Глава 12

      Когда солнце пряталось за горизонт и Лада возвращалась домой от Вереи, этот оборотень в юбке в свете луны превращался в «угадай что выкину», и Волот почти перестал удивляться ее странным выходкам. День ее прошел удачно, она успела протереть пыль, прогуляться, собрать последние сплетни и наболтаться с сестрой так, что язык чуть не отсох. Верея всегда была на шаг впереди нее. Она раньше начала ходить, говорить, у нее быстрее выросла грудь и лицо быстрее перестало усыпать прыщами. Теперь она как более опытная жена часто наставляла ее и давала мудрые советы, а оснований не следовать им у Лады не было. Только вот сестра говорила вещи, которые были ей совсем не по душе и разрушали ее безоблачные представления о браке.       — Знаю, сестренка, тебе сейчас любовные утехи представляются как какая-то чудесная сказка. Жаль тебя разочаровывать, но пусть лучше это сделаю я. Магия близости, она со временем... притупляется, что ли? Да, нечего глаза таращить, интерес мужчины — хрупкая штука. Как бы тебе объяснить?.. Он как будто становится голодным зверем, заполучившим добычу. Наелся — и уже ничего не надо для счастья. Даже добавки. Но совсем без этого нельзя. Неудовлетворенная женщина злее собаки. Да и быт... Ох, этот чертов быт! Ложки, тарелки, тряпки, горшки! Главный враг любви и романтики. Убивают и ту, и другую наповал!       В этот момент Верея, которая плела Ладе витиеватый косник, в пылу чувств так дернула ее волосы, что та ойкнула.       — Брешешь ты все, Верея. Я не верю, что Драган такой. Он хороший. И любит тебя.       — Я не говорила, что Драган плохой. Он лучший муж, которого только можно желать. Просто это жизнь. Потом поймешь.       Но Лада понадеялась, что никогда не поймет. Разве можно настоящую любовь убить каким-то бытом? Разве может любимая женщина быть добычей в глазах любящего мужчины? Эти вопросы не давали ей покоя, и домой она вернулась задумчивая.       Едва ночь вступила в свои права, как Лада, разбежавшись, запрыгнула на ничего не подозревающего Волота, мирно готовящегося ко сну, и случайно ударила его коленями в ребра со всей силы.       — Ой, прости... — виновато бросила она и поцеловала его так рьяно, что оттянула нижнюю губу. Он просто сходил с ума, когда она целовала его вот так, со всей своей юношеской прытью и страстью, как целуют ревнивые любовницы.       Сегодня на рассвете Волот ушел на дальние луга за травами, а потом до вечера занимался заготовкой дров для большого ритуального костра в Священной роще. Спину ломило, руки затекли, так что теперь все, чего требовало тело, — рухнуть на кровать и впасть в забытье, но Лада рядом всегда была так подвижна и полна жизни, что он старался никогда не показывать свою усталость.       Собственно, леность была ей чужда, и она почти никогда без дела не сидела — делала все, чтобы по возвращении домой мужа ждали теплый уютный дом, вкусный ужин и мягкая постель. Эта домашняя работа была почти незаметной и постороннему человеку показалась бы незначительной, как если бы чистота наводилась сама собой и еда готовилась как по волшебству, но Волот, как человек, который долгое время возвращался в похеренную избу, не тронутую женской рукой, все видел, все примечал и был ей очень благодарен.       Она легла сверху так, что их носы соприкоснулись, и какое-то время загадочно вглядывалась в его лицо, не говоря ни слова. Волот, почувствовав какую-то недомолвку между ними, перехватил ее руку, чтобы поцеловать прямо туда, где тихонько бился пульс.       — Скажи, что я у тебя единственная, — шепотом произнесла она и провела пальцем по его брови, разглаживая волоски. Ей нравилось, что, несмотря на всю мужественность, у него в чертах лицах было что-то по-хорошему девчачье: густые брови, длинные ресницы и розовые губы.       — Вторую такую я бы точно не выдержал, — усмехнулся он.       Возмущенно пискнув, Лада отняла руку, как если бы обожглась, и уже намеревалась слезть, но он крепко обнял ее за плечи, удерживая на себе. Была какая-то прелесть в том, как она боролась с ним вполсилы, будто ей нравилось брыкаться в плену его рук.       — Ну, прости, счастье мое. Неудачная шутка. — Волот потупился, признавая вину, и убрал ее непослушные пряди за уши. Она не воспротивилась этому жесту, хотя на всякий случай свое недовольство подчеркнула сердито надутыми щеками. — Ну, конечно, единственная. Я весь в твоей власти.       — Это я знаю, — равнодушно бросила она, позволяя ему играться с ее волосами сколько влезет. — Постоянно чувствую реакции твоего тела.       Щеки его мгновенно покрылись румянцем, который выдавал все порочные мысли с потрохами. Так некстати с ее плеча соскользнула лямка сорочки, и Волот поспешил вернуть ее на место, будто бы это как-то могло спасти положение. Даже в одежде Лада будоражила не только тело, но и фантазии. Что самое странное, вот же она, вся твоя, только руки протяни, а руки почему-то не тянулись. Вернее, не распускались.       — Что, прямо постоянно?       Сложно с ней было. Сложно, потому что вечно приходилось бороться с самим собой, потому что каждое ее слово и действие было непредсказуемо, потому что она могла приласкать и через минуту отвергнуть, завлечь сладкими речами и тут же лечь спать как ни в чем не бывало.       — Да, — ответила она и опустилась щекой на его грудь. — У тебя рядом со мной сердце бьется быстро-быстро. Как у зайчика, тук-тук, тук-тук.       Волот облегченно выдохнул.       — А... Ты про сердце...       Ее томный взгляд сменился на насмешливый, пытливый, пронизывающий насквозь до самых костей. Повозившись, Лада медленно приподняла голову и провела ладонью по чуть отросшей щетине, почти невесомо коснулась шершавых губ, растянувшихся в легкой улыбке. О чем она думает, оставалось только гадать, но гадать долго не пришлось, потому что она не умела держать всякие непристойности при себе. Таким знанием ей всегда нужно было с кем-то поделиться.       — Я знаю один грязный секретик, но тебе его не расскажу.       — Хорошо.       — Даже не попытаешь? — разочарованно заскулила она. Волот вздохнул, закатив глаза. Лучше лишний раз не спорить.       — И что же это за грязный секретик? — В голосе засквозила наигранная заинтересованность. — Умоляю, расскажи, ужас как любопытно.       Фальшь в его словах нисколько ее не смутила. Лада распрямила плечи и вдохнула побольше воздуха, словно готовилась к ответственному выступлению.       — Я знаю, что некоторые молодцы ублажают своих девиц языком, — заговорщически прошептала она, просияв. Все-таки хорошо, что у нее теперь есть муж, — человек, с которым в любой момент можно обсудить всякие сплетни и гадости.       — Неужели?       — Да! — воскликнула она с воодушевлением, снова пропустив мимо ушей притворное удивление.       Знает она, конечно... Да ничего она не знает — небось, Верея нашептала. И вообще, если из ее уст лезут какие-то похабные вещи, дело верное — тут без Вереи не обошлось. Ну, неужто сестрам не о чем больше поговорить? Не хотел бы Волот оказаться мухой на стене во время этих девчоночьих посиделочек, кровь бы полилась из ушей или взорвалась голова. Теперь он знал, что, если девушки выразительно переглядываются и шепчутся в углу, лучше туда не лезть. Речь идет явно не про льняные платьица и розовые ленточки.       — Что думаешь об этом? — спросил он.       Уверенности в Ладе тут же заметно поубавилось. Конечно, подобные истории казались ей весьма захватывающими, но она боялась его реакции — вдруг он скажет что-то вроде: «Фу! Отвратительно! Ты что, всерьез думаешь заниматься такой срамотой?» В последнее время им приходилось узнавать друг друга заново, и не было ничего страшнее, чем упасть в его глазах.       — А ты? Хотел бы попробовать... со мной?       «В крайнем случае, — заключила Лада про себя, — если он ответит, что это редкостная мерзость, можно сделать вид, будто я его просто проверяла и на самом деле думаю точно так же».         — Ну, конечно, хотел бы, — сказал Волот, не задумываясь, и коротко поцеловал ее в щеку. — Только давай дождемся твоего... не знаю, двадцатилетия хотя бы?       Годы рядом с Ладой пролетели как миг, и порой он все еще невольно видел перед собой маленькую девочку с птичьими ножками на гнедой лошади. Если бы кто-то сказал ему тогда, что эта шкодница станет любовью всей его жизни, он бы счел его законченным безумцем. Этот образ уходил все дальше, терялся где-то в темных закоулках памяти и становился умилительным воспоминанием. Казалось, нужно еще пару-тройку лет, чтобы от него не осталось следа.       — А лучше пятидесятилетия, — буркнула Лада, — чтоб уж наверняка.       Всем своим видом она демонстрировала несогласие: лицо ее резко приняло озлобленный вид, губы сжались в тонкую полосу, брови сошлись на переносице. Поерзав, она сползла с Волота и отвернулась, чересчур плотно закутавшись в одеяло, будто таким образом обозначила начало ссоры. Он тяжело вздохнул, подбирая слова.       — Я понимаю, что тебе хочется попробовать все и сразу, но и ты меня пойми. Только вчера я вытирал тебе нос, а сегодня уже целую его по десять раз на дню. К этому трудно привыкнуть.       Все эти вещи ему было тяжело объяснить даже самому себе, не то что ей. Ощущение сравнимо с тем, как если ты встречаешься с младшей сестрой своего лучшего друга. Вроде, ничего плохого не делаешь, да и она уже взрослая, а на душе все равно скребут кошки. И этот друг смотрит на тебя косо, обещает набить морду при первой возможности, напоминает, как вы когда-то нянчились с ней, играли в куклы или учили ее читать. А ты так сильно влюблен, что никакого стыда не испытываешь, но все равно будто бы находишься не в своей тарелке. И у Волота, конечно, никакого друга не было, да и Ладу он никогда читать не учил, но каждый раз мысли о том, какими маленькими были ручки, которые теперь так жарко его обнимали, вгоняли его в ступор.       Нет, он не мог все это объяснить Ладе, а даже если бы смог, она и слушать ничего не желала, потому что уже закусила удила, судя по покрасневшим от гнева ушам. В такие моменты она совсем не владела собой. Желчные замечания по поводу малолетства уже набили ей оскомину и каждый раз задевали за живое все сильнее.       — Многие в деревне до сих пор думают, что ты растлил меня, а потом женился, — в сердцах проворчала она. — Что тебе терять?       Ее слова резали не хуже ножа и ранили в самое сердце. Сон как рукой сняло. Волот втянул носом воздух, пытаясь усмирить волнующееся сердце, и обернулся по сторонам. Комната Лады была такой же взбалмошной и непредсказуемой, как она сама. В одном углу вещи были сложены аккуратно, шовчик к шовчику, в другом — хаотично набросаны на стул, на шкаф, на пол и друг на друга. На тумбочке лежала расческа, а рядом — ложка, на подоконнике валялись кружка, кусок мыла и какие-то предметы для рукоделия. Бедлам.       — Ты себя вообще слышишь? — процедил он сквозь зубы. Попытки убедить себя в том, что она все это говорила несерьезно и на самом деле так не думает, ни к чему не привели. Но ведь хоть кто-то должен оставаться в спокойствии и трезвом уме.       — Ну разведись со мной, — нарочито холодно проронила Лада, не шевельнувшись, однако голос ее все равно дрогнул, — раз я такая плохая.       