Part II.

      Pov Elizaveta Volkova.       2024 год.       Сентябрь.       Три месяца спустя.       Свет софитов слепит. Студия гудит, как улей — все смеются, перебивают друг друга, визжат, проверяя звук в микрофонах. Шум живой, плотный, но где-то на краю. Я сижу в гримёрке, перед зеркалом. Визажист дорисовывает стрелку, а я пытаюсь не моргать.       Передо мной лежит список участников сегодняшней съёмки «Мафии» у Димы Масленникова. Проглядываю глазами: Даник, Егорик, Яна, Гуф, Филипп Бедросович, Сода Лав, Юля Гаврилина.       А сама всё время смотрю на телефон. Как будто он сейчас заговорит со мной. Как будто кто-то внутри него дышит в такт со мной. Телефон вибрирует. Я хватаю его сразу.       Г: Выжила?       Вы: Физически — да. Психически — под вопросом.       Вы: Сижу между Гуфом и Яной.       Г: Если Гуф мафия — убегай.       Я улыбаюсь. Прячусь в этом сообщении, как в объятии.       Вы: Ты как будто играл тут раньше?       Г: Нет. Просто я — мафия по жизни. И знаю Лешу.       Съёмка начинается. Камеры уже пишут, свет включён, все на своих местах. Дима разогревает зал, шутит, раздаёт роли. Карты уже в руках.       Я сижу рядом с Гуфом. Вижу, как кто-то украдкой смотрит на меня. Я смеюсь, отвечаю, киваю, держу контакт. Но в голове — расфокус. Всё словно в дымке. Потому что мысленно я совсем не здесь.       Мысленно — я рядом с ним. С тем, кто далеко. Но, как ни странно, сегодня ближе всех. На перерыве — снова вибрация. Смотрю в экран.       Г: Скучаю.       Я кладу телефон на стол. Закрываю глаза. Медленно вдыхаю. Выдыхаю. Пальцы дрожат.       Вы: Скоро всё.       Вы: И потом — тишина.       Вы: Твоя машина. Моя голова на твоём плече.       Он отвечает почти сразу.       Г: Как закончу запись — лечу к тебе.

***

      Съёмка заканчивается позже, чем планировалось. Свет режет глаза. Все уже немного устали, но на площадке по-прежнему оживлённо — кто-то обсуждает свои роли, кто-то смеётся над смешными моментами, кто-то снимает сторис. А я молчу. Молчу и считаю минуты.       Мои вещи уже собраны. Платье перекинуто через руку, волосы — слегка растрёпанные, глаза усталые, но в них — блеск. Один взгляд в зеркало. Один вдох. И я почти бегу к выходу.       На улице уже стемнело. Тёплый воздух липнет к коже.       Но как только я выхожу из здания — слышу позади: — Лиз, подожди.       Я оборачиваюсь. Это Влад. Стоит в нескольких шагах, немного неловко переминаясь с ноги на ногу. Лицо серьёзное. Хочет поговорить.       — Нам надо… хотя бы сказать друг другу нормально, — его голос тихий, почти извиняющийся. — Я не хочу, чтобы мы…       Я останавливаюсь. На секунду. Не из вежливости — из рефлекса. Но уже в следующую секунду делаю шаг назад. Потом ещё. В сторону машины.       — Поздно, Влад, — говорю спокойно, почти шёпотом, не глядя ему в глаза. — У меня всё уже сказано. Слишком много воды утекло.       Он делает шаг ближе — слишком близко, как будто хочет вырвать у меня хоть полуслово, хоть реакцию. Но я тут же отвожу взгляд, чуть поворачиваю голову в сторону, будто физически не могу выдержать его присутствие. Всё, что между нами было — закончилось. И даже память о нём — больше не тёплая. А мутная, тяжёлая.       — У меня есть парень, которого я люблю, — выдыхаю я, ровно, но твёрдо. — Так что, будь добр, держись от меня подальше.       Я не жду ответа. Просто разворачиваюсь и иду вперёд, ускоряя шаг, когда в темноте парковки вижу знакомый силуэт — чёрный гелик, как всегда с подсветкой фар и уже приоткрытой дверцей.       Мои каблуки тихо цокают по асфальту. Всё внутри напряжено до предела — ладони вспотели, горло немного сжалось. Хочется просто добежать до этой машины и больше не слышать ни одного «подожди».       