Глава 11

      Это был самый странный заказ в жизни кузнецов. Когда Волот озвучил свою просьбу, они взглянули на него как на умалишенного, и каждый подумал про себя: «Извращенец!», но затем, когда смятение спало, они довольно слаженно принялись за работу. Есть у человека такая способность — привыкать к любым странностям, лишь бы платили щедро. Конечно, бывало, у них заказывали совсем чудные штуковины, похожие на орудия пыток, для бредовых игрищ с женой, но это… К такому даже прикасаться было как-то стыдно, хотя в какой-то степени опыт интересный. Будет что дома рассказать.       А вот кожевники, напротив, восприняли необычную просьбу с куда большим юмором и долго не могли перестать гоготать от смеха. Жизнь у них была довольно скучная до этого момента — одни башмаки да конская упряжь.       — Молодая жена на коротком поводке держит? — усмехнулся один, похлопав Волота по плечу.       Ладу почему-то все до сих пор называли молодой женой, хотя по меркам деревни она была уже и не такой юной для замужества. Просто так повелось.       — Вроде того, — уклончиво ответил он.       — Али перед богами в неглиже показаться решил? — подхватил другой, и остальные дружно залились хохотом.       Волот никогда ни за кем не ухаживал и, прямо сказать, не знал, как это делается, а потому решил начать с малого — нарвал цветов на лугу, правда, предпочтений Лады не знал, поэтому рвал все подряд. Они столько живут вместе, а он даже не знает ее любимый цветок — это же просто позор. Оставалось надеяться, что любит она все цветы понемножку, как иначе объяснить, что даже овцам и козам она давала нелепые цветочные имена вроде «Ромашка» и «Одуванчик»?       Вручать букет пришлось в неудачный момент, когда Лада резала овощи к гречихе и в любой момент могла пырнуть ножом. Кроме того, как бы она ни пыталась это скрыть, когда у нее начиналась недужная неделя, это всегда было видно. Двигалась она с ленцой, медленно, в развалочку, хваталась за живот и была еще раздражительнее обычного.       Знать этого Волот не мог, но мучило Ладу еще кое-что — это мысли о Ганне. Совесть грызла ее, сидела комом в груди, сдирала кожу слой за слоем, а от Вереи толку было как от козла молока. Так что в своем желании вытащить сестру из змеиного логова Лада была как никогда одинока. Ей и хотелось помочь, и носиться с сестрой не хотелось, чтобы все решилось как-нибудь само собой чудесным образом без ее участия. Она частенько проходила мимо родительского дома, оставляла Ганне записки, но Ганна на них не отвечала и, когда Лада подзывала ее к себе, к забору не подходила. Тогда она сменила подход и стала представлять сестру в выгодном свете всем знакомым молодцам, но никакого интереса в их глазах не появлялось, и она быстро бросила эту затею. Никто почему-то не хотел себе немую жену, но разве это не настоящий клад — красивая, так еще и пилить не будет? Ее злило, что Ганна сама не пытается сбежать, что игнорирует ее, злило собственное бессилие и то, что не было ни одной живой души, которой она могла бы рассказать о своих тревогах. Вот народилось бы у нее дитя, она бы не бесилась из-за всякой ерунды, а была бы полностью погружена в приятные хлопоты и заботу о малыше.       Слухи о гибели ребенка Софьи утихли так же быстро, как разнеслись, не такое уж редкое событие все-таки. Поначалу у Лады это не укладывалось в голове — у нее ведь мог быть брат или сестра. Впрочем, почему-то ничего внутри больше не отзывалось на эту весть, а в груди была одна сплошная пустота. Наверное, так и черствеет душа — сначала понемногу, принимая отголоски былых чувств и лелея добрые воспоминания, а потом вдруг все обрывается, и ты уже думаешь: «Почему меня вообще это должно волновать?»       В общем, все эти переживания могли повлечь за собой не просто скандал — целую поножовщину, но медлить Волот больше не мог. Невыносимо было видеть этот колючий взгляд с недобрым блеском, эти вечно опущенные уголки губ. Он так привык к доброму отношению, что бесчувствие уничтожало его изнутри. Либо они поговорят как взрослые люди, либо его сердце просто не выдержит и выпрыгнет из груди прямо ей в ладонь.       — Выслушай меня.       Лада окинула букет равнодушным взглядом и немного помедлила, но все-таки поставила в кувшин. Не выкинула и не двинула им Волота по лицу, а это уже победа! Вообще-то ей в глубине души и самой уже надоели эти ядовитые взгляды и короткие перебранки, однако она скорее бы съела целое корневище хрена, чем сделала первый шаг.       — Не хочу.       — Это вовсе не просьба.       Она обещала себе не показывать чувства и ревность. Обещала оставаться бесстрастной и хладнокровной. Но в этот момент скорлупа отстраненности дала трещину, и она выпалила:       — Что, наконец-то понял, какой главный недостаток у твоих шлюх?       Волот мягко накрыл ее руку своей и посмотрел прямо в глаза, наклонившись, чтобы его нельзя было уличить во лжи. Слава богам, наконец-то эта безжалостная женщина подарила ему момент, чтобы во всем признаться. Лада напряглась всем телом, готовясь в любой момент отнять руку. Она затаила дыхание, краска прилила к ее лицу, уши покраснели. Несмотря на все случившееся, его близость все так же заставляла кровь кипеть, а в небесного цвета глазах все так же было страшно утонуть.       — И какой же главный недостаток у моих шлюх? — Он постарался зайти издалека, постепенно сокращая пропасть между ними. Боялся, она снова спрячется от него в свой панцирь и придется начинать сначала.       Лада отошла к чугунку, зыркнув на него сбоку таким суровым и пронизывающим взглядом, что он почувствовал себя голым. Сегодня была ее очередь готовить, но ему хотелось, чтобы она готовила для него, только потому что хочет, а не из-за каких-то нелепых правил, которые они установили на время разлада. Он уже думал, она не ответит, когда услышал тихое ворчание:       — Они будут ложиться под тебя, но никто из них никогда тебя не полюбит.       Эти слова прозвучали как окончательный приговор, хотя было не до конца понятно, что именно они означают. Судя по плотно сжатым губам, дальше Лада не собиралась ничего обсуждать. Взгляд Волота метнулся вниз в поиске хоть какой-нибудь ничтожной надежды — а кольцо-то на месте, не сняла, выходит, еще не все потеряно.       «Ну, не молчи! — звенело у нее в голове. — Скажи, что любишь только меня, что больше ни на одну женщину не посмотришь, что с этого дня на штаны замок повесишь, соври, если угодно, заморочь мне голову, только не молчи!»       Забывшись в тяжелых мыслях, Лада зачерпнула ложкой немного гречки и отправила в рот, не подув, но тут же ощутила нестерпимую боль и выплюнула все на стол.       — Проклятье! Это все из-за те…       Не позволив договорить, Волот обхватил ее голову руками и приник к губам. Его язык скользнул прямо в горячий рот, будто в попытке зализать раны. Пол зашатался под ногами, Лада подняла руки вверх, то ли чтобы случайно не коснуться его, то ли чтобы в любой момент отпихнуть, но со стороны это выглядело так, будто она сдается. Поцелуй был жадный, долгий, в каждом движении читалось, как сильно он был голоден до ее губ. Ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы оторваться от них, однако, к его великой досаде, ничего не изменилось. Не то чтобы он ожидал, что от одного поцелуя она тут же оттает, как в сказке, просто надеялся вывести ее хоть на какие-то чувства. Лучше бы опять влепила ему пощечину, только бы не наказывала этим тяжелым взором исподлобья.       — С момента нашей встречи я не был ни с одной женщиной.       — А с мужчиной?       Голос ее был мертвенно-ровным, выражение лица — безучастным, а потому было неясно, серьезно она спрашивает или издевается. Если бы она сейчас брезгливо вытерла рот рукавом, он бы даже не удивился. Должно быть, она до конца жизни будет припоминать ему тот день, упрекать, язвить, и никогда ничего между ними не будет как прежде.       — Знаешь, Волот, моя любовь бы все стерпела и простила. Кроме предательства.       Вопреки ледяному тону, полному горечи и враждебности, в животе у него запорхали тысячи бабочек. Она его любит. Это беспощадное жестокосердное создание, в чьи сети он угодил и уже не освободится из них никогда, любит его, даже несмотря на то, как нелепо он оступился в попытке сбежать от собственных чувств.       — Ты мне нужна. О многом не прошу, всего лишь дать шанс.       Все, что оставалось, — с замиранием сердца ждать, какую очередную гадость выдаст Лада. На лице ее застыла каменная маска, которая прибавила юношескому лицу лет двадцать.       — Шанс на что? — злобно фыркнула она. — Ты свободный мужчина, но при этом у тебя дома есть женщина, которая бесконечно предана тебе и вдобавок выполняет все обязанности жены. Разве не в этом мужское счастье?       «Счастье? — Он на мгновение задумался. — И почему, когда говорят про женское счастье, всегда подразумевают рядом близкого человека, а из мужского счастья делают невесть что?»       А впрочем, нужно смотреть на вещи жизнерадостнее. Например, если отбросить те слова, которые пришлись ему не по душе, остаются «я люблю тебя» и «я бесконечно предана тебе». Самые дорогие сердцу признания. В нем расцвело столько любви, столько теплых чувств к ней, сколько он не испытывал за всю жизнь, и с непривычки его разрывали изнутри не совсем нормальные желания потрепать ее за щеки, укусить за нос, сдавить в объятиях до хруста костей. Не выдержав, он порывисто притянул ее руки к губам и принялся усыпать поцелуями нежную кожу, не остановился, даже когда пальцы угрожающе сжались в кулаки. И как это все-таки хорошо — любить и быть любимым, даже лучше, чем об этом говорят. За такую радость можно будет и стерпеть удар по лицу.       — Не в этом. Ты мое счастье. Ты делаешь меня самым счастливым человеком на свете.       «Ну, почему меня должна была вразумить блудница, чтобы я это понял?» — со злостью подумал Волот. Если бы он не искал себе никаких оправданий, все могло бы случиться совсем иначе, и от этого камень лежал на сердце. Лада какое-то время неподвижно наблюдала за ним, немая как рыба, прямая как стрела. Так они молча и стояли друг напротив друга, он — пристыженный, но не сломленный, а даже наоборот, преисполненный самым светлым чувством, какое только имеет радость испытать человек. Она же, напряженная, отстраненная, взвешивала все «за» и «против», размышляла о том, есть ли у них будущее и кому будет больнее, если для них все закончится прямо сейчас, даже не начавшись. В общем, в голове у нее производились такие расчеты, каких не бывает даже в голове у зодчего перед строительством моста.       Волот про себя решил, что если сейчас будет отвергнут, то все равно не сдастся. Цветы и поле — это даже не полдела, а меньше четверти. Он сделает для Лады что-нибудь еще, чтобы убедить ее в искренности своих слов, а если и это не сработает, то придумает что-то другое, и будет добиваться ее столько, сколько ему отмерено.       Слишком увлекшись планами завоевания, он не сразу заметил, что Лада снова заговорила. Причем заговорила мягко, своим обычным голосом, хотя для него ее чудесный голосок уже перестал быть обычным — как будто мед льют на душу или соловей поет под окном.       — А я почему-то нутром чую, что ты не врешь. Вот хоть убей, вижу тебя насквозь. Даже если я ошибаюсь, никогда не признавайся мне в этом. Не хочу ничего знать…       «Никогда не признавайся мне в этом» — значит, в глубине души все-таки не верит, как ни досадно. Однако Волот не растерялся. У него оставался козырь в рукаве, последний довод, который он приберег напоследок намеренно, чтобы огорошить ее, но не сразу, а в подходящий момент — так будет проще внушить доверие. Перед носом Лады заблестела какая-то причудливая конструкция из кожи, с ремешками и железками, скрепленными цепями. Решив, что это какой-то подарок в знак перемирия, она сперва с живым интересом выхватила незнакомый предмет из его рук, но тут же впала в недоумение и расхлябанно повертела его в руках.       — Спасибо! А что это такое?       По его лицу, как всегда, ничего невозможно было понять, только глаза сверкали задорными искорками. Эта картина его явно веселила. Лада потыкала пальцем в выпуклый железный колпачок, и Волот крепко сжал губы в ниточку, запрятав смех подальше.       — Это пояс целомудрия, — сказал он так, словно это было очевидно.       Несколько секунд она смотрела на него как баран на новые ворота, теряясь в догадках, и щупала со всех сторон неизведанное приспособление, которое весело звякало цепями в ее руках. Когда до Лады наконец начало доходить, глаза у нее стали огромными, как два блюдца.       — Пояс? То есть вот это… — Она снова коснулась железной шапочки и зарделась. — О, боги! Только не говори, что это надевается на…       Ее взгляд метнулся на Волота, вниз, затем снова поднялся вверх, и лицо ее стало все равно что маков цвет. Он прикрыл рот ладонью, прилагая немалые усилия, чтобы не расхохотаться.       — Знаешь, на самом деле я никогда его и не снимал, он всегда находился при мне, хотя и был неосязаем. Но если тебе так будет спокойнее…       Однако Лада уже слушала его вполуха — мысли ее были заняты совсем другим. Расстояние от колпачка до ремня немаленькое, не меньше пяди. У него что, действительно такой? Или Волот просто одолжил у кого-то эту штуковину на время, чтобы сбить ее с толку? Она, конечно, хотела, чтобы он повесил замок на штаны, но не в прямом же смысле.       — Вот бес! — воскликнула она и откинула в сторону пояс, брезгливо скривившись. — Надеюсь, ты его не снял с кого-то!       Даже жаль, что выкинула — уж больно он ей шел, да и выглядела Лада завораживающе с цепями в руках. Волот снова притянул ее к себе и поцеловал, но на этот раз она уверенно опустила руки на его плечи, вцепившись в них ногтями с таким остервенением, словно пыталась причинить ему столько же телесной боли, сколько он причинил ей душевной.       — Прости меня.       Перед ней стоял невероятно сложный выбор — гордость или прощение. Если выбрать первое, то они оба останутся несчастными до конца своих дней. Если выбрать второе, то, возможно, через какое-то время Волот разобьет ей сердце и несчастной станет она, зато сбросит этот груз с плеч.       — Простила, только убери эту дрянь с глаз долой! Я тебе и так верю!       — Вот так вот просто? — удивился он и прижался к ее щеке, проверяя, не оттолкнет ли она его. На самом деле было в его лице что-то такое честное и преданное, что ясно давало понять — он ей верен. Можно было, конечно, потешить свое самолюбие, помучить его, поставить на колени, но они и так кучу времени потеряли на всякую ерунду, а юность не вечна.       — Просто! — воскликнула она. — Ты изгадил целое поле! Да тебя на кол посадят, если кто-то узнает!       Он рассмеялся и мягко похлопал ее по спине. А как еще было до нее достучаться? Конечно, это был глупый, дурной поступок, но он сработал как надо, раз в эту самую минуту он вдыхает запах ее волос и сжимает в руках маленькие плечи.       — Я все равно облажался. Даже не смог правильно рассчитать расстояние.       Ему хотелось прямо сейчас сесть вместе с ней на кровать и притянуть ее голову к своему плечу. Провести так весь день, а лучше всю жизнь, целовать ее волосы и щеки, разговаривать обо всяких глупостях, о которых обычно разговаривают влюбленные.       — С мужчиной я не был, — на всякий случай пояснил он.       — Знаешь, я тоже, — ответила она и густо покраснела, ненароком представив Волота в поясе целомудрия. Интересно, он его примерял? Ей доводилось прикидывать размер через штаны, но вряд ли измерения на глазок сквозь ткань можно считать точными. Кроме того, от знакомых девиц она слышала, что величина мужского достоинства напрямую зависит от величины носа, а нос у Волота был не таким уж и внушительным. В общем, все эти нестыковки еще предстояло перепроверить.       Внезапный нездоровый румянец на ее щеках не на шутку его встревожил. К счастью, многочисленные уроки Борая не прошли даром и Волот сызмальства выучил много действенных отваров. От боли, от запоров, от чесотки, от тошноты и кашля. Может, он даже не уступал некоторым целителям в познаниях, но эта стезя никогда его не привлекала. Слишком многолюдная, нудная и неблагодарная работа.       Если целителей он еще хоть как-то выносил и даже уважал, то коновалов просто ненавидел. Когда заболел Горицвет, самый старый баран из стада, они сказали: «Так он же старый, забейте его, и дело с концом, все равно толку от него уже никакого». Тогда Волот выгнал их взашей, но Лада еще два дня рыдала без продыху. Она бы скорее свою голову на отсечение отдала, чем позволила перерезать горло любимому барану. Столько сил она положила на то, чтобы закат своей жизни он прожил без боли и страданий, столько слез было пролито... Теперь Горицвет сгорел в огне, как и было предначертано его кличкой, но эти черные деньки Волот до сих пор вспоминал с комом в горле и с бесконечным презрением к бестолковым коновалам.       Он потянулся было за ложкой, но Лада решила, что он охотится за куском свеклы и шлепнула его по руке, сердито надув губы.       — Поешь за столом по-человечески.       — Я знаю, как унять боль, — сказал Волот и нежно провел пальцем по ее щеке.       