Это было последней каплей. Резким движением скинув с себя одеяло, Волот бросился в сени. Наспех накинул епанчу, обуться забыл и выбежал из дома куда глаза глядят. Если не уйдет сию минуту, то наговорит лишнего и тогда еще и останется виноват. Хотя... кажется, он уже виноват. Немного проветрится, а как вернется, пойдет спать к себе. К утру они оба уже остынут.       Тяжелый ночной воздух совсем не отрезвил прохладой, напротив, Волота стали преследовать какие-то чудные навязчивые мысли. Что пересвист дрозда несет в себе что-то зловещее, что светлячки поглядывают на него как-то осуждающе, а сосны расступаются в стороны, приглашая ступить в самую густую лесную чащу. Лес спал в тишине, но в груди у него бушевал целый ураган. Тело совсем не ощущало холода, ладони вспотели, сердце выпрыгивало из груди. Он остановился и запрокинул голову вверх, к звездному небу, прикрыв глаза.       Что было бы, познакомься он с Ладой при других обстоятельствах? Хотя бы пятью годами позже? Да ничего — она бы наверняка была замужем за Драганом, а Волот бы даже не обратил на нее внимания, какой бы красивой она ни была, и сроду не ведал бы, что умеет так любить. Между ними целых десять лет — это, конечно, не пропасть, но иногда они ощущались так отчетливо, что связь с Ладой становилась безнравственной, почти запретной. Иной раз она выдавала что-то такое мудрое, что рядом с ней он чувствовал себя неразумным младенцем, другой — могла брякнуть такой бред, какой даже ребенок, не отличающийся особым умом, не брякнет.       Он знал, что она тут же пожалеет о своих словах, и догадывался, что ринется извиняться. Как это глупо — нагадить в душу с уверенностью, что банальное «прости» все исправит. Как это... по-детски. Разбить какую-то вещь на десятки осколков, склеить ее, а потом ныть, что выглядит она совсем не так, как было раньше.       Не успел Волот и двадцати шагов сделать от дома, как позади послышался топот босых ног по сырой земле. Он медленно развернулся на пятках, и Лада с лету врезалась в твердую стену из мышц, обняв его талию руками.       — Прости меня!       Если бы у нее не была такая неразбериха в голове, она наверняка бы оценила, как он сейчас красив. Темная, как сама ночь, накидка обрамляла широкие очерченные плечи, белая полоса открытого тела казалась почти прозрачной в голубом свете луны, а складки ткани уводили взгляд ниже, к крепкому животу.       Недолго думая он снял с себя епанчу и накинул на нее, укрывая мелко сотрясающиеся в истерике плечи от ветра. На его лице застыло выражение, исполненное безграничного терпения.       — У тебя язык как помело. Сам не знает что мелет.       — Это не язык, — тихо произнесла она, глотая слезы. — Это я... плохой человек.       Волот задумчиво поджал губы. Кто он такой в ее понимании, этот плохой человек? Тот, который с легкостью может совершить убийство? Или человек становится плохим, только после того как убьет на самом деле, и одних мыслей тут маловато? Тот, кто справляет нужду где попало? Мелковато, конечно, по сравнению с убийством, но ведь он тоже поступает плохо.       — Не думаю, что я полюбил бы плохого человека.       — Ты не понимаешь. — Она всхлипнула, подняв на него щенячьи глаза. — У меня в голове творятся... отвратительные вещи. В ней сидит бес, не иначе. Или даже не один. Да, видят боги, их там целая куча! И вся эта нечисть подкидывает в мою голову такой срам, что мне даже вслух это произнести стыдно. О, Волот, ты же ничего не знаешь! Думаешь, я добрая и милосердная, а оно все в точности да наоборот!       Он пристально изучал черты ее лица, как будто не узнавал. Никогда еще Лада не выглядела такой честной и беззащитной, никогда еще в ее голосе не слышался такой надрыв. Она вся была будто вывернута наизнанку. На секунду он подумал, что в нее и впрямь вселились нечистые силы, но слишком уж явственно в красных глазах и грустном голосе читалось раскаяние, слишком уж отчаянно она хваталась за его руки, как за спасительную соломинку.       — Дело не только в том, что я тебе жизнь порчу. Есть много всего другого, о чем я не могу ни с кем поговорить, потому что мне мерзко от себя самой.       — И что же это?       Губы ее открывались с трудом, как бы не желая выдавать истину, лоб покрыли глубокие морщины. Какое-то время она собиралась с мыслями и нервно теребила краешек епанчи, в которой почти утонула. Ткань струилась по ее дрожащему телу до самого пола, ноги мяли землю под ногами, пока она переминалась с пятки на носок.       — Знаешь... — хрипло начала она, а затем прокашлялась, — знаешь, что я первым делом подумала, когда заметила пожар в сарае? Ты, конечно, предположишь что-то вроде: «Как мне жаль!» или «Бедные мои овечки!» Да, так бы подумал любой нормальный человек на моем месте. А я... Когда я рвалась к сараю, мысли мои были об одном: «Надеюсь, Горицвет быстро сгорел в этом пламени». Я хотела, чтобы он погиб, ты понимаешь? Я была рада, что он погиб, что огонь снял с моих плеч эту ношу. Может, это было мое наказание, а может, испытание от богов. Если так, я его не прошла.       Волот озадаченно потер подбородок. Такого от Лады услышать он, конечно, не ожидал, но желать смерти старому больному барану, по его мнению, было недостаточно для плохого человека. Она ведь и правда с ним намучилась. В последние дни Горицвет был совсем плох, а проклятые коновалы, чтоб им пусто было, только разводили руками. Он хотел было возразить, но она пылко всплеснула руками и продолжила исповедь.       — Я бросила родную сестру!       Первым делом он подумал о Верее и о том, при каких таких обстоятельствах ее можно было бросить, а про Ганну почему-то и думать забыл. Лада редко говорила о ней.       — В каком смысле?       