Глава 8

      То, что на отшибе с недавних пор появилось некое Сопротивление, было известно всем — в деревне с населением в несколько сотен человек трудно было что-либо скрыть. Однако, ко всеобщему смятению, никто не знал, что это за люди, чем занимаются, где собираются и чему вообще сопротивляются. Просто все знали, что они есть.              Недовольство старейшиной росло с каждым днем, и, казалось, теперь любое решение Драгана народ воспринимает в штыки, а выполняет его наказы, скрипя зубами. Доверие он подрывал еще и тем, что водил дружбу с Калманом, которого несколько лет назад обвиняли в надругательстве, но потом дело замяли. Поговаривали, что к этому приложил руку отец Драгана, и вообще с течением времени это дело обрастало все новыми и новыми сплетнями.              Слух о том, что все недовольные собрались вместе и создали какое-то сообщество по борьбе с неугодной властью, Волот воспринял недоверчиво, но внутри у него каждый раз закрадывалось подозрение, стоило ему услышать, как кто-то ропщет на Драгана. Впрочем, он решил, что возмущенные были, есть и будут всегда, поэтому вскоре перестал придавать значение придиркам. А Лада вообще подумала, что Сопротивление выдумали как страшилку, чтобы юные девушки не бродили в одиночку ночами.              Битый час Озар расхаживал взад-вперед по капищу, задумчиво разглядывая застывшие лица идолов. В голове у него набатом стучали слова, которые было не разобрать. Голоса звучали слабо, как через толщу воды, но стоило приблизиться к останкам богов, усиливались, наваливались друг на друга, становясь невыносимо громкими, поэтому от костей он старался держаться подальше.              Схватившись за волосы, Озар остановился и рухнул на колени, ослабленный донельзя, будто только что мешки ворочал. Каждый новый приступ приносил нестерпимую боль не только в голове — во всем теле. Ни на кого крупнее петуха у него в жизни рука не поднималась, а тут целый человек… Наверное, его должна была распирать гордость за то, что он избран богами, но пока душу снедали одни только сомнения.              — А если я не смогу? — бормотал он, потирая ладони, как умалишенный. — Не смогу! Не смогу! Не хочу!              Чем больше Озар узнавал Ладу, тем больше негодовал, зачем богам могла понадобиться ее смерть. Было в ней что-то притягательное, какой-то неведомый огонек, до которого хотелось дотронуться, впустить его в себя, ощутить кожей, и втайне он завидовал жрецу, которому этот огонек принадлежал просто так, совершенно незаслуженно.              Вроде, и хотелось Озару поухлестывать за Ладой, но было боязно — а ну как жрец обо всем узнает? К тому же, обычно на любые попытки втереться к ней в доверие она отвечала сухо, и Озар снова и снова получал от ворот поворот. Однако сегодня, к великой его радости, она согласилась не просто прогуляться с ним, но даже заглянуть в гости! Счастья не было бы предела, если б его мечты не омрачали скользкие мысли о неизбежности чего-то ужасного. И если виной тому будет Лада, придется ее убрать с пути.              Они шли бок о бок по тропинке, разговаривая обо всем на свете, и Озар все больше узнавал в ней родственную душу, которую он ни за что не смог бы отдать богам. Оживленные голоса жителей вдыхали жизнь в деревню, где-то лаяли псы, где-то визгливо кричал петух. Лада давно не гуляла просто так по деревне, всегда ходила куда-то только по надобности. Проходя мимо отеческого дома, она не удержалась и заглянула во двор, хотя обещала себе вообще больше не смотреть в его сторону. До дрожи пугающая картина предстала перед ней. Посреди огорода Ратмир с огромными безумными глазами рубил топором пугало, совсем не помня себя от гнева. Зачем? На дрова? Так тепло же. Лада вся побелела и задержала дыхание, словно боясь, что, если вдохнет, он заметит ее и тоже зарубит топором.       «Что же делать с Ганной? — озабоченно размышляла Лада, которую снова начала грызть совесть. — Когда-то только она умела сдерживать отцовские вспышки гнева... Оставить все как есть, конечно, неправильно, но отнять у отца последний лучик света, то единственное, что пока держит его здравомыслие на плаву... Безумство! Переживет ли потерю еще одной дочери его больной рассудок? А что он сделает со мной, когда узнает, что это я украла у него Ганну? — Грудь сдавило, дыхание сперло от невообразимых ужасов, которые рисовало воображение. — Нет! Плохая идея! Очень плохая!»       Озар повернул голову, чтобы понять, куда она смотрит, и хмыкнул, замедлив шаг. Взмахи топором были точными, выверенными, в каждом движении сквозило отчаяние, и от пугала за считанные секунды остались рожки да ножки.              — Что он делает? — спросила Лада, изо всех сил пытаясь скрыть волнение в голосе.              — Жуть, да? Каждый день так, — затараторил Озар, обрадовавшись возможности поумничать. — Мастерит пугало и рубит его топором что есть мочи. Видать, совсем повредился умом. Жалкий человек. Даже странно, что вы родня. Может, стоит принести Ратмира в жертву? Все равно от него больше вреда, чем пользы. Представляешь, поговаривают, Софья родила недоношенного ребенка, а Ратмир его сожрал! Прямо съел и косточки обглодал! Вот и думай теперь, враки или нет… Ох, извини. Что-то я разболтался, тебе, должно быть, неприятно все это слушать?              Холодный озноб пробежал по коже, земля под ногами стала зыбкой и неустойчивой. А что, если пугало это непростое? Если у него есть сердце, разум, прошлое, которое связывает отца и дочь. И имя ему — Лада. Она передернула плечами, пытаясь отмахнуться от навязчивых мыслей. Ей должно быть наплевать на этих людей, но почему же тогда сердце так защемило в груди от жалости?              Недалеко от крыльца дома валялись доски, усыпанные деревянными стружками, пила, скобель, еще кое-какие инструменты. В редкие минуты просветления Ратмир что-то строил. Только вот что?              Лада уже давно не думала о своем детстве, хотя те жизненные устои, которые привили ей много лет назад, до сих пор давили на нее. Воспоминания о моментах, когда отец был наиболее жесток, она старательно от себя отгоняла, каждый раз твердя себе: «Не думай об этом, чтобы не было больно», но ведь как-никак были и славные мгновения. Она обязана родителям жизнью, однако достаточно ли этого, чтобы любить их?              Обида на Волота, гнев, негодование, подкрепленные призраками прошлого, толкнули Ладу на чудовищный поступок. Едва она оказалась дома у Озара, сразу плюхнулась на кровать, распластавшись на подушках, и такая наглость даже гостеприимного хозяина избы повергла в шок. Немного озадаченный, он спустился в погреб за сбитнем и каким-нибудь угощением.              — Хочешь чего-нибудь? — донесся из-под пола приглушенный голос. Если бы разум его оставался там, где он и должен быть, а не спустился в штаны, возможно, Озар бы и уразумел, что с Ладой что-то не так. Но чуткость была ему чужда, да и ее внутренние переживания волновали его меньше всего.              «На трезвую голову не решусь», — подумала она, а вслух сказала:              — Да. Налей мне чего-нибудь покрепче.              Окончательно сбитый с толку, Озар спорить не рискнул и принес из погреба бутылку отменной медовухи, скрепя сердце. Яга ее на особый случай берегла, запрещала трогать даже по большим праздникам, но что ж поделать? Больше шанса залезть под юбку к Ладе, такой необычайно раскованной на все готовой, может не предвидеться.              Не привыкшая к такому крепкому питью, она сделала несколько быстрых глотков и тут же закашлялась. В целом неплохо, вкусно, терпко, только немного горько. От горла к груди разливалось приятное тепло, тело так расслабилось, словно руки и ноги отказали, а разум затянула пелена, благодаря которой утихли все тревоги. Хмель помог не думать о последствиях. Забыть о том, что только вчера Лада хотела ребенка от Волота. О том, что именно из-за той жестокости, которой Лада теперь ждала от него, она и сбежала когда-то из семьи.              Она всегда думала, любовь нужно завоевать или как-то растормошить, и не верила, что ее возможно полюбить просто за то, что она есть и что она рядом. Казалось, это чувство можно разбудить, только обрушив на человека такое потрясение, что он сразу подумает: «Да я же люблю ее! И как я раньше этого не замечал?»              — Как вот так получается, Озар, — задумчиво протянула Лада, повертев бутылкой из стороны в сторону, — любишь кого-то, жизнь не представляешь без него, а он тебя даже не рассматривает как любовный интерес… У тебя бывало такое?              Он хитро ухмыльнулся и ненавязчиво прилег рядом, вглядываясь в затуманенные глаза. Ну что за чудесные у нее глаза! Золотисто-каштановые, цвета гречишного меда.              — Бывало. С тобой.              Она рассмеялась и отпила еще медовухи, причмокнув. Врет ведь, шельма, наверняка врет! Но все равно приятно.              — Ты бы хотел мной овладеть?              — Конечно, — не задумываясь, брякнул Озар. Он боялся спугнуть ее игривый настрой, поэтому на всякий случай соглашался со всем.              — Во-от! А он не хочет.              Лада вдруг погрустнела, взгляд ее потускнел, брови сердито сдвинулись. Думалось, хмель развеселит ее, но неожиданно на душе стало так тоскливо, будто кто-то взял и высосал из нее всю радость. Пока грусть окончательно не утащила ее в пучину страданий, она порывисто схватила ладонь Озара и притянула к своей груди. Он растерялся всего на миг, но, так как имел большой опыт в делах любовных, быстро сообразил, в чем дело. То ли жрец не исполняет супружеский долг, то ли у него проблемы с мужской силой, то ли еще что — в грязном белье ему копаться не хотелось.              — То есть ты меня сейчас используешь, чтобы унять печаль по другому молодцу? Я правильно понял?              