Жора выходит из машины, не говоря ни слова. Как будто знал. Как будто чувствовал. Он смотрит на меня спокойно, в его взгляде — никакой ревности, только молчаливое: ты в безопасности.       Он открывает дверцу пассажирского сиденья и чуть отходит в сторону, пропуская меня внутрь. Я почти влетаю в салон, захлопываю дверь. Сердце стучит в груди, как сумасшедшее. Горячо, глухо. Скулы сводит от сдержанных эмоций.       Жора садится на водительское. В салоне темно, только приборная панель светится мягким синим. Запах — его парфюм, терпкий, немного древесный, вперемешку с кожей салона и чем-то очень его. Домашним. Он не заводит машину сразу.       — Что он хотел? — спрашивает тихо, почти не поворачивая головы. Смотрит прямо перед собой. В одну точку.       Я вздыхаю, нервно, разомкнув руки, сжимаю и разжимаю пальцы.       — Не знаю, — пожимаю плечами, пытаясь найти в себе спокойствие. — Хотел поговорить. А я не хотела.       Я бросаю взгляд в окно. Влад всё ещё стоит там, в свете уличного фонаря. Один. Чужой.       Жора чуть качает головой, как будто соглашается с какими-то своими мыслями. Его правая рука тянется ко мне, находит мою. Пальцы сильные, тёплые, живые. Он тянет меня ближе. Медленно. Без резких движений.       Я не сопротивляюсь. Я сама — уже на полпути.       Он целует меня — крепко, будто точка в разговоре. Не агрессивно, не демонстративно. А как будто хочет вытянуть из меня весь осадок, весь холод, всю эту вечернюю драму.       Я тону в этом поцелуе. Руки сами находят его плечи, привычно скользят к затылку. Тело расслабляется в его прикосновениях. Мозг замолкает.       Когда мы отрываемся друг от друга, я молча смотрю на него пару секунд — будто запоминаю. А потом просто обнимаю его, как-то по-детски. Сжимаюсь рядом, укладываясь в его объятиях, уткнувшись носом в шею. Вдыхаю его запах — тот самый, который пахнет моим местом.       — Поехали домой, — тихо говорю я, не открывая глаз.       Жора кивает вновь целует меня на этот раз в лоб и запускает двигатель. Музыка включается тихо. Гелик трогается. А я, уставшая, наконец, чувствую: всё правильно. Я — на своём месте.       Машина мягко катит по ночным улицам, город за окнами расплывается в огнях — фонари, витрины, редкие фары встречных машин. Капли только начавшегося дождя скользят по стёклам, превращая реальность за окном в акварель. Город будто замирает, прячась под прозрачным покрывалом.       Я сижу, прижавшись к Жоре плечом, головой чуть опираюсь ему в плечо, позволяя себе просто быть рядом. Его пальцы — тёплые, крепкие — переплетаются с моими.       Большой палец медленно, лениво водит по моей ладони, будто рисует на коже какие-то невидимые линии. В этом движении — столько нежности, будто каждое касание проговаривает: я здесь, я с тобой, и мне хорошо.       Я поднимаю глаза на него. Он сосредоточен на дороге, но в лице — покой. Уверенность. И знакомая полуулыбка в уголках губ.       — Голоден? — спрашиваю, мягко, почти шёпотом.       Он криво ухмыляется, не поворачивая головы, но я всё равно вижу его ямочки. Эти чёртовы ямочки, которые каждый раз заставляют меня ловить дыхание.       — Если скажу «да», ты начнёшь суетиться, — отвечает спокойно, но с усмешкой, которую невозможно не услышать.       — Я не суечусь, — фыркаю, чуть хмурясь. Но внутри уже автоматически прокручиваю в голове, что у меня в холодильнике. Яйца, немного курицы, авокадо, сыр… Может, сделаю пасту? Или омлет? Что-то быстрое, тёплое, уютное — как мы сейчас.       — Ты суетишься, — говорит он, едва поворачивая ко мне голову. Его взгляд скользит по мне с нежной насмешкой. — Но мне это нравится. Знаешь?       — Я просто люблю, когда ты сыт, — бурчу в ответ, уткнувшись носом в его плечо.       Он смеётся. Низко, глухо, приятно. И этот смех будто ещё одна тёплая ткань, которой хочется накрыться с головой. Звук разливается по салону, словно мы с ним внутри отдельного мира, где есть только дорога, дождь, ночной город и мы. Он сжимает мою ладонь чуть крепче.       — Тогда сегодня я буду очень голоден, — говорит он, и я чувствую, как в груди становится тепло до дрожи.       Мы едем молча ещё пару минут, пока машина не останавливается у моего подъезда. Дождь усиливается, когда мы выскакиваем из машины — крупные, тяжёлые капли хлещут по плечам, заставляют нас пригибаться и смеяться. Жора прикрывает меня собой, одной рукой прижимая к боку, другой — нащупывая ключи в кармане моей куртки.       — Давай быстрее, — дёргаю его за рукав, когда он слишком медленно копается.       — Терпение, малышка, — ворчит он, но в голосе смех.       Наконец, дверь подъезда поддаётся, и мы вваливаемся внутрь, мокрые, слегка запыхавшиеся. Лифт, как раз на первом этаже.       Заходим. Двери закрываются с глухим стуком. Пространство становится тесным, слишком тесным — зеркальные стены отражают нас бесконечно: его мокрые волосы, мои растрёпанные пряди, его руки, которые уже тянутся ко мне.       — Ты вся мокрая, — говорит он, но голос уже не такой ровный, как в машине.       — Спасибо, Капитан очевидность, — отвечаю, но не отстраняюсь, когда его пальцы скользят по моей шее, отодвигая мокрые волосы. Лифт дёргается, начинает медленно ползти вверх. А он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание — тёплое, чуть учащённое — на своей коже.       Его губы находят мои — влажные, чуть холодные от дождя, но сразу же согревающиеся в поцелуе. Руки скользят под мокрую куртку, прижимают меня к себе так, что спина упирается в зеркало. Лифт скрипит, качает нас, но мне уже всё равно.       — Малыш… — пытаюсь пробормотать между поцелуями, — кто-то может войти.       — Знаю, — он отрывается на секунду, его глаза блестят в тусклом свете лампы. — Но мне нравится рисковать.       Двери лифта с лязгом открываются где-то на моем этаже. Мы разлетаемся в стороны, как провинившиеся школьники, но его пальцы всё ещё цепляются за мои — крепко, будто боясь, что я испарюсь.       Моя квартира встречает нас тишиной и слабым запахом лаванды — я забыла закрыть флакон с маслом у кровати. Жора скидывает куртку на спинку стула, а я уже иду к кухне, сбрасывая каблуки по пути.       — Малышка, — он догоняет меня, обхватывает за талию сзади, прижимает к себе. — Ты точно не хочешь просто заказать еду?       — Нееет, — тяну, выкручиваясь из его рук и открывая холодильник. — Сегодня я готовлю.       Он вздыхает, но в его глазах — та самая смесь покорности и обречённости, которую я обожаю.       — Тогда я помогаю. — говорит он.       — Ты? — приподнимаю бровь.       — Да я! — он хватает со стола яблоко, откусывает. — Я умею резать.       — Острые предметы — только под моим присмотром, — смеюсь я.       Он корчит рожицу, но послушно берёт нож и начинает шинковать огурцы для салата, а я ставлю воду на пасту. Кухня постепенно наполняется звуками — лёгкий стук ножа, бульканье кипятка, наш смех, когда он специально режет криво, чтобы я вздохнула и перехватила у него нож.       — Вот видишь, — говорю, поправляя его «шедевр». — Ты же можешь, если захочешь.       — Я могу многое, если ты рядом, — он целует меня в висок, и его губы чуть липнут от яблочного сока. Я отталкиваю его плечом, но сердце ёкает.       