То, что ее движения настолько очевидно скованные, смутило, но она ничего не сказала — эта тема в разговорах с мужчинами была для нее табу. О некоторых вещах лучше не говорить вслух, тем более с теми, кто никогда не поймет. С другой стороны, этот человек зайцев наизнанку выворачивает и отрубает баранам головы так, будто редьку режет, неужели его возможно напугать окровавленной паклей?       Волот тут же принялся толочь ягоды, но работа текла медленно, потому что Лада мельтешила вокруг и все норовила то ли случайно, то ли специально коснуться его, протиснуться между ним и столом, дразня, хотя места на кухне было предостаточно. Ей так нравилась мысль, что он теперь полностью ее мужчина, ее суженый, что она не давала себе труда оторваться от него.       Молчание больше не вызывало неловкости или напряжения, оно было уместным и понятным, словно они прекрасно знали, о чем думает каждый из них. Волот только пошевелил рукой, чтобы дотянуться до соли, а Лада уже поставила перед ним солонку. Он тепло улыбнулся, как бы говоря: «Мне так повезло с тобой», а она ответила самодовольной ухмылкой: «Я знаю».       За окном медленно сгущалась темнота, ночами на улице все еще было зябко. Стены избы согревали печь и маленькие лучины, развешенные под потолком. Их свет озарял лишь небольшие уголки комнат, а дальше тянулась темнота, в которой было едва ли видно очертания утвари. До этого дня ни Волот, ни Лада будто не замечали обычных житейских мелочей, например, как скрипят ставни от сквозняка, как квакают лягушки на реке или как потрескивают угольки в печи. Странно, но казалось, что дома у них стало гораздо теплее, чем в остальные дни, и дело было вовсе в огне.       — Жареный лук добавила, — как бы между делом заметил он.       — Ага.       — Ты его терпеть не можешь.       — Но ты-то любишь. — Ее тон сменился на снисходительный и размеренный, будто она объясняет что-то несмышленому юнцу. — В этом и суть отношений: приходится чем-то жертвовать ради другого.       Лада не осуждала Волота за непонятливость — всем известно, что мужчины остаются незрелыми почти до глубокой старости, и в том нет их вины. Ему в свое время пришлось много на себя взять, но он лишь играет во взрослого, а на деле — мальчишка.       — Вот как… — задумчиво протянул он, силясь скрыть усмешку в голосе. — И к чему была эта жертва, если я мог бы есть лук вприкуску?       Она недовольно пожевала губы, уставившись в тарелку. Ну, почему ей сразу не пришло в голову подать гадкий лук отдельно? Признаться, что она просто об этом не подумала, — означало проиграть. Теперь он стал ей еще более ненавистен, чем прежде. Единственным выходом из тупика было срочно увести беседу в другое русло.       — Ты правда меня любишь? — спросила Лада и залпом выпила весь приготовленный Волотом отвар до капли. Он отстраненно посмотрел куда-то мимо ее плеча, словно перед его глазами замелькали картины из прошлого.       — Знаешь, когда ты впервые переступила порог моего дома, я подумал, что ты сумасшедшая…       Ей было приятно вспоминать, как все начиналось. Лес, волки, дождь… Эти мгновения были такими близкими, как будто произошли только вчера, и одновременно далекими, словно сон. А все-таки с тех пор прошла целая жизнь. Лада немного приосанилась, приготовившись к тому, что Волот скажет дальше, как обрисует их маленькую странную семью и их противоречивые чувства друг к другу, однако он молчал, пережевывая нарочито медленно.       — И? — поторопила она, нетерпеливо заерзав на стуле. Наконец он поднял на нее взгляд и непринужденно пожал плечом.       — Нет, это все. С тех пор мало что изменилось.       Кусок хлеба полетел прямо ему в лоб, но, к ее досаде, Волот успел пригнуться, и снаряд шлепнулся на пол, минуя цель.       Когда тарелки опустели, а посуда была вымыта и сложена ровной стопочкой, Лада взяла Волота за руку и потянула за собой с хитрой ухмылкой. Он пока что не понимал, как себя вести, боялся сделать что-то неправильно и не до конца верил в то, что они теперь вместе без всяких условностей. Муж и жена во всех смыслах этого слова.       — Пойдем в постель. Просто помилуемся, на большее не рассчитывай.       Ей было невдомек, что он готов любить ее, даже не прикасаясь к ней и не требуя ничего взамен, только бы видеть ее рядом и говорить с ней каждый день. А Ладе почему-то любовь представлялась как некая сделка: Волот будет беречь ее как самое драгоценное сокровище, а она за это даст себя потрогать.       