Небольшая упругая грудь под ладонью выбивала из него остатки здравого смысла, частое сердцебиение польстило ему. Насколько же она его хочет, раз сердце готово выпрыгнуть из груди!              — Да! Так и есть. Ты ведь не против?              Он растерянно похлопал глазами. Прямолинейность Лады без каких-либо девчоночьих ужимок обезоруживала, но в этот момент она еще больше поднялась в его глазах. По сравнению с другими его девушками, которые постоянно кокетничали и краснели при слове «уд», она была как глоток свежего воздуха. Может, завтра она даже не вспомнит о произошедшем, может, снова окажется в объятиях жреца, зато хотя бы сейчас она его.              — Не против. Должен признаться, я и сам тебя использую…              «…Чтобы понять, что такого ты должна натворить, и остановить тебя. Не просто так боги предупредили меня, дело верное, буду теперь приглядывать за тобой, дабы увидеть, в какой момент ты станешь для нас опасна», — мысленно договорил он.              — Отлично. Тогда давай сделаем это, а потом просто разбежимся.              Лада лежала неподвижно, как бревно, а голос ее звучал безучастно. Мысленно она находилась где-то не здесь. Почуяв в ее словах скрытый смысл, историю, которую она не сочла нужным поведать, Озар напрягся. Если он и понимал что-то в возбужденных женщинах, то ведут они себя явно не так.       — А твой муж мне башку потом не оторвет?              — Конечно, оторвет! Но так даже веселее. Я того стою, разве нет?              Она неловко поцеловала его в щеку, чтобы хоть как-то расположить к близости, и с трудом подавила желание сплюнуть в сторону. Желчь подступила к горлу, едва его руки коснулись ее ноги, задирая юбку. Внешне она выглядела покладистой и спокойной, но тело отвергало каждое прикосновение, раздающееся болью в костях.              «Меня сейчас вырвет! Не смогу, не решусь!» — с ужасом подумала Лада, однако, вспомнив о последних словах Волота, собрала волю в кулак. Пусть он узнает, что все это из-за него, пусть ему станет стыдно… Только вот как он узнает? Не пихать же ему окровавленную простынь прямо в лицо, в самом деле. Сомнения одолевали ее, терзая искалеченный разум. Она чуть отползла от Озара, замешкавшись, но он снова настиг ее на краю кровати. Если бы медовуха не одурманила ее сознание, скорее всего, она бы уже бежала за порог — только пятки бы сверкали, но тело вдруг стало ватным, мягким, как воск, а реакция — нерасторопной, заторможенной.              Волот с Ингигердой очень скоро смекнули, что Лада с Озаром где-то вместе околачиваются. Первая ушла из дома, не сказав ни слова, что в целом в последнее время стало для нее типично, но картина сложилась, только когда Озар не явился ни на совет, ни на капище. Отрубать голову петуху пришлось в его отсутствие. Им хватило всего получаса, чтобы опросить жителей и выведать, куда направилась жена жреца на пару с волхвом. Местные бабы точно не упустят такую свежую сплетню, а у детишек-беспризорников глаза вообще по всей деревне.       — Да вот прям здесь проходили, — отвечала Чаяна, дочь бывшего бондаря и нынешнего выпивохи. — Нет, жрецова жена с ним шла сама, никто не тащил ее. Нет, не лобызались они, токмо шли и разговаривали. Да, вон туда пошли и направо завернули.              Все произошло быстро. Дверь избы с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились Ингигерда, а за ней и Волот, оба взвинченные и запыхавшиеся. Озар тут же отпрянул от Лады, но скрыться не успел — точный удар в челюсть сшиб его с кровати, и он сполз на пол без чувств. Лада взвизгнула, подмяв под себя ноги. Голова соображала медленно, происходящее вокруг виделось будто через мутное стекло. Стало страшно, но вместе с тем она испытала некое волнительное удовлетворение. Ее губы растянулись в неуместной улыбке. Волот здесь. Пришел за ней. Значит, ему не все равно. Он схватил ее за руку, стащив с постели, и Лада безвольно потянулась за ним, как кукла. Недолго думая жрица бросилась к внуку и стала бить его по щекам в попытке привести в чувства. Из разбитого носа Озара рекой хлынула кровь, а Лада в ужасе смотрела на искривленную горбинку и думала: на его месте ведь должна быть она. Это значит, все уже идет не так, как было задумано.              — Держи своего щенка подальше от нее, — выплюнул Волот, закрыв Ладу собой. Никогда еще она не видела его таким рассвирепевшим. Ноздри гневно раздулись, шея, испещренная мускулами, напряглась так, что выступили вены.       — Сука не захочет — кобель не вскочет, — холодно отозвалась Ингигерда, вытирая платком кровь. По ее лицу невозможно было понять, сердится она, тревожится или попросту напугана. В любом случае очевидно, что Волоту это так просто с рук не сойдет.              — Еще раз увижу этого кобеля рядом с Ладой — убью на месте.              