливее по мере приближения к избе. Огонь… Пожар. Лада!              Стремглав он кинулся вперед, лелея надежду, что загорелся не их дом, что Лада цела и невредима. Хоть бы кто-то поджег стог сена. Или дерево. Или пастбище. Что угодно, но не их дом!              С каждым шагом запах гари усиливался, крики жителей и их суетливая беготня становились все громче, а сердце билось о ребра так, что стало больно. Миновав перелесок, Волот наконец остановился и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. От сарая остались рожки да ножки, точнее, обугленные куски дерева, а сверху горы черной сажи и серого пепла. Пламя задело и курятник, и сарай, поглотило всю скотину, уничтожило огород, но до дома не добралось — жители потушили. Лада сидела на коленях во дворе и кричала. Так громко кричала, что сердце разрывалось на части, но никто не слышал ее в безумной суматохе. Люди, озабоченные тем, чтобы огонь не разросся, сновали туда-сюда с ведрами в руках, взволнованно переговаривались и качали головами, но никто не мог понять всю боль ее утраты. Все, включая Волота, думали только об одном: «Как же бедолаги теперь без молока? Без яиц? Без мяса? Без шерсти?», даже не предполагали, что она потеряла не просто скотину — семью. Родных. Он молниеносно кинулся к ней и сжал в объятиях содрогавшееся в рыданиях тело. Самое главное — она жива и здорова, остальное — дело наживное.              — Тише, тише, родная, все будет хорошо, — твердил он, поглаживая ее по волосам. — Ты слышишь? Заведем новую скотину, только не плачь.              — Новую! — прорычала Лада сквозь истерику и вскочила с земли на негнущиеся ноги. — А если бы в этом огне сгорела я, ты бы себе завел новую Ладу?              Волот взял ее мокрое от слез лицо в свои ладони и коснулся губами лба в неудавшейся попытке утешить. В этот момент для нее больше ничего не имело значения, кроме обратившихся в прах животных, и даже его прикосновения ощущались чужими, холодными.              — Что ты говоришь такое?              Она резко вырвалась из его хватки и попятилась, глядя ему прямо в глаза. Было нечто такое убийственное в ее взгляде, что у Волота волосы на затылке зашевелились. Ненависть. Никогда прежде он не видел, чтобы Лада испытывала к нему такую дикую, всепоглощающую ненависть.              — Где ты был?              Прикусив губу, он стыдливо отвел взгляд, как нашкодивший мальчишка. Как бы он хотел все объяснить, рассказать про свой длинный путь от «я никогда не влюблюсь» до «я люблю ее больше жизни», полный душевных мук!              — Я…              Может, это было какое-то женское чутье. А может, Волота выдали алые щеки, натянутые порты и чужой приторный запах. Но Лада все поняла. Она со всей силы ударила его кулаком в грудь и закричала:              — Ты трахался! Трахался, пока они горели заживо! Ненавижу тебя! Чудовище! Это ты животное, а не они, понял?!              Только сейчас Волот осознал всю жестокость своего злодеяния. Он не просто не был рядом с любимой в трудную минуту — он изменил своим чувствам к ней. Борясь с отчаянным сопротивлением, Волот поймал ее в кольцо рук и принялся покрывать поцелуями соленые щеки. Он совсем не знал, что сказать. Это все равно что пытаться успокоить безутешную мать, потерявшую своих детей. Наврать, что звери не мучились? Это не так. Они мучились. Пытались спастись. Кричали. И Лада наверняка все это видела и слышала, металась по двору, выла от бессилия. Каждый раз, когда кого-то из скота нужно было зарезать, она впадала в уныние, а тут такое...       — Прости меня, радость моя, счастье мое, прости, умоляю…              — Я никогда тебя не прощу! Никогда! Каждый раз, глядя в твои глаза, я буду вспоминать этот день! День, когда потеряла их всех!              Он не питал такую слабость к животине, как Лада, которая была привязана к каждой козе и даже курицам давала имена, а потому не мог разделить всю глубину ее потери. Дождавшись, когда она перестанет яростно колотить его туда, куда могла дотянуться, он спросил:              — Как это случилось?              Лада то и дело бросала тревожный взгляд в сторону обломков, словно надеялась, что все это ей только показалось, что вот сейчас перед ней предстанет зеленый огород, а из курятника донесется вопль петуха.              — Я не видела, но, кажется, молния ударила в несколько дворов, — сказала она и сделала шаг назад, держа Волота на расстоянии. Ее лицо помрачнело и ожесточилось. — Боги наказывают нас.              Снова боги! Да разве же молния не могла ударить просто так, потому что ей захотелось?              — Ты честная, смелая и добрая. За что им тебя наказывать, мой свет?              Лада обняла себя за плечи, спасаясь от холода, исходившего из самой глубины ее души, и окинула его враждебным взглядом сверху вниз, как бы говоря: «Не меня, а тебя».              — За то, что мы заключили брак без любви.              Он взял ее ладони в свои, пылко притянув ее к себе, но она снова отступила, холодно отвернувшись. Его попытки найти в ее глазах отражение хоть каких-то теплых чувств к нему ни к чему не привели — там остались только презрение и скорбь.       — Как же без любви? Я люблю тебя. Клянусь, люблю больше всего на свете.              — Не надо мне твоих клятв. Оставь меня в покое.              На смену гневу и стенаниям пришли щемящая печаль и тихое хныканье. Сил на то, чтобы кричать и ругаться, больше не осталось. В который раз Лада посмотрела с тоской на дымящиеся руины и горько вздохнула. Вместе с сараем сгорела и надежда на то, что все эти бедствия ее не коснутся. Боги не отпустят никого без шрамов на сердце.              — Пойдем домой, тебе нужно отдохнуть, — сказал Волот, заметив под красными глазами синие пятна, и повел с трудом соображающую Ладу к избе. Ее безвольное, поверженное накатывающей слабостью тело больше не сопротивлялось, слезы уже не текли по щекам, а из горла не вырывались тяжкие всхлипы. Она устала.