Они лежали в объятиях друг друга, теряя счет времени, и смотрели глаза в глаза совсем по-иному, будто сегодняшний день заставил их переосмыслить целую жизнь. Он гладил ее плечи, целовал веки и лоб, а она счастливо улыбалась и глядела на него, не моргая, страшась того, что все это сон и она вот-вот проснется. С его разворотом плеч он занимал добрую половину постели, на которой за все это время она привыкла разваливаться в одиночку.       Были, конечно, в его размерах недостатки. Во-первых, он ел как конь — еды никогда не было много и не оставалось про запас. Во-вторых, на одежду для него уходила целая куча рулонов ткани — можно было одеть сразу двоих худощавых мужчин. В-третьих, он с трудом помещался в дверной проем и каждый раз набивал шишки в домах с низким потолком. Но на все эти мелочи Лада была готова закрыть глаза за то, что чувствовала себя рядом с ним маленькой. В обычной толпе даже среди мужчин она выглядела долговязой, и как же ей нравилось быть миниатюрной на его фоне. Будет хорошо, если у них родится мальчик, а не девочка, высоких мальчиков деревне явно не хватает.       Она уже не помнила толком, сколько всего наговорила ему в пылу обиды, но знала, что язык — ее враг, так что это наверняка было что-то ужасное. Она взаправду назвала его чудовищем, или это был один из ее кошмаров, что ощущались как наяву?       — Ты прости, если что резкое сказала, — прошептала Лада и кротко опустила взгляд. — Знаю, нрав у меня сложный…       — Есть такое… — задумчиво протянул Волот, и она вдруг вспыхнула, толкнув его кулаком в грудь.       — Эй! Ты должен был это опровергнуть, а не подтвердить!       Насупившись, она отвернулась и показательно отползла на край кровати, но он недолго думая отполз следом и обнял ее сзади, оставив на плече несколько нежных поцелуев.       — Ну, неужто ты и впрямь думаешь, что нравишься мне за покорность и покладистость?       Лада украдкой расплылась в победной улыбке. Она ему нравится. Почему-то это звучало уже не так серьезно, как «я тебя люблю», но было так же приятно. «Я тебя люблю» — это когда в человеке не нравится ничего, то есть ты его любишь просто так, ни за что. А «ты мне нравишься» — значит, нравишься за что-то.       Немного смягчившись, она обернулась через плечо, уткнувшись носом в его подбородок. Во взгляде ясных светлых глаз плескалось столько нежности, что у нее по коже побежали мурашки. Они так долго были друг для друга никем и всем одновременно, упустили столько возможностей показывать друг другу свою любовь!       — Нет. За то, что у меня красивая грудь и длинные ноги. Ты, кстати, нравишься мне за то же самое.       Не удержавшись от смешка, он прижался чуть ближе, с трудом переборов желание сдавить ее в объятиях. Да и вообще страшно было прикоснуться к ней как-то не так, случайно сломать ее тонкое запястье или оставить синяк на хрупкой шее. Чем больше между их телами сокращалось расстояние, тем яснее Лада ощущала, что между ними что-то есть. Кроме, конечно же, искренней, всеобъемлющей любви. Непонятно что хуже — каждый месяц терять реки крови или всю жизнь таскать в штанах дубину.       — Извини за прямоту, но тебе не тяжко с этой штукой? Мне кажется, даже лежать с ней неудобно, не то что ходить.       Спиной она почувствовала, как плечи Волота сотрясаются от беззвучного хохота, и, обернувшись снова, встретила его мягкие губы своими. Почти невесомо широкая горячая ладонь опустилась на ее живот, и противное клокотание сразу прекратилось. Как бы ему хотелось забрать всю ее боль себе! Она такая бледная и измученная, без кровинки на лице, за что ей такие страдания?       — Болит?       — Уже нет, — отмахнулась она, стушевавшись, и поспешила сменить тему. Ее раздражало, что он сует нос в женские дела, которые его не касаются. — Кстати, если бы ты захотел, то смог бы остановить эти мучения на целых девять месяцев.       Волот подозрительно притих, и ей пришлось перевернуться на другой бок, чтобы удостовериться, что он понял намек. Но в его глазах не читалось совершенно ничего, кроме обожания, и он снова припал к ее лицу с рваными поцелуями. Она чуть напряглась и коснулась пальцами его подбородка, останавливая. Может, не расслышал?       