Она не ответила и посмотрела куда-то в сторону, нервно заламывая пальцы. Ей было жуть как стыдно, но слова все лились и лились нескончаемым потоком. Очень давно она держала в себе одну простую истину: она вовсе не добрая и нисколько не сострадательная. Выплеснуть эту истину на волю оказалось и больно, и приятно одновременно, как вытащить нарывающую занозу. Рыдания душили ее, а каждый вдох будто был борьбой с чем-то удушливым, загрязняющим воздух. Вопреки душевным мукам, в этот самый миг откровение рождало между ними такое доверие, какого, казалось, не было никогда.       — Да и ребенок мне нужен, кажется, просто чтобы оправдать этот грех. Ну, вроде как, на моей шее уже ребенок, куда мне еще и сестру? Самое страшное, я знаю, что ты очень добрый и что будешь не против принять Ганну в наш дом. Потому никогда и не спрашивала тебя об этом. Ты скажешь да, и тогда мне вообще не будет оправданий. А я не хочу с ней возиться, как возилась десять лет. Пусть боги покарают меня за это, но иногда я думаю: лучше бы нас было только две сестры. Леший меня задери, что я такое говорю!       Глаза жгло от слез, и Лада закрыла лицо руками в тщетной попытке спрятаться от собственных пороков, а когда снова открыла его, то посмотрела на Волота с разинутым ртом, будто только сейчас заметила перед собой. Он и правда был красив. Правда, ее это совсем не обрадовало, потому что он стоял в одном исподнем на ледяном ветру.       — Ну-ка быстро в избу! — воскликнула она, опомнившись, и схватила его за локоть. — Не хватало еще тебе простыть!       Его молчание тревожило ее, но гораздо больше пугало не то, что он сейчас скажет вслух, а то, что утаит. Входная дверь хлопнула, пол скрипнул. Они уже миновали сени, а он до сих пор не вымолвил ни слова, хоть и глядел ей прямо в лицо, не мигая. Она сама боялась нарушить тишину, да и не могла — горло будто сдавило в тиски.       Внезапно Волот подхватил ее на руки, как жених невесту, и уселся в кресло у печи, притянув ее голову к груди. Лада, пребывающая в оцепеняющем ужасе от того, что выложила все как на духу, могла только предполагать, какого мнения теперь о ней муж. Он смотрел на тлеющие бревна и отстраненно гладил ее по волосам, погруженный в собственные мысли. Вслух бы он этого ни за что не сказал, потому что ей бы наверняка это не понравилось, но все эти нечестивые думы делали ее живой. Настоящей. Задумывается ли плохой человек о том, что он плохой?       — Почему тебе в голову не пришло, что с родителями Ганне будет лучше? — наконец нарушил тишину Волот.       — Лучше? — удивилась Лада, подняв голову. — Бред. Она же ничего не понимает.       — Думаю, она понимает куда больше, чем ты думаешь.       — Нет! Ганна как муха в паутине! И я хочу ее спасти, только так, чтобы ее спас кто-то другой, а я просто немножко помогла. Знаю, это мерзко... Но я не хочу притворяться перед тобой.       Взгляд его был такой глубокий и вдумчивый, что у нее по спине побежал холодок. Утешало только одно — он все еще рядом. Он не видит в ней чудовища, а даже если и видит, никогда не оставит ее, какими бы гадкими ни были ее помыслы. И почему только он ее любит?       — Понимаешь, дорогая, — продолжил он, стараясь подбирать выражения помягче, — порой нет смысла спасать того, кто не хочет быть спасенным.       Согласился бы он приютить Ганну у них? Да, если бы Лада об этом попросила. Рад бы он был этому? Явно нет. В любом доме, кроме родительского, она стала бы обузой, помехой, никому не нужной заботой. Так есть ли смысл отнимать ее у Софьи? Лада, конечно, много плохого рассказывала про свою мать, однако оставлять ее один на один с Ратмиром как-то совсем бесчеловечно.       — А Горицвет... наконец отмучился, бедняга. Я бы не смог его забить без твоего согласия, но, сдается мне, ты дала бы его, только когда он начал бы плеваться своими кишками. Сама судьба не позволила довести нас до греха.       Была бы Лада чуть восприимчивее и не такой сонной, то обязательно разглядела бы в глазах Волота то неуловимое, потаенное, что появляется обычно в глазах того, кто скрывает свои настоящие намерения или что-то не договаривает. Но ей было тепло, спокойно рядом с ним, и все, что ей было нужно, — уткнуться носом в горячую грудь и закрыть глаза. Она была согласна с ним, но только отчасти, с тем, что он сказал про Горицвета. С Ганной же все иначе, тут дело в том, что он никогда не бывал в ее шкуре, а потому дельный совет дать не мог. Но Лада-то бывала. Она обязательно что-нибудь придумает. Найдет Ганне хорошего жениха. Или построит новый дом. И Волот ей поможет. А пока что они отложат эту проблему до более подходящего момента. Да, она точно что-то придумает и устроит сестре счастливое будущее. Просто не сейчас.

≻───── ⋆✩⋆ ─────≺

      О том, что с Ганной все разрешилось само собой, как ей и хотелось, Лада узнала на следующий день, когда отправилась за мукой. Мельник по имени Целибор, пузатый мужичок небольшого роста с пышной бородой, уж очень любил потолковать со всеми, кто приходил к мельнице. А если еще и помянуть добрым словом его муку, то он вообще не замолкнет.       — Можешь себе представить? Водяная мельница! Ей-богу, колесо сама река вращает. Не диво ли? Вот построю запруду, заживем! Только все голову ломаю, как бы водяного задобрить...       И пошло-поехало. Лада всегда его болтовню пропускала мимо ушей, потому что обычно это была всякая чушь про жернование, но в этот раз он ненароком рассказал о том, что Ганну с утра пораньше забрали от родителей и упекли в приют на краю деревни. Сперва она ему не поверила и недоверия своего даже не скрывала, как бы Целибор ни клялся и ни божился.       — Зуб даю, сам видал! — воскликнул он и ударил себя кулаком в грудь. — Да ты кого хочешь спроси, уж об этом только ленивый не посудачил!       