Ужин получается простым — паста с соусом и легкий салатик. Мы садимся на диван. Жора берёт тарелку, устраивается так, чтобы я могла пристроиться рядом, и включает какой-то фильм, про который я уже забыла через пять минут.       Мои ноги лежат у него на коленях, его пальцы время от времени рисуют круги на моей лодыжке. Я ем медленно, украдкой наблюдая за ним — за тем, как он жуёт, как морщит нос, если еда слишком горячая, как его глаза сужаются, когда на экране происходит что-то напряжённое.       — Что? — он замечает мой взгляд. Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя, как по спине пробегает горячая волна.       — Ничего, — говорю, но голос звучит хриплее, чем хотелось бы.       Он ставит тарелку на стол, не отрывая от меня глаз. Его пальцы сжимают мою лодыжку чуть крепче, большой палец скользит выше, по икре, подол платья задирается сам собой.       — Ты врешь, — он наклоняется ближе, и в его голосе появляется та самая хрипотца, от которой у меня сводит живот.       Я не отвечаю. Просто провожу пальцами по его предплечью, чувствуя под кожей напрягшиеся мышцы. Он вдруг резко дергает меня за ногу, я соскальзываю к нему на колени, тарелка едва не падает.       — Жора! — вскрикиваю я, но он уже прижимает меня к себе, одна рука — в моих волосах, другая — под коленкой, задирая платье выше. Пока я недовольно ставлю на стол свою тарелку.       — Ты пялилась на меня, как голодная кошка, — он целует мое плечо, зубы чуть царапают кожу. — Думала, я не замечу?       Я хочу что-то ответить, но его ладонь скользит под белье, пальцы впиваются в плоть бедра, и слова застревают в горле. Он знает, как меня взять — грубо, без церемоний, но так, что каждая клеточка тела кричит от желания.       — Лифта было мало, так ведь? — он дышит мне в шею, губы обжигающе горячие.       Я хватаю его за волосы, притягиваю к себе, наш поцелуй. Он рычит мне в рот, руки рвут ткань, я чувствую, как лямка лифчика соскальзывает с плеча.       — Здесь или в комнате? — он отрывается на секунду, глаза черные, почти без зрачков.       - Ты слишком много болтаешь, - говорю я и просто сбрасываю его на спину, платье застревает где-то на уровне бедер, но мне уже все равно. Его руки мгновенно находят мой зад, сжимают, раздвигая, я чувствую сквозь ткань его шорт, как он готов.       — Ты сама начала это, — он приподнимается, переворачивает меня под себя, и в следующую секунду его зубы впиваются в сосок через тонкую ткань бюстгальтера. Я выгибаюсь, ногти впиваются ему в спину.       Он не торопится. Рука снова под юбкой, пальцы резко рвут моя трусики, я чувствую, как ткань рвется.       — Эй, это было… — начинаю я, но он уже входит в меня двумя пальцами, глубоко, без предупреждения.       — Было что? — он усмехается, наблюдая, как мое лицо искажается. - Куплю тебе новое.       Я задыхаюсь, бедра сами двигаются навстречу. Он знает — знает, как я люблю.       — Жора… — мое дыхание срывается, когда он добавляет третий палец, растягивая.       — Скажи, — он прижимается губами к уху, голос низкий, хриплый. — Скажи, чего ты хочешь.       — Тебя. - Я сжимаю его пальцы внутри, чувствуя, как все тело дрожит.       Он вынимает пальцы, я слышу, как расстегивается ширинка. В следующее мгновение он входит в меня резко, до конца, одним движением. Я вскрикиваю, ногти впиваются в его плечи.       — Вот так? — он рычит, хватая меня за бедра, таз бьется о мой так, что диван скрипит.       Я не могу ответить — только стоны, прерывистые, громкие. Он наклоняется, прикусывает сосок, и волна удовольствия бьет так, что я чуть не кричу. Он цепляет меня за шею, притягивает к поцелую, наш пот смешивается, дыхание сбивается.       