А у него в голове в этот момент гулял ветер, как у влюбленного дурачка, и он никак не мог выразить этот ветер хоть сколько-нибудь вразумительной речью. Ветер этот был теплый, с примесью каких-то мягких облачков и нежного весеннего солнца. Теперь те вещи, которые он всегда считал розовыми соплями, обретали смысл, а слюнявые парочки на сеновалах больше не казались такими уж глупыми и мерзкими. И он так много хотел сказать, но не мог вымолвить ни слова, поэтому очень обрадовался, когда Лада открыла рот. Ум у нее острый, сейчас она непременно скажет что-то такое, что опишет все то, что у них обоих на душе, но что у него не хватает слов описать. Однако, к его безграничному разочарованию, она выдала:       — Я хочу ребенка.       И теплый ветер тут же затих, а на смену ему пришел шквал, и солнце уже не грело, а противно жарило, и мягкие облачка рассеялись, будто их не бывало.       Волот нахмурился и сжал губы в тонкую линию, хотя Лада, конечно, ожидала совсем другой реакции — по меньшей мере, радостного возгласа. У них ведь только-только появилось время насладиться друг другом, к чему заводить разговоры о детях сию минуту? В этом вся Лада — она редко думает, просто брякает все, что на уме.       — Точно ребенка? Не котенка или щенка?       — Волот!       — Ну, извини. Я должен удостовериться, что это не очередная твоя хотелка. Помнишь, ты хотела научиться играть в таврели, а в итоге бросила их через два дня?       Она в самом деле была частенько непостоянна в своих решениях — тут не поспоришь, но это был не тот случай. Мысль о детях она вынашивала уже не одну неделю.       — Таврели — это скучно!       «А ребенок — это, конечно, очень весело», — недовольно подумал он.       — Боги, Лада, ты же так молода! К чему торопиться? У нас впереди еще много времени.       Брови ее угрожающе сдвинулись на переносице, лицо потемнело. Волот неосознанно посыпал солью самую больную рану. Ей так осточертели эти его «ты еще маленькая» и «подрастешь — поймешь», что словами не описать. Как будто какие-то десять лет разницы прибавляли ему ума. Она хотя бы по дому в дырявых носках не ходит, как некоторые «взрослые».       — Вот опять! Ты снова это делаешь! Снова указываешь мне на мой возраст, чтобы отвязаться от меня!       Обозлившись до предела, Лада вскочила с кровати и направилась на кухню, чтобы заесть чем-нибудь обиду и не смотреть в глаза, полные презрительного недоверия.       Волот слегка слукавил. В глубине души он эгоистично возжелал, чтобы все ее внимание принадлежало ему и никому больше. По крайней мере, пока. Ребенок от Лады наверняка бы вышел таким же чудесным, как она, но сейчас он хотел только ее. Всю. Это дитя еще даже не появилось на свет, а уже начало вбивать клин между ними.       Он нагнал ее у стола и обхватил ладонями надутое лицо, не позволяя разъединить зрительный контакт. Ему претила мысль о том, что она хочет быть с ним только ради ребенка, а не ради себя и своего удовольствия. Так быть не должно.       — Я говорю вовсе не про твой возраст, а про то, что мы должны все обдумать и подойти к этому решению с умом. Не обижайся, но ты даже не знаешь, как делаются дети.       — А для этого и не нужно быть семи пядей во лбу! — рявкнула Лада, в сердцах взмахнув руками. — Я уверена, что у тебя с... этим делом все прекрасно! Что мне понравится! И что я захочу еще!       Наступила звенящая тишина, и они несколько секунд таращились друг на друга во все глаза, пока наконец одновременно не взорвались смехом. Раскаленная обстановка постепенно остывала, скандал сходил на нет, гнев ослаблял тиски, и теперь уже казалось, что для любящих людей нет таких вопросов, которые нельзя было бы решить мирно.       — Ладно, — сказала Лада, понизив голос, — наверное, ты прав. Я вспылила.       — Клянусь, я бы очень хотел от тебя детей. Просто сейчас не самое подходящее время.       Время и правда наступило неспокойное, и обречь их ребенка на несчастливое будущее было бы по меньшей мере безответственно. И умом Лада, вроде как, все это понимала, но по-другому не могла. Еще в детстве одна ясновидящая бабка нагадала ей, что век ее будет короток и она умрет молодой. В предсказание она особо не поверила, потому что Верее старуха вообще наплела что-то про безграничную власть и всеобщее признание, хотя та еще на горшок ходила. В общем, все это звучало как вопиющий бред, но на всякий случай Лада торопилась жить и боялась что-то не успеть.       — Неужели ты никогда не думал о своей семье? О… наследнике?       