Морщинистое лицо скривилось в злой ухмылке, но самообладания старуха не теряла, а ее манера разговаривать пословицами в такой серьезный момент выводила из себя еще больше:              — Не тот счастлив, у кого много добра. А тот, у кого жена верна.              Все еще крепко сжимая запястье Лады, Волот вывел ее на улицу и опустился рядом на колени, мельком осмотрев на предмет ран и ушибов. Его беспокойный взгляд смягчился.              — Волхв успел что-то сделать тебе?              «Какой же он странный человек! — подумала она. — Застал жену кувыркающейся с любовником, но думает только о том, не пострадала ли изменщица!»              Ей было невдомек, что вид у нее был далеко не как у гулящей женщины — испуганные стеклянные глаза, полные слез, дрожащий голос и нездоровый румянец на щеках.              — Озар тут ни при чем. Это я все затеяла.              Язык ее заплетался, ноги подкашивались, а стоило ей открыть рот, как воздух вокруг пропитался сладким, чуть горьковатым запахом меда.              — Он что, еще и напоил тебя?              — Клянусь, это была моя идея!              Волот устало потер веки пальцами. Почему-то он чувствовал себя так, словно удочерил сиротку, тут же понял, что не справляется, а вернуть ее обратно в приют уже возможности не было.              — Но зачем?              Разговор не клеился. Лада пристыженно отвела взгляд, до крови прикусив губу. Реальность вокруг нее понемногу обретала очертания, но не осмысленность.              — Назло тебе.              Он вздрогнул и поднялся на ноги, внимательно вглядываясь в ее лицо, но прочитать на нем истину не сумел. За что она с ним так? Он ведь старается, правда старается, заботится о ней как умеет. С трудом преодолевая желание грубо встряхнуть ее и воскликнуть: «Да что с тобой такое?», он опустил ладони на ее плечи, надавив. Сначала надо понять что к чему.              — Мне? Почему?              Волот хорошо знал, каково это — быть с кем-то без любви. На душе так погано, так больно смотреть на красивое нагое тело, которое тебе опротивело, ненавидеть за случившееся и ее, и себя. Утехи — это на самом деле скучно, когда нет никаких чувств.              — Сама не понимаю, — тихо сказала Лада и наклонилась вперед, уткнувшись в его грудь лбом. — Я хотела, чтобы ты разозлился. Приревновал. Чтобы ты накричал на меня или даже…              Она осеклась и подняла голову. Взгляды их встретились, и Волот прочитал в ее глазах болезненное удовлетворение, граничащее с безумием. Не столько тяжело было открыться ему, сколько перестать лгать самой себе.              — Или даже… ударил?              Признание грянуло как гром среди ясного неба. Сгорая от стыда, Лада сделала шаг назад и направилась куда глаза глядят. Домой ей не особо хотелось, ведь там она останется наедине с Волотом и ворохом срамных помыслов.              Собрав силы на то, чтобы все осмыслить, он какое-то время стоял неподвижно, а догнал ее, только когда до конца переварил услышанное. Он подумал, что ей никогда не отделаться от этого отпечатка, который казался маленькой девочке единственным верным проявлением заботы от самого главного мужчины в ее жизни. Тщетно Волот пытался успокоить сбившееся дыхание, пока подбирал слова, вытер о себя потные ладони.       — Я бы никогда тебя пальцем не тронул, — сказал он и осторожно сжал ее руку в своей.       — Знаю! — воскликнула она и ударила себя по лбу. — Прости, я опозорила тебя!              Меньше всего его волновало то, что выглядит он теперь как муж, которому жена наставляет рога с соседом. Его до коликов тревожило душевное состояние Лады. Насколько же она жалела об их поцелуе, что была готова лечь под кого попало, лишь бы стереть это воспоминание.       «Вдруг Озар мертв? — с ужасом думала она. В голове у нее прояснилось, разве что облегчения это не принесло. — Что, если Волот убил его из-за меня? Можно ли умереть от сломанного носа? Нет, вряд ли, тогда Ингигерда уже разорвала б его на куски… Как же все неправильно!»              Судя по его рассказам, у них со старшей жрицей были не дружеские, но и не совсем дурные отношения, а теперь Лада собственными руками посеяла раздор между ними. Ужас!              Выдернув свою руку из его, она вдруг обогнала Волота и остановилась лицом к нему так резко, что он чуть не снес ее своим телом. Ее голос дрожал, дыхание захватило от частого глотания слез.              — Я не понимаю! Не понимаю, почему ты не сердишься! Разве у тебя совсем нет чувства собственного достоинства?              Волот тяжело вздохнул. Они совсем перестали понимать друг друга.              — Это тут ни при чем. Ты пытаешься убедить меня в том, что заслуживаешь плохого отношения. Я считаю иначе. Хотела привлечь мое внимание? Удалось, но я не пойду у тебя на поводу. Знаешь, в твоем возрасте я тоже вытворял всякую ерунду, но это совсем другое. Там не было последствий. Можешь вообразить цену своей сегодняшней выходки? А если бы я не пришел вовремя? Если бы это все-таки случилось? Ты думаешь, что сможешь защитить себя, но даже такой хиляк как волхв в три раза сильнее тебя.              — Я же сказала, Озар не виноват…              — Не виноват! Удивительно добрая душа у тебя, раз ты оправдываешь подонка вроде него. Ты младше, ты женщина, ты пьяна и в конце концов замужем. Даже если бы ты приползла к нему на кровать голышом, пьяная вусмерть, он не должен был трогать тебя, поняла?              Внезапно Лада подскочила к нему, обняв за талию, и зарылась носом в накидку, в голос разрыдавшись. Опять он вел себя не так, как она надеялась, и все, что ей оставалось, — разжалобить его.              — Когда-то ты обещал всегда быть на моей стороне, — сквозь слезы пролепетала она и вытерла нос о его грудь. — Держишь слово.              Совсем растерявшись, он неловко погладил ее по спине и опустил голову на ее макушку. До чего же невыносимо было слышать ее плач! Он уже перестал разбирать, где притворство, а где — нет. И как она постоянно умудряется перевернуть все с ног на голову так, что это он чувствует себя виноватым?              — Все, перестань. Это ведь я обманутый муж, значит, я должен плакать, разве нет?              В ответ она закричала еще громче, роняя слезы на насквозь мокрую ткань, и он снова поддался ее чарам, снова попался на крючок, хотя, может быть, в глубине души желал быть пойманным.              — Ну что мне сделать, чтобы ты не плакала?              С трудом отлепив ее от себя, он обхватил ее лицо руками, и до этого будто невидящий взор наконец-то остановился на нем. Лада прикрыла глаза, чтобы он не увидел в них победного блеска. Ее и саму поражало, какую власть она имеет над ним.              — Слышишь? Что мне сделать?              — Не знаю, — всхлипнула она и вытерла щеки рукавом сарафана. — Пойдем домой.              Дома легче не стало. Показательная семейная идиллия разрушилась, а на ее месте выросло нагромождение из недомолвок и недопониманий. Ссорились Волот с Ладой не в первый раз, но до этого дня у него не возникало ощущения, что они разговаривают на разных языках. Ужинали они в тишине, а когда он пробовал вставлять хоть какую-то дежурную фразу, она вздрагивала всем телом и становилась белой, как кость, что делало пропасть между ними еще глубже.              Этой ночью Волот плохо спал. Ему все мерещился плач Лады, и он раз за разом подходил к ее двери, но оттуда доносилось лишь тихое сопение. Казалось, мучится после случившегося только он, а ее угрызения совести ни капельки не терзают.              Утром он встал с постели с полной решимостью как следует все обсудить, однако они даже не успели обмолвиться словом. Едва небо озарили первые солнечные лучи, к нему прибежала Альдона, жена местного кожевника, взмыленная, с круглыми от страха глазами.              — Мой Хотен, родной мой Хотен, захворал! Я как узнала, сразу к старейшине побежала, а потом сюда, все ноги стерла в кровь! От нечисти хворь эта, верно говорю, от силы нечистой! Ох, помрет если мой муженек, что делать буду? Я же одна, одна останусь на всем белом свете! Помоги, умоляю! Ой, беда, беда!              С горем пополам ему удалось вычленить из нескончаемых причитаний кое-какую полезную информацию — что у Хотена жар, что он не встает с постели и что в полубреду зовет богов, причем всех подряд. Волот немного воспрял духом и почувствовал себя нужным. Наконец-то он сможет помочь и применить свои навыки. Если душа Хотена ищет спасения, взывая к богам, тут может иметь место одержимость, и это еще в лучшем случае.              На подходе к избе Волот увидел, что туда подоспела еще и Сирин. Похоже, дело и правда серьезное, раз понадобилась помощь и жреца, и целительницы. Выглядела она так, будто ее только что оторвали от подушки, но забыли разбудить. Конечно, Волот с Сирин не были друзьями, но уж точно не были врагами. Они переглянулись и сдержанно кивнули друг другу без лишних слов. Сначала дело, потом все остальное.              В избе воздух был спертый и влажный, как в парильне, все окна были закрыты, а от свечей исходил невыносимый жар. Хотен, потный, красный, лежал на постели под несколькими одеялами, все охал и стонал, а Альдона тут же принялась хлопотать вокруг него и пронзительно кудахтать. Она выглядела такой бледной и всклоченной, что и впрямь походила на курицу.              — Со вчерашнего дня так! Боги, помогите! Не наказывайте его! Это все оттого, что он всуе произносил имя Перуна! Я говорила ему: «Молчи! Беду накликаешь!», а он все: «Перун! Перун!»              Волот хотел напомнить ей, что каких-то полчаса назад она считала болезнь проделками нечистой силы, а не наказанием от богов, но, видя, что Сирин сосредоточенно молчит, тоже решил лишнего не болтать.              — Мне надо осмотреть его, — наконец нарушила тишину она, обращаясь скорее к Волоту, чем к обезумевшей от горя женщине. Свою гордыню он засунул куда подальше. Пусть сперва поработает Сирин так, как она привыкла.              — Что же ты укутала его так, хозяйка? — спросил Волот. — Ну-ка, снимай все это.              Альдона широко открыла рот и быстро замотала головой. Ее кучерявые растрепанные волосы подпрыгивали, как пружинки.              — Нет, что вы! Он же, того, — она понизила голос, словно кто-то мог их услышать, — чесаться начнет.              — Чесаться? — переспросил он.              Сирин, раздраженно покусывая губу, бросила на нее гневный взгляд. Волот почувствовал себя так, будто находится между двух огней.              — А чего ты молчала, что он чешется-то? — В голосе послышался надрыв, черные глаза блеснули в полутьме избы недобрым огоньком, и он поспешил сгладить углы:              — Делай, что говорят, Альдона. И не задавай вопросов. Раз мы здесь, то хотим помочь.              Слегка рассеянно она стала освобождать мужа из ловушки одеял трясущимися руками, и он наконец смог вдохнуть полной грудью.              — Че… Чешется… — прокряхтел Хотен, жадно хватая ртом воздух, и сунул трясущуюся руку в штаны. Волот в растерянности уставился на Сирин, но та оставалась пугающе хладнокровной. Должно быть, многое повидала на своем веку.              — У него все красное… там, — пояснила Альдона опасливым шепотом, нарушив неловкое молчание и вызвав новое. Волот озадаченно почесал затылок. Что он вообще здесь забыл? Со стороны ситуация выглядела как уморительная байка, одна из тех, что мужики рассказывают друг другу за кружкой браги.              — Можешь выйти, если хочешь, — сказала Сирин, повернувшись к Волоту.              Просить два раза не пришлось. Он вышел из душной избы и глубоко вдохнул, вбирая в себя тяжелый утренний воздух. Сквозь туман пробивалось поднявшееся над деревней солнце, еще не такое палящее и раздражающее, как днем, а нежное, мягко ласкающее кожу своим теплом.       Волот никогда не замечал, насколько это место красиво. Его разум всегда занимали другие заботы. Как и сейчас. В какой момент жизнь его свернула не туда? Вместо того, чтобы бороться с кощеями, истреблять нечисть, он ходит по избам и исследует причинные места мужчин. Да, что-то явно пошло не так.              Все суждения, которые ему когда-то старательно вбивал в голову Борай, казались пустым звуком перед лицом настоящих бед. Мертвую скотину Волот не воскресит, ушедших в туман не вернет, разрушенные ураганами дома разве что восстановит, да только это дело плотников, а никак не жрецов. Может, Лада была права? Может, правда стоило уйти на покой еще тогда, когда стало ясно — жрецы бессильны против воли божьей? Но это ведь означает сдаться, оставить без надежды тех людей, которые надеются на него.              — Молодой жрец! — Поток терзающих мыслей прервался, когда Альдона выскочила вслед за Волотом на крыльцо и встала прямо перед ним, высоко задрав голову. — Я чего думаю… А вдруг Хотен бесноватый? Может, обряд какой нужен? Бесовская хворь, ведь наверняка бесовская!              Он снисходительно покачал головой. Винить жителей деревни в том, что они теперь по глупости в любых житейских вещах видят нечисть, Волот не мог. На него вдруг навалилась усталость, непреодолимая, болезненная, такая, которая не пройдет, даже если проспишь весь день беспробудным сном.              — Бесы тут ни при чем, — проговорил он с расстановкой. — Это просто сыпь на… кхм, — щеки его загорелись, и он отвел взгляд от женщины, которая смотрела ему прямо в рот, — сыпь в паху.              — Он же весь горел!              — Ты укутала его в одеяла в такую жару!              Наконец взор Альдоны немного прояснился, и она виновато потупилась. Видимо, до нее начало доходить, что она перегнула палку.              — Все с Хотеном будет хорошо, Сирин осмотрит его, назначит лечебные мази, а никакой нечисти тут и в помине не было. Только вот…              — Что?!              Волот смущенно опустил голову, с интересом рассматривая свои сапоги. Сказать? Или Сирин скажет это за него?              — Сыпь заразна. Не ложись с ним в постель.              Альдона осмысленно кивнула, пригладив волосы, но колени ее все еще мелко дрожали, а пухлые короткие пальчики в заусенцах были изодраны до мяса.              — Есть в доме вода заговоренная? Могу очищающую молитву прочитать, если тебе так спокойнее.              — Век благодарна буду! — выпалила она, осклабившись, и скрылась за дверью.              Как и обещал, Волот походил вокруг двора, окропляя землю, забор и стены заговоренной водой, нашептал заговор для защиты дома и домочадцев, но сделал он это без души, просто чтобы было, просто чтобы Альдона перестала драть свои измученные пальцы.              Когда Сирин вышла из избы, вид у нее был довольно отрешенный. Она смотрела куда-то сквозь Волота, будто не видела его, и недовольство ее выдавала лишь пульсирующая на лбу венка.              — Паршивый вид у тебя, — беззлобно сказала она и достала из сумки самокрутку, подпалив ее от уличного факела. — Ты поэтому так часто череп носишь? Чтобы синяки под глазами скрыть?              Глубоко затянувшись, она выпустила изо рта тоненькую струйку дыма, и взор ее стал куда более живым, даже немного веселым.              — Трудная у целителей работа, — заметил он. — Я бы уже спился.              Волот очень давно не говорил ни с кем по душам, и это давило неподъемным грузом. С Ладой, учитывая ее взбалмошное поведение, в последнее время было не пооткровенничать, так что приходилось все держать в себе. Сирин на поверку была не лучшим собеседником, зато всегда говорила в глаза то, что думала, не таясь.              — Надоело все, — тихо сказала она самой себе, но Волот услышал ее.              — Часто у тебя… такое? — спросил он и махнул рукой в сторону избы.              — Драган по каждой чесотке вызывает кого-то — не меня, так другого целителя. Все боится, это болотная лихорадка. — Она как-то грустно усмехнулась, прикусив самокрутку зубами. — Меньше надо трахать все, что движется, тогда яйца чесаться не будут… Ну хватит об этом, а то меня стошнит сейчас. Ты сам-то как? Как жена?              Волот не хотел говорить о Ладе — теперь она стала для него больной мозолью, которая нарывала при любом упоминании.              — Справляемся.              Сирин задумчиво глядела вдаль, на пастбище, где жевала траву молодая коровка. Ее мысли витали где-то далеко.              — Всегда так отвечаешь, когда пытаешься отвязаться. Только раньше ты говорил: «Справляюсь», а теперь: «Справляемся». Истинный семьянин. Лада, должно быть, довольна.              Она словно видела его насквозь, и от этого по спине бежали мурашки. Хотя, наверное, вот такой у целителей дар — зрить в корень.              — Похоже, не особо.              — Бывает, — пожала плечом Сирин и потушила окурок ногой, но сразу потянулась за новой самокруткой. — Вас, мужиков, трудно понять.              — И вас непросто, — уязвленно отозвался он.              — Нет времени на ругань, — нравоучительно произнесла она и закашлялась, поперхнувшись дымом. — Мы по уши в дерьме, как бы наш уважаемый старейшина ни пытался доказать, что все под контролем. Возможно, завтра все умрут, а вы сопли жуете.              — Обнадеживающе.              Волот помассировал виски, пытаясь вернуть себе ясный ум. Захотелось спрятаться ото всех где-нибудь у Лады под юбкой, прижаться к ней, как к матушке, и зарыться носом в ее волосы, чтобы не видеть кошмара, что происходил вокруг.              — Все изменилось, — вслух сказал он свои мысли. — Кажется, будто все вокруг — дурной сон, а реальный мир, он дома, там, где…              — …Лада, — закончила Сирин и швырнула недокуренный «бычок» в траву. — А ты ей об этом говорил?              Он поднял на нее глаза, в которых плескалось полное непонимание, и она рассмеялась, ободряюще похлопав его по плечу, как последнего простофилю.              — Не зевай. Конец близок, — сказала она на прощание и оставила его стоять в недоумении. Конец чего? Света? Если он близок, зачем тогда вот это все? Богам ведь проще сразу всех убить, а не посылать на деревню какие-то испытания, разве нет?              А Лада тем временем стояла у зеркала в доме старейшины, опустив воротник сарафана аж до самого пупка. В отличие от Волота, у нее была сестра, и со своими печалями она всегда могла прийти к ней, чтобы поплакаться и высказаться. Однако почему-то, даже если приходила она с одним, разговор потом шел совсем о другом.              — Мне кажется, левая меньше, чем правая. Ну-ка посмотри.       С раздраженным вздохом Верея спрыгнула со скамьи и встала рядом с Ладой, внимательно всматриваясь в ее отражение.              — Да нормальные они у тебя, — сказала она, склонив голову на бок. — Ты же худая, к чему тебе бидоны?              — А чего они висят так некрасиво?              — А что еще им делать? В воздухе летать? Ты, сдается мне, уже помешалась на этой теме. Возбужденному мужчине все равно, как выглядит грудь, а влюбленному — подавно.              Лада насупилась, бросив недовольный взгляд на круглые соски. Они казались ей слишком огромными и слишком коричневыми.              — При чем здесь мужчины? Я хочу, чтобы моя грудь нравилась не им, а мне.              Верея многозначительно вскинула брови и натянула ее ворот сарафана обратно, чтобы поскорее закрыть тему.              — Да брось, я-то все понимаю. Каждая женщина, даже самая приличная, втайне мечтает о том, чтобы ее хорошенько отымели.              — Приличная женщина? Их не существует. Это выдумка мужиков, чтобы потом они говорили: «А вот приличная женщина так бы не поступила!»              