Я чувствую, как нарастает что-то горячее, плотное, он ускоряется, одна рука — у меня между ног, пальцы крутят клитор с такой силой, что я взвизгиваю. Тело сводит судорогой, я вцепляюсь в него, крича в его плечо. Он кончает почти сразу же, глубоко, с низким стоном, впиваясь зубами мне в шею.       Мы лежим, дышим, потные, разгоряченные. Он тяжело опускается на меня, и я чувствую, как его сердце колотится так же бешено, как мое.       — Паста остыла, — бормочет он через минуту, и я хрипло смеюсь.       — Зато не зря я рвала тебя глазами, да? — Он приподнимается, смотрит на меня с тем же хищным блеском.       — Это только первое блюдо, малышка. Ты забыла про десерт, - усмехается он.       И я чувствую, как его рука снова скользит вниз… Я хватаю его за запястье, но он лишь усмехается — его пальцы уже там, где нужно, снова влажные, настойчивые.       — Ты же не думала, что я закончил? — его голос звучит как медленный, густой шоколад, обволакивающий, сладкий, но с горчинкой.       Он переворачивает меня на живот, грубо приподнимает бедра, и я чувствую, как его ладонь шлепает по моей плоти — один раз, резко, до жгучего тепла.       — Так лучше? — он пригибает меня к дивану, и в следующее мгновение целует мою спину, начав проводит дорожку поцелуев к плечам, пока его пальцы массируют мой клитор, а после заходят в меня. Я вцепляюсь в подушку, но Жора хватает мои руки, заводит за спину, прижимает своим весом.       — Я хочу слышать тебя, - Его голос — низкий, хриплый, пропитанный желанием — обжигает мою кожу, заставляя мурашки пробежать по спине. Губы скользят по шее, горячее дыхание смешивается с моим, а пальцы, упрямые и требовательные, впиваются в тело глубже, будто хотят достать до самой души.       Я не могу сдержаться — спина выгибается дугой, губы сами размыкаются в стоне, который тут же перерастает в прерывистый крик. Он ловит его своим ртом, заглушая поцелуем, но это не помогает — звук прорывается сквозь сцепленные губы, дрожащий, беспомощный.       — Ты… не даешь мне опомниться… — вырывается у меня шёпотом, но он уже подхватывает меня в сильные руки, переворачивает, усаживает сверху.       Мгновение — и я чувствую его снова. Твёрдого, горячего, будто и не было предыдущего раза. Мои бёдра дрожат, когда я медленно опускаюсь на него, принимая каждый сантиметр, каждое движение, растягиваясь вокруг него с почти болезненной нежностью.       — Медленно… так медленно… — он шипит сквозь зубы, его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя следы, которые завтра станут синяками. Но сейчас это не важно — важно только его тело подо мной, его руки, направляющие мой ритм, его взгляд, тёмный, голодный, прикованный ко мне.       Я наклоняюсь, цепляюсь за его губы, кусаю — и он отвечает тем же. Наш поцелуй больше не ласка, а борьба: зубы, язык, прерывистое дыхание, смешанное со стоном.       — Кончай. - Его рука в моих волосах, резкий рывок — и я откидываю голову назад, обнажая горло.       Губы скользят по коже, а затем — острые зубы, которые впиваются в нежную плоть. Боль, сладкая и резкая, пронзает меня, и этого достаточно — тело содрогается в оргазме, волны удовольствия накатывают одна за другой, а он входит в меня ещё глубже, до самого предела, пока низкое рычание в его груди не сливается с моим прерывистым, сбивчивым дыханием.              Мы падаем на диван, липкие, запыхавшиеся.       — Паста точно остыла, — хрипло смеюсь я.       — Зато ты — нет, — он проводит рукой по моей спине, и я вздрагиваю.       Где-то за окном все еще стучит дождь. А у нас — только этот диван, наша кожа и ненасытность, которая, кажется, никогда не закончится.