Наследник… Какое-то страшное слово, как будто это тот, кто обязательно должен повторить весь тот путь, который прошел Волот, и унаследовать все его горести и невзгоды. Боги благоволили ему, послали за годы одиночества Ладу, да только у его наследника такой Лады может и не быть, а Волот теперь хорошо знал, каково это — быть без Лады. Такого он даже врагу бы не пожелал, не то что своему дитя. Он коснулся губами ее лба, как бы напоминая себе, что она рядом, и на какое-то время они замерли вот так, закрыв глаза.       — Ты моя семья.       Мысли ее крутились вихрем. Где-то она слышала, что от любимой женщины мужчина всегда хочет детей, а поведение Волота шло в разрез с этим утверждением. Было в его словах и зерно здравого смысла. Однако не легче ли родить сейчас, когда тело молодо и здорово, чем потом мучиться, не вылезая от повитух? Конечно, Ладу прельщал образ молодой мамочки, а не зрелой матери-наседки.       — Обещай, что хотя бы подумаешь об этом, а не просто сделаешь вид, — грозно сказала она.       — Обещаю.       — И перестань уже смотреть на меня свысока, будто я неразумное дитя.       Он аккуратно заправил волосы ей за уши, кивнув, и медленно выдохнул. Отличная возможность высказать друг другу все, что накопилось за это время на душе, но при этом снова не поссориться.       — Ладно. Что-то еще?       Лада задумчиво потерла подбородок, глядя куда-то за его плечо. В глазах ее загорелась новая любопытная мысль. Наверняка сейчас скажет, что он постоянно забывает закрывать дверь в нужник или разбрасывает свитки где попало…       — Раз уж к слову пришлось… — нараспев проговорила она, подняв на него совершенно невинный взгляд. — Меня раздражает то, как ты чихаешь.       Волот даже рот открыл от удивления — такого услышать он точно не ожидал.       — Чихаю? Серьезно?       — Да. Ты сдерживаешь чих. Ну, кто так делает? Чихать надо во весь голос: «Апчхи!»       Он начал быстро перебирать в голове, что такого сказать ей в ответ, чтобы сбить с нее спесь, но на ум не пришло ни одного момента, когда Лада так уж сильно раздражала его. Даже когда ковыряла пальцем в зубах или давила прыщи, выглядела она весьма обаятельно.       Волот полагал, если перестать скрывать свои чувства, то станет легче. А если чувства взаимны, то жизнь наступит вообще проще пареной репы. Но первый же их разговор как пары влюбленных едва ли не привел к скандалу, а Лада, хоть и говорила, что не обижается, часто садилась прямо перед ним, шила маленькие носочки и все вздыхала напоказ. Иногда его это серьезно бесило — ну, неужели она и впрямь не замечает, что происходит вокруг? Может, это какой-то странный женско-материнский эгоизм, мол, рожу, а там — будь что будет? Или она удумала привязать его к себе ребенком? Все разговоры сводились к одному и тому же, каждый оставался при своем мнении. Волот объяснял, почему никаких условий для создания семьи нет, а Ладе чудилось, что он струсил и это просто нелепые отмазки. Говорят же, женщина становится матерью, когда беременеет, а мужчина становится отцом, только когда видит ребенка.       Покидать Ладу стало все сложнее, а часы, проведенные в тумане, давались все тяжелее, словно от него отрывали плоть по кускам. Правда, теперь они спали в одной постели, но дальше поцелуев и объятий дело не доходило. Не сказать, что его это как-то удручало, просто было неясно, как к этому относится Лада. Вдруг она ждет от него какого-то знака? Или сама их подает, а он не замечает? Каждую ночь она с разбегу юркала к нему под одеяло, и каждую ночь он сжимал зубы до скрипа от холода. Как будто только что из сугроба вылезла...       — Лада! Ноги ледяные!       Он больше не скрывал прямого взгляда на нее, мог без утайки любоваться ее телом, а все равно, стоило ей приблизиться вплотную и провести носом по его щеке, как он весь тут же покрывался гусиной кожей, краснел, как мальчишка, и совершенно ничего не мог с собой поделать.       — Так согрей, — смеялась Лада в ответ и проводила пальцами ног по его шее, опускаясь все ниже и ниже, к животу. В такие моменты одолевало желание схватить ее в охапку и расцеловать во все места, но поди разбери — ей хочется, чтобы он просто согрел ее или же согрел ее. Так или иначе, если бы она была готова, то наверняка без всяких обиняков дала бы это понять. Уж Волот хорошо знал Ладу — подбирать выражения она не будет.