Ладу немного беспокоило то, что Верея больше не делилась с ней радостями скорого родительства. Хотя она не разделяла любовь сестры к детям (ей нравились только их общие дети с Волотом, которые у них когда-то будут, а остальные раздражали), воодушевляющие речи сестры приносили необъяснимое спокойствие в ее сердце.              «Может, она уже беременна? — предположила Лада, которую эта догадка очень задела. — Просто мне говорить не хочет?»              — А как у вас там дела… с зачатием? — как бы невзначай спросила она, и ее тут же пригвоздил к месту тяжелый взгляд Вереи, полный безнадежности и разочарования. Она долго не отвечала, и Лада успела уже сто раз пожалеть о том, что задала этот вопрос. В конце концов нечего совать нос в чужие дела.              — Ах, да какое там зачатие! — вдруг запричитала Верея, всплеснув руками. — Драгану сейчас совсем не до этого!              — Неужто даже на любимую жену времени нет?              Ладу снедало любопытство, как бы она ни старалась запрятать его куда подальше. Попытки прочитать на лице сестры хоть какие-то наводящие подсказки не увенчались успехом. Верея горько вздохнула и прикусила щеку, раздумывая, выдать все как есть или утаить ужасную правду.              — Это все чертово Сопротивление… Оно мучит нас. Драган напуган. Да и я тоже. Какая уж тут романтика?              Волосы у Лады на затылке зашевелились. За каких-то несколько секунд она подумала о множестве плохих вещей, которые могли случиться с сестрой, и уже нахохлилась, как воробей, готовый грызть глотки обидчикам.              — Что случилось?              С плохо скрываемой неохотой Верея достала из-под кровати деревянный ящик и поставила на скамью. Внутри были навалены друг на друга кучи кусков бересты с неаккуратно нацарапанными буквами. В растерянности Лада взяла в руки первый попавшийся лист и прочитала вслух, с трудом разбирая кривой почерк:              — «Один старейшина замерз, второй о пол разбился,       А третий шлепнулся в навоз, когда богам молился».              Верея закрыла лицо руками и заплакала навзрыд, чем окончательно выбила ее из колеи. Глупое двустишие — явно не то, что способно вызвать беспокойство или довести до слез. Снизу был небрежно пририсован какой-то знак — не буква и не руна, он походил на грабли, протыкающие сердце.              — Чушь какая-то! — воскликнула Лада и схватила другую записку:              — «Шестого забодал бычок, седьмой от горя спился,       Восьмой сжевал окорочок и тут же отравился». Да что за бред?!              Если бы из глаз сестры не текли слезы ручьем, она бы решила, что это либо издевательство, либо глупая шутка. Разве Верею, ее любимую, храбрую Верею, которая в детстве не боялась ничего, даже злобной соседской козы, могла напугать такая безобидная шалость?              — Это как детский стишок про тринадцать горшков, — страдальчески произнесла она и высморкалась в платочек, — которые упали с прилавка и разбились один за другим. Только тут про тринадцать старейшин. Это ведь не просто записки, это угрозы, Лада! Какой-то из тринадцати старейшин — Драган! Понимаешь?              Но Лада не понимала. Она повертела лист в руках, осмотрев его со всех сторон, и никакой опасности в нем не увидела. Пусть от обрывков стихов ей стало немного жутко, всерьез эти нелепые послания она не восприняла.              — Брось, это же баловство. Не пойму, на кой черт ты их хранишь. Выкинь в печь — и дело с концом. Думаю, с подобной ерундой сталкивается любой старейшина. Какие-то хулиганы пытаются сломить ваш боевой дух, нельзя позволить им запугать вас.              — Да. Так же думала и я, — с несчастным видом Верея раскопала бересту и достала со дна ящика две маленькие тряпичные куклы, — пока не нашла вот это.              У Лады мороз пробежал по коже, когда она взяла их в руки. Одна кукла была одета в малиновое платье, как у Вереи, другая — в черную рубаху, как у Драгана, и обе были полностью истыканы иголками. Руки ее задрожали, она тяжело сглотнула, объятая страхом, но решила продолжать гнуть свою линию. Если сейчас поддаться панике, то переживания Вереи только укрепятся.              — Ну-у… Это как раз ничего не доказывает. Куклы делать умеет каждый второй. А иголки… Говорю же, ба-лов-ство.              Верея сжала ее ладонь в своей, как бы благодаря за то, что она не теряет самообладания, и подготавливая к тому, что самое кошмарное еще впереди.              — Не иголки меня пугают, сестрица, и не куклы. Я нашла их на кухне на печи. Это означает, что тот, кто их смастерил…              Глаза Лады расширились раза в два от потрясения, все внутренности сжались в тугой узел, ладони вспотели. Не в силах больше притворяться, она снова опустила взгляд на жуткие безглазые куклы, на этот раз не скрывая ужаса. Хотелось откинуть их от себя, вышвырнуть в окно или в печь, но они будто приклеились к ее пальцам и, казалось, даже без глаз глядели куда-то глубоко, в самую ее душу.              — …Вхож в твой дом, — закончила она, и голос ее тревожно дрогнул.