А дело было вот в чем. Приют этот был непростой, обычным сиротам путь туда был закрыт, если только в их роду не было какого-нибудь жреца или старейшины. И на краю деревни находился он, потому что это было дальше всего от линии тумана, то есть наиболее безопасно. Местные прозвали этот приют между собой «пряничный домик», там всегда так вкусно кормили, что ароматы сладостей разносились на всю округу, чуть ли не до самой опушки леса. Так вот, в «пряничный домик» брали только избранных, кому повезло родиться каким-нибудь прапраправнучком человека великого, который в свое время много сделал для деревни. Попадали туда, как правило, после смерти родителей, но, бывало, даже и при живых, если родителями они были никудышными. Приют там также находили и взрослые вдовы, и старики, и просто одинокие люди, которые не могли сами себя обслуживать, но, опять же, те, кто мог похвастаться богатой родословной.         И вот уже Лада стремглав бежала по дороге, обгоняя повозки и неспешно прогуливающихся влюбленных парочек. Избы мелькали по бокам пестрой лентой, одни оживленные голоса сменялись другими, мешок с мукой болтался из стороны в сторону, ноги не слушались, но она совсем не замечала усталости. Ей было хорошо известно, что мать ее из совсем нищей семьи, а отец — обычный потомственный скотовод. И даже если бы вдруг так сложилось, что Ганну у них отняли, то поместили бы ее в обычный сиротский дом, а никак не в приют для золотых детишек.       Это была не просто богатая изба — целые трехэтажные хоромы из нескольких построек, украшенные резьбой в виде всяких обережных знаков. Двор был усажен ровно скошенной ярко-зеленой травой, чуть подальше виднелся цветущий сад, искрящийся красками, а посреди этого великолепия стоял броско расписанный сенник. Здесь словно начинался совсем другой мир, не то что в серой деревне, взрослые с широкими улыбками на светлых лицах сновали туда-сюда, а дети, визжа от радости, играли с такими замысловатыми игрушками, какие простым смертным на отшибе и не снились.       Несмотря на пестроту толпы, Ладе в глаза сразу же бросилась черная длинная коса, точь-в-точь как у нее самой. Знакомые черты она разглядела даже в тени сенника, через покрытые орнаментом столбы, искусно выточенные рукой мастера. На мгновение она просто остолбенела, не в силах поверить в увиденное. Не соврал Целибор. Ганну, одетую в изящный голубой сарафан до щиколоток, обступили другие воспитанники, они были чуть младше нее, но, казалось, общество взрослой девушки, которая только внимательно слушает и учтиво улыбается, пришлось им по душе. Девочки все гладили ее волосы и платье, а мальчики что-то увлеченно рассказывали, размахивая руками.       — Ганна! — крикнула Лада, приподнявшись на носочках. Ей было отчаянно необходимо увидеть сестру, коснуться, сказать хоть что-то, удостовериться, что она в безопасности, что с ней не случилось ничего дурного. — Ганна, подойди, пожалуйста!       Хотя Ганна не выглядела так, будто сильно страдает, но ее все-таки увели от родителей насильно, а она была крепко к ним привязана. Вдруг это оставило темный отпечаток на ее душе и ей жизненно необходимо поплакаться кому-то родному?       — Чего горланишь? — О калитку облокотилась Ружа, старшая воспитательница, глядя на Ладу суровым взором исподлобья, как на умалишенную. Она, кстати, ныне покойному старейшине седьмая вода на киселе — какая-то там троюродная внучатая племянница, но и для нее нашлось место в этом уголке счастья. Чудная это была женщина. О чужих детях беспокоилась, нянчилась и носилась с ними, как курица-наседка, а ее собственный сын Голик все бегал беспризорником в каких-то обносках черт знает с кем и швырялся камнями налево и направо.       — Скажи, пожалуйста, Ганне, что я хочу с ней поговорить, — взмолилась Лада, сложив руки на груди.       В ответ Ружа лишь молча закатила глаза, но все-таки нехотя потащила свое грузное тело к сеннику. Двигалась она так лениво и нерасторопно, что Лада уже начала прыгать на одной ножке от нетерпения. Однако ее ждало разочарование. Даже издали было видно, как яростно Ганна замотала головой, и воспитательница, не став утруждать себя долгими уговорами, поплелась обратно.       — Не хочет она. — Прозвучал приговор.       Все внутри у Лады ухнуло куда-то вниз. Она заметно поникла, но не пала духом.       — Как не хочет? Я же ее сестра. Впусти меня сейчас же, у вас ведь тут не поруб, в конце концов!         Она схватилась за калитку и принялась раскачивать ее, но Ружа грубо отпихнула ее руки с выражением лопающегося терпения на лице. На ее нависающем лбу угрожающе запульсировала венка.       — Прости. Не положено. Если вдруг пожелает тебя увидеть, весточку пришлю. А теперь уходи. И не тревожься так, Ганнушка тут всем приглянулась, все ее любят и жалеют. Ничего поганого не случится, головой за нее отвечаю.       Сердце билось о ребра с бешеной скоростью, но скорее от радости, чем от печали. Уж здесь-то Ганна точно будет накормлена досыта, под охраной и за высокой калиткой, обутая, одетая, окутанная теплом и вниманием. Чего еще для нее желать? И при этом Ладе, как она и мечтала, ничего не нужно делать. Как же все славно разрешилось! Почти что по волшебству. Вот только на душе скребли коши, а разум терзался вопросами. Трезво оценить ситуацию она смогла, лишь когда волна ликования поутихла. По волшебству ли на самом деле?         — Как Ганна сюда попала? — спросила Лада, не отрывая испытующего взгляда от сестры, будто все ждала от нее какой-то подсказки.       — Как «как»? Приказ был с самого верха. — Ружа подняла палец вверх, как будто приказ поступил аж с небес. — Вроде как, временная мера, пока Ратмир за ум не возьмется. Да разве ж он теперь за него возьмется? Что-то сомневаюсь. Они с Софьей с сего дня под пристальным вниманием, а толку? Ты не горюй, у нас тут можно даже до старости прожить в достатке и уюте.       — Но Ганна... Она... — Лада понизила голос и наклонилась прямо к Руже. — Она безродная совсем. Как ее взяли-то к вам?       Ее маленькие заплывшие глазки неясно блеснули.       — Я почем знаю? Сказано мне было, что она свояченица важного человека. А мое дело последнее. Я бы тебе поведала все как есть, да разве меня посвящают в такие вещи? Я всего лишь здесь самая главная.       Ружа загадочно улыбнулась и посмотрела на Ладу сбоку, демонстрируя всем видом, что что-то утаила от нее. Ее и без того огромные щеки раздулись, будто она набрала в них воды.       — Свояченица это кто? Сестра жены, что ли?       «Неужто Верея подсуетилась? — восторженно подумала Лада, не обращая внимания на намеки, и снова взглянула напоследок на сестру, точнее, на ее спину. — И попросила Драгана вмешаться? Ей не плевать, я ведь так и знала, что не плевать, что она это все из вредности говорит! Ох, как хорошо все складывается-то!»       Радость омрачало только одно — Ганна по какой-то непонятной причине даже видеть ее не хотела. Обиделась? Да сроду она не умела обижаться, только таращила глаза и капризно мычала что-то. Если Волот был прав и она действительно понимает все, что происходит вокруг... тогда этот груз с души Ладе с Вереей не скинуть до самой смерти.       Ружа нетерпеливо постучала пальцами по дереву и прикусила щеку. Натура сплетницы все же брала свое. Заметив, что Лада уже засобиралась домой, она разочарованно поджала губы. Это что же, девица сейчас уйдет, и интрига рассеется, как пыль?       — Давай так, — все-таки не выдержала она. — Ты мне — муку, а я тебе расскажу, кто за всем этим стоит.       Ее пухлая ручка уже потянулась вниз, к мешку, но Лада, пораженная такой наглостью, возмущенно отдернула его в сторону. Целибор за один несчастный мешок обдирал как липку, так что она была готова сражаться за него не на жизнь, а насмерть.       — Ишь, чего удумала! Я и так знаю, что это Драган! Муку ты не получишь!       — Не Драган это! — рявкнула Ружа, уже вся мокрая и красная и от того, что устала долго стоять, и от того, что не могла больше держать тайну в себе. Она испытывала извращенное наслаждение от незнания жены о делах своего мужа, но и на реакцию ее была не прочь поглядеть воочию.       — А кто же?! — Лада невольно тоже перешла на крик, и теперь они выглядели как два петуха, которых от боя удерживал один расписной забор.        — Этот твой!..       Сделав усилие над собой, Ружа вытянула руку над своей круглой головой, намекая не то на высокий рост, не то на короткие волосы, и выглядело это до того смешно, что Лада бы расхохоталась ей прямо в лицо, если бы не была потрясена до глубины души. Она ошеломленно разинула рот и вздрогнула так, что мешок чуть не выскользнул из ее руки.       — Волот?       — А его что, Волот зовут? — Ружа отвела взгляд и озадаченно почесала затылок. — Его все кличут «молодой жрец», я уж было подумала, что это его имя с рождения и есть...       Этого было достаточно, чтобы выпасть в осадок. Ноги приросли к земле, и даже если бы Ружа сейчас вырвала у Лады из руки мешок и убежала, она так и осталась бы стоять столбом, растерянно хлопая глазами. Почему-то она никогда не задумывалась о том, сколько у Волота власти. Влияния у него, конечно, всегда было немеренно, но он никогда не кичился своим положением, не гордился им или, по крайней мере, не говорил об этом вслух. Она уже как-то и забывать стала о том, что ее муж важная птица. Да вот даже сейчас — не была бы Ружа таким треплом, Лада радостно ускакала бы домой, не ведая о том, что вовсе не Драган их с Ганной благодетель.       Изнутри распирало желание сперва потребовать у Волота объяснений, а затем, если она все правильно поняла и Ружа не обманула, крепко его обнять. Она уже радостно семенила домой, насвистывая себе под нос, когда странности на ее пути продолжились.       Фигуру Сирин было сложно спутать с кем-то другим. Она была высокой и стройной, с полной грудью и длинными волнистыми волосами, которые она почему-то никогда не давала себе труда собирать в косы. И еще у нее с собой всегда была небольшая поясная сумка. Конечно, Лада время от времени встречала Сирин то на лугу, то на дороге, то у леса, однако за таким непонятным занятием застала ее впервые.       Она стояла у чужого забора сбоку двора и смотрела, нет, подглядывала в маленькую щель между бревен. Собственно, это был дом совершенно обычной, ничем не примечательной семьи. Отец семейства Есений земледелец, мать Купава домохозяйка и их маленький сын Могута года четыре от роду. Чем они так могли заинтересовать Сирин, Лада даже предположить не могла. Она уже намеревалась пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметила, но в этот момент Сирин чуть отодвинулась от забора и тут же встретилась с ней взглядом. На ее лице не было никакой неловкости, и застигнутой врасплох она не выглядела. Лада почувствовала себя так, будто случайно застала незнакомого человека в бане голышом, ей стало неловко, хотя, вроде как, это Сирин сейчас в неловком положении, а не она.       — Привет, — бросила Лада и быстро-быстро зашагала по тропинке, чтобы поскорее срезать путь. Не поздороваться было бы совсем невежливо, но, признаться честно, она всегда немного побаивалась Сирин с ее ледяным тоном и язвительными колкостями и опасалась нарваться на грубость. Да даже сейчас лицо ее казалось таким суровым, словно она вот-вот рявкнет ей в ответ: «Иди к черту!»       — Лада! — окликнула Сирин, и Лада чуть не споткнулась о собственную ногу, когда обернулась. В горле ее застрял ком, по спине потек липкий пот.       — Да?       «Может, сказать, что я ничего не видела? — лихорадочно соображала она. — Да глупости, я же прямо на нее смотрю глаза в глаза. Тогда заверю, что никому ничего не скажу. А вдруг она меня сейчас убьет, чтобы избавиться от свидетеля?»       Как назло небо над головой потемнело, и на дороге, которая была такой людной всего каких-то полчаса назад, не стало ни души — все торопились спрятаться от приближающегося дождя. Идеальный момент для убийства.       — Не таскай тяжести на одном плече, — сказала Сирин, оценивающе оглядев Ладу с головы до ног. — Спина кривая будет.       — Ладно, — буркнула она, спустив мешок с плеча, и неуклюже потопталась на месте. И как тогда его нести, интересно? На голове?       У Сирин, как и у любого жителя деревни, была своя скорбная повесть. Правда, Ладе было известно о ней не так много. Тогда как раз заболел старейшина, а Драган начал заменять его на правах наследника, и уже шли разговоры об их с Ладой свадьбе. В общем, ей было больше до себя, чем до сплетнях о чужих жизнях.       Авдий, на тот момент главный целитель, был не только мастером своего дела, но и отзывчивым человеком. А еще очень красивым мужчиной. Все его любили. Что уж у них там с Сирин было, Лада судить не бралась, да и не знала толком ничего, но четко помнила, что видела ее с животом до подбородка. Счастлива ли она была, хотела ли этого ребенка, об этом история умалчивает. Доподлинно известно только, что Авдий порезался о нож, когда вскрывал больному гнойную рану, и в скором времени умер. Всеобщего любимца деревня оплакивала несколько дней, но Сирин не сказать, что тонула тогда в слезах. У него осталась одна старая мать Ерга, которая больше других горевала о его смерти и очень ждала внука, но Сирин потеряла ребенка, когда была уже на сносях. С тех самых пор в знахари шли почему-то только одиночки, а главного целителя больше не назначали.       В общем, зная все это, Лада боялась ляпнуть что-то не то в присутствии Сирин или случайно затронуть тему, которую затрагивать строго запрещено. Или посмотреть на ее живот как-то косо. Или упомянуть Авдия в разговоре. Лучше сразу провалиться сквозь землю.       Она не видела перед собой нелюдимую целительницу, образ которой Сирин так старательно поддерживала, только несчастную одинокую женщину, и все же такая маниакальная выходка могла подпортить ее репутацию. Ради кого она так рискует? Есений — вряд ли, совершенно невзрачный паренек с мерзкими усиками, уж Авдий явно был куда симпатичнее. Скорее, на Купаву, беловолосую и краснощекую, можно было положить глаз. А Могута... нет, это уже вообще как-то нездорово звучит. Если бы Лада сама была матерью, то, возможно, разгадала бы этот томный взгляд, полный тоски, но пока эта ее мечта так и оставалась мечтой.       — Ты что-то хотела?       Только сейчас она поняла, что, утонув в раздумьях, слишком долго и пристально смотрела Сирин прямо в лицо. Ум ее начал усиленно работать.       — Да, — нашлась она, обрадовавшись собственной смекалке. — Волот сильно храпит.       Сирин наконец сделала несколько шагов от забора, и теперь их разговор по взаимному молчаливому согласию выглядел как обычная случайная встреча двух знакомых. Ее пальцы перебирали быструю дробь по ремешку сумки, выдавая внутреннее волнение.       — Так дай ему в нос, — ответила она, но, увидев перед собой круглые удивленные глаза, недовольно цокнула языком. — Капли из масла зверобоя, через неделю пройдет.       — Спасибо, — бросила Лада и быстро развернулась на пятках. Мешок пришлось волочить по земле, чтобы Сирин еще что-нибудь не ляпнула вслед.       Вечерело. Уже битый час Волот торопливо очищал канаву для отвода воды во дворе резкими и смазанными движениями. На деревню надвигались синие тучи, а до дождя еще нужно было успеть много всего сделать. Несмотря на то, что выглядел он уставшим и сердитым, работа ему невероятно шла. Каждый мускул будто жил своей жизнью под блестящей от пота кожей, на животе от напряжения мелькали тени ребер и мышц. Изнурительный труд добавлял ему благородства и позволял поддерживать форму. Кроме того, по мнению Лады, это занятие было куда полезнее, чем мутузить «грушу» для битья или пялиться в свитки.       То, что про Волота не знала ни одна живая душа, кроме Лады, — когда-то он очень любил рисовать. Однако, к ее досаде, он никогда не показывал свои рисунки и не брал в руки писало. Она старалась не настаивать — рисовать его научила мама, вдруг теперь это дело навевает на него печальные воспоминания из детства, или что-то в этом роде? К чему бередить старые душевные раны?       Когда она ступила во двор, тотчас небрежно бросила муку у порога и, миновав огород с завидной шустростью, приблизилась к Волоту настолько, насколько это было возможно, чтобы он не задел ее лопатой. По ее напряженному выражению лица было заметно, как она лопается от переполняющих ее чувств. Хотелось и расцеловать его, и выпытать подробности, и немного отругать за то, что действовал у нее за спиной. Язык не слушался, сердцебиение ускорило темп.       — Так, значит, это ты, — твердо сказала Лада и задрала подол до колен, чтобы не испачкаться в земле. Волот поднял на нее быстрый тяжелый взгляд, как на какое-то надоедливое насекомое, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.       — Давай поточнее, но покороче, — отозвался он и нервно повел плечом. — Я занят, если ты не заметила.       Он совсем не спал этой ночью, и теперь у него трещала голова, а дел по дому было — завались. Лада то и дело просыпалась, хныкала или тревожно бормотала во сне, и его охватил страх, почти панический страх того, что она больше никогда не сможет спать спокойно, что ее так и будут преследовать навязчивые мысли, а в итоге она вообще сойдет с ума.       — Ганну поместили в приют для золотых детишек, — сказала она, пытаясь поймать рассеянный взгляд напротив. — Твоих рук дело?       — Моих.       Ей показалось странным, что вчера его речи звучали по-другому, и даже голос был совсем другой, не такой чужой и резкий. Может, нарочно говорил то, что она хотела услышать?         — А как же слова о том, что Ганне будет лучше с родителями? Пустой звук, выходит?         Волот выгреб из канавы целую охапку ила с листьями и смерил Ладу холодным взглядом. Ганне, может, и будет лучше, а вот она так и будет сопли на кулак наматывать до самой старости. Его раздражало ее недоумение. Раздражало, что она слепа и совсем не понимает, ради кого он все это делает. Разумеется, не ради Ганны — плевать он на нее хотел и на всех остальных тоже, тем более если на кону стоит спокойствие Лады. Но он не собирался об этом всем кричать, не собирался чваниться, а хотел, чтобы до нее как-нибудь само дошло.       — Слушай, тебя, кажется, беспокоило будущее Ганны, теперь она в месте, где ей обеспечат лучшее будущее. Что опять не так?       Чувство жалости больно укололо ее, как бы она ни старалась его от себя отогнать. Получается, в конечном итоге Софья осталась совсем одна наедине со зверем. Это было неизбежно — рано или поздно сестры вышли бы замуж и покинули ее. Правда, если Ратмир теперь под надзором целителей, ему придется сдерживать свою жестокость, чтобы доказать здравомыслие и вернуть Ганну. А душа у Лады все равно была не на месте.       — Что же теперь будет с матушкой? — тихо задала вопрос она, скорее, самой себе, но Волот услышал.         — Иногда приходится нести ответственность за свой выбор, — ответил он, задумчиво глядя в землю. Повисла тишина.       «Это он про выбор мужчины? — задумалась Лада. — Намекает на то, что в беде Софьи никто не виноват, кроме нее самой? Как-то несправедливо обвинять ее во всех грехах. Не знаю, был ли вообще у мамы выбор. Волот-то не женщина и никогда этого не поймет. А что бы я сделала на ее месте? Да нет, я бы никогда не оказалась на ее месте, потому что не вышла бы замуж за такого, как Ратмир. И все же... Если бы мой муж оказался подонком, что бы я сделала первым делом? Очевидно, собрала бы детей и дала деру. Да, отправилась бы вместе с ними куда глаза глядят, лишь бы мои дети были в безопасности. Значит, выбор все-таки был? От этого почему-то не легче, а наоборот, еще грустнее».       Когда Софья только вышла замуж, она ничего не умела, кроме как шить да готовить, но жизнь со скотоводом оставила свой отпечаток и на ней, и на ее дочерях, и отпечаток этот — одно из немногого хорошего, чем одарила их семья, поэтому они в любом случае не пропали и не померли бы с голоду с приобретенными умениями. Даже без Ратмира. И Ладу вдруг охватили злость, негодование, такая сильная обида за упущенные годы, что ее даже затошнило. Был же выбор, был всегда, да, с маленькими детьми по лесу далеко не убежишь, но и она, и ее сестры уже давно не маленькие, и теперь в ее голове Софье вообще не было никаких оправданий.       Заметив, как Лада изменилась в лице, Волот немного смягчился.       — Я тебя расстроил? — спросил он, наклонившись к ней.       В сероватой полутьме колыхнулась тонкая голубая ткань льняного платочка. Лада вдруг подошла к Волоту вплотную, больше не страшась грязи, и медленно, с какой-то особенной нежностью коснулась влажного лица. Не оставила без внимания ни подбородок, ни изгиб бровей, ни чуть приоткрытые губы, ни веки, из-под которых пристально наблюдали за ней серо-голубые глаза. Как бы ни старалась она избежать встречи взглядов, встреча эта все равно произошла, и они оба замерли на несколько мгновений, едва дыша.       — Я рада, что сделала правильный выбор, — сказала она и убрала платок в карман. Волот тепло улыбнулся. Ему больше ничего не приносило столько счастья, сколько выражение радости на ее лице, лишь бы она была довольна, беспечна, весела и не забивала ничем голову. С неба стал накрапывать мелкий дождь, но идеальный момент для поцелуя уже возник, так что Ладу было не остановить. Она потянулась к Волоту, разомкнув губы, как вдруг он резко отстранился.       — Не стоит, — сказал он и воткнул лопату в землю. — Я весь в грязи. И еще не брился.       Она фыркнула и упрямо прильнула к его губам, как настоящая счастливая собственница. Как будто ее могут остановить такие мелочи, если она хочет целоваться...       — Спасибо тебе, — тихо произнесла она, прервав поцелуй, но Волот с пылом, в тысячу раз превышающим ее собственный, обрушился на ее губы, не желая так быстро отпускать. От него приятно пахло речной водой и свежей землей, как солнечным утром в лесу после дождя. И можно было бесконечно вот так стоять под изморосью и целоваться, если бы не одно важное обстоятельство...       — Ох, я же муку принесла! Совсем забыла! — спохватилась Лада. — Пойду приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое!       Она засеменила к дому, сопровождаемая чувственным, почти хищным взглядом. Как будто кот, играясь с добычей, выпустил мышь погулять, чтобы потом наброситься на нее с новыми силами. Волот стоял, сложив руки на черенке, и следил за ней с неподдельным восхищением, почти ребяческой любовью. Чтобы оставить после себя яркое впечатление, Лада кокетливо поправила волосы и вильнула бедрами, чем вызвала тихий смешок из его уст.       И, казалось бы, жизнь удалась, если бы не глупые обиды Ганны. Но Лада решила над этим пока не ломать голову. Она обязательно разберется с сестрой, попросит о повторной встрече, если понадобится, вымолит прощение любой ценой. Да, она точно что-то придумает. Просто как-нибудь потом.