***

      Мы лежим в кровати, сплетенные, как корни старого дерева — так тесно, что трудно понять, где заканчивается его тело и начинается мое. Его рука медленно скользит по моей спине, пальцы оставляют за собой следы из мурашек, будто рисуют невидимые узоры, известные только нам двоим. Я прижалась щекой к его груди, и сквозь тонкую ткань его футболки слышу ровный, убаюкивающий стук сердца — устойчивый, как прибой, как обещание: я здесь, я твой.       — Ты уже спишь? - Мой шёпот едва разрывает тишину комнаты, окутанную мягким мраком ночи. Я слегка приподнимаюсь, опираясь на локоть, чтобы разглядеть его лицо в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щель в шторах.       Он приоткрывает один глаз, потом второй, и губы растягиваются в той самой улыбке. Ленивой, довольной, чуть хищной. Такой, от которой у меня до сих пор ёкает где-то под рёбрами, даже после всех этих месяцев.       — Нет. Просто думал. - Голос у него низкий, чуть хрипловатый от почти сна, и звук его разливается по моей коже тёплыми волнами.       — О чём? - Я провожу пальцем по его ключице, ощущая подушечкой мелкие шероховатости, следы давно заживших царапин — карта его жизни, которую я уже успела изучить наизусть.       — О том, как ты сегодня в лифте пыталась делать вид, что не хочешь меня. - Хитро говорит он со смешком.       Я фыркаю и бью его легонько по плечу, но тут же прижимаю ладонь к его тёплой коже, будто извиняясь за удар.       — Я не пыталась, я просто… - Начинаю я, но Жора цокает.       — Просто краснела, когда я прижимал тебя к зеркалу? — он перебивает меня, и в его глазах вспыхивает знакомый огонёк. — И губы кусала. И дышала так, будто бежала марафон.       — Закрой рот… — бормочу я, но сама чувствую, как по щекам растекается предательское тепло.       Он смеётся — звук густой, бархатистый, будто тёплый мёд, разлитый прямо по моей коже. Этот смех заставляет меня улыбнуться в темноте, спрятать лицо в его шее, вдохнуть знакомый запах — мыло, что-то древесное, и ещё что-то… просто он.       Его грудь слегка вздымается под моей щекой, а пальцы медленно, почти лениво, перебирают мои волосы, распутывая невидимые узлы. Каждое движение — неторопливое, обдуманное, будто он запоминает текстуру каждой пряди.       — Ты знаешь, что я люблю тебя? - серьезно спрашивает он.       Его голос звучит неожиданно тихо, чуть хрипло, будто эти слова прошли через сотни мыслей, прежде чем сорваться с губ. В нём нет привычной уверенности — только что-то тёплое, уязвимое, почти мальчишеское. Как будто он впервые говорит это вслух, боясь, что я рассмеюсь или не поверю.       Я замираю. Сердце делает странный толчок — не резкий, а мягкий, будто кто-то осторожно надавил пальцем где-то под рёбрами, и теперь там разливается тепло. Оно поднимается выше, к горлу, к вискам, к уголкам губ, которые сами собой тянутся вверх.       Медленно приподнимаюсь на локте, чтобы разглядеть его лицо в полумраке. Уличный фонарь за окном отбрасывает на стену полоски света, и они скользят по его скулам, подчёркивая знакомые черты — тёмные брови, чуть грубоватый нос, губы, которые сейчас слегка приоткрыты, будто он ждёт моего ответа.       — Знаю, — говорю я, и мой голос звучит тише шёпота. — Но скажи ещё раз.       Он смотрит на меня — не мигая, серьёзно, будто пытается прочитать что-то между строк. Потом его лицо смягчается, и он тянется ко мне.       — Люблю. - говорит Жора и целует меня в лоб — нежно, как будто ставит печать. Потом — на кончик носа, и я фыркаю, потому что это смешно и мило одновременно. А потом его губы находят мои, и поцелуй получается медленным, сладким, без спешки. Как будто у нас впереди целая вечность, и торопиться некуда.       Я чувствую, как его рука скользит по моей спине, прижимает меня ближе, и наше дыхание синхронизируется — глубокое, ровное. Его запах — тёплый, знакомый, с лёгкими нотами парфюма и чего-то своего, домашнего — заполняет всё пространство вокруг.       — Я тоже, — шепчу я ему в губы, и он обнимает меня ещё крепче, будто боится, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на секунду.       — Спи, — говорит он, и его пальцы осторожно проводят по моей щеке, собирая прядь волос и убирая её за ухо.       Я прикрываю глаза, но тут же открываю их снова.       — Поцелуй меня еще раз, на ночь, - улыбаюсь я.       Мои слова растворяются в полумраке комнаты, становясь частью тишины, что окутала нас, как мягкое покрывало. Жора улыбается — не той своей хищной ухмылкой, а чем-то мягким, тёплым, что видно только здесь, в этой тишине, когда мы одни.       Он медленно наклоняется, и его губы касаются моих — сначала едва, почти невесомо, будто пробуя на вкус. Потом глубже, увереннее, но всё так же неспешно, словно этот поцелуй — ритуал, священный и важный. Его пальцы запутываются в моих волосах, слегка потягивая их у корней, и по спине пробегают мурашки.       Я чувствую, как его дыхание смешивается с моим, как наши сердца бьются в унисон — чуть учащённо, но ровно. Его рука скользит по моей спине, останавливается на талии, прижимая меня ближе, и я тону в этом тепле, в этом ощущении полной безопасности.       Когда мы наконец разрываем поцелуй, он не отдаляется, а касается лбом моего, закрывая глаза.       — Спокойной ночи, — шепчет он, и в его голосе столько нежности, что у меня снова перехватывает дыхание.       — Спокойной, — отвечаю я, чувствуя, как веки становятся тяжелыми.       Его рука остаётся на моей талии, пальцы рисуют ленивые круги на коже, убаюкивая. За окном шумит дождь, но здесь, под одеялом, под его защитой, я чувствую себя так, будто мы в своём собственном маленьком мире — где нет ничего, кроме этого момента, кроме нас двоих.       Я закрываю глаза и растворяюсь в этом чувстве, зная, что утро начнётся так же — с его поцелуя.

***

      Я просыпаюсь от тихих звуков, доносящихся из гостиной — будто кто-то двигает что-то по столу, едва слышно стучит посудой. Моргаю, прислушиваюсь. Комната залита мягким утренним светом, серо-золотым, как пленка на старом фото. Постель тёплая, пахнет Жорой. Его самого рядом нет.       Я медленно вылезаю из-под одеяла, накидываю футболку Жоры и, босиком ступая по прохладному полу, выхожу из спальни.       С каждым шагом запах становится ярче — кофе, ваниль, что-то сливочное, будто утро решило устроить себе праздник.       Прохожу мимо зеркала в прихожей, не глядя, и приоткрываю дверь в гостиную. Останавливаюсь.       В центре комнаты — огромная лабуба. Нет, не просто большая — она огромная, выше меня ростом, и вся из нежно-розовых цветов. Пионы, розы, гортензии, какие-то полевые, с мелкими лепестками — она словно дышит ароматом, заполняя собой всё пространство. Это не букет — это маленькое розовое облако, выращенное на любви и безумии. Я стою, как вкопанная.       А на кухне Жора. Без футболки, в свободных тёмных шортах. Он стоит у плиты и жарит блинчики. Рядом — кофеварка, за ней — поднос с нарезанными фруктами, баночка варенья и свежие круассаны в корзинке.       Он поворачивается, замечает меня и улыбается — как будто я самое красивое, что он видел за всю свою жизнь.       — Доброе утро, — говорит он, тихо, но с тем особым оттенком в голосе, от которого я забываю, как дышать.       — Что… это… — я показываю рукой на цветочную гору.       Он смотрит туда, будто только что вспомнил, что устроил апокалипсис флористики.       — А, это. Просто… хотел, чтобы ты проснулась и почувствовала, как сильно тебя любят. — Он пожимает плечами, будто это мелочь. Как "купил хлеб".       — Это не букет. Это... монумент, — бормочу я, и чувствую, как щеки медленно заливает румянец.       — Ну, ты же у меня не просто девочка. Ты у меня праздник. — Он улыбается той самой своей улыбкой, от которой всё внутри скручивается в тёплый узел. — А у праздника должны быть цветы. И блины.       Он ставит тарелку на поднос, добавляет туда кофейную чашку и идёт ко мне. Останавливается прямо передо мной, смотрит сверху вниз с чуть прищуренным взглядом. Потом целует меня в висок.       — Садись, — шепчет. — Завтрак влюблённой королеве. - Я усаживаюсь на диван, почти не веря, что всё это реально. Цветы, запах, он — такой тёплый, домашний, любимый. - А потом у нас планы, — говорит Жора, протягивая мне блинчик, намазанный творожным сыром и клубникой.       — Какие ещё планы? — спрашиваю, всё ещё жуя.       Он наклоняется к моему уху, и его голос становится мягким, почти бархатным: — Сперва — ты доедаешь завтрак. Потом — мы весь день проводим вместе, я отменил все дела.       Я застыла с блинчиком в руке, не до конца веря в услышанное.       — Ты… отменил всё? — переспросила я, глядя на него снизу вверх.       Жора кивает, как будто речь идёт о самом обыденном решении, хотя я-то знаю, как плотно у него всегда забит график.       — Угу. Сегодня — только ты и я. Ни звонков, ни встреч, ни дел. Просто… день, в котором мы никому ничего не должны.       У меня перехватывает дыхание. Это — больше, чем цветы. Больше, чем завтрак. Это — время. Самое ценное, что можно дать. Особенно он, который всегда где-то между «важно» и «очень срочно».       Я доедаю блин, запивая кофе, и не отрываю от него взгляда. Жора между делом моет сковороду, что-то ставит в холодильник, двигается спокойно, будто никуда не торопится. Иногда поглядывает на меня — и каждый раз, когда наши взгляды встречаются, он улыбается. Вот так, просто, как будто в мире больше нет ничего важнее того, что я сейчас на его кухне в его футболке.       Когда я доедаю, он подходит и забирает поднос, ставит на стол. Потом садится рядом, обнимает меня за плечи, и я тут же прижимаюсь к нему щекой.       — Что мы будем делать? — спрашиваю, утыкаясь носом ему в шею.       — Хм… — он задумчиво гладит меня по спине. — Я думал, начать с ванны. Пенистой, с солью и всем вот этим… расслабляющим. Потом — плед, диван, фильмы. Можно выбрать самые дурацкие комедии. Потом прогулка. А вечером…       Он делает паузу, и я отстраняюсь, прищурившись: — А вечером?       — А вечером я отвезу тебя туда, где можно смотреть закат и пить вино. Без людей. Только ты, я и тишина.       — Это звучит подозрительно романтично.       — Ужасно подозрительно, — хмыкает он. — Я бы и предложение сделал, но не хочу торопить события. - Я фыркаю, бью его подушкой, которая оказывается под рукой, и он смеётся, обнимает крепче. — Шучу-шучу. Но день — наш. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как это — быть в покое. В безопасности. Любимой.       И от этих слов во мне что-то сдвигается. Я обнимаю его в ответ, зарываясь лицом в его плечо.       — Тогда веди, — шепчу я. — Я вся твоя.       Он поднимается, протягивает мне руку, и, когда я вкладываю в неё свою, сжимает её крепко — с той самой уверенностью, что никогда не отпустит.       — Начнём с ванны. — Его глаза блестят, и в голосе звучит та мягкая, почти невидимая радость человека, который точно знает: он счастлив.