1

      — Неужели собрание ещё не началось? — Вообще-то Александр планировал уточнить это у ждановской карманной собачонки ещё возле казённого ксерокса, но она убежала, как только завидела Воропаева в конце коридора.       В каморке он её, конечно, настиг — как всегда втёк в комнатушку плавно, на мягких лапах. Хозяин положения, главный акционер, Страх и Ужас Зималетто. Воротничок ядовито-розовой рубашки накрахмаленный, с острыми уголками, но взгляд и язык — куда острее. А уж яда у Александра Юрьевича хватит на весь этот блядский цирк под круглой крышей. — Вас ждём, — плюнула в его сторону Пушкарёва и продолжила заниматься своими делами. То бишь, метаться по кладовке раненым зверем — непривычное поведение для ио финансового директора, но она вообще в последнее время вела себя странно. Хамила практически в открытую, смотрела так, что от зрачка до зрачка бежала неоновая строка: «не подходи — убьёт», а ещё… Ещё она была хозяйкой компании, даже двух — непонятной Никамоды и Зималетто, что Воропаеву — кость поперёк горла, а Катерине Валерьевне — крупная, хоть и загибающаяся кормушка. Документы с подтверждением того, что девчонка умудрилась каким-то образом переписать фирму на себя, лежали в воропаевском дипломате и ждали своего часа — того самого собрания, которое всё никак не могло начаться.       Жданов со своим подпевалой где-то пропадал, но их персоны волновали Александра куда меньше пушкарёвской. — Как приятно, — улыбнувшись одними уголками рта, мужчина прошёл вглубь каморки, надеясь как обычно намекнуть Катерине, что он обо всём догадывается, что наказание неминуемо, что он её раскусил… Но для этого сначала следовало Катерину поймать, ибо она расхаживала из угла в угол, не замечая гостя. Металась от стола к стеллажу, взвинченная и суетливая, перебирала беспокойными пальцами какие-то бумажки, не вчитываясь толком ни в одну. Даже не изображала бурную деятельность, просто тратила калории в пустоту. — Что такое, невроз одолел? — Пристроив дипломат на табурет, присел на край стола Воропаев. Катерина глянула на него так, словно впервые увидела. — Нервничать у вас есть поводы, но не распыляйтесь раньше времени — там, в конференц-зале освещение и акустика куда более подходящие для вашего… выступления.       Пушкарёва продолжала молчать, глядя на него чудны́м, немного пьяным (не могла же всерьёз накинуть с утра? Хотя с её-то графиком и уровнем стресса… Александр не удивился бы, скатись Катерина в высокофункциональный алкоголизм!) взглядом. Когда она смущённо блеяла, не зная, как реагировать на его подначки, это было забавно. Когда начала показывать зубки и огрызаться — стало интереснее, но сейчас Воропаев в толк взять не мог: ч.т.о с ней? Неужели так боится предстоящего совета, пусть причины и были, но сколько раз она уже дурила акционеров фальшивой документацией? — Уверен, вы подготовили просто фантастический отчёт! Только у меня как всегда будут свои комментарии, вы же не против? — Он склонился к девушке ровно в тот момент, когда она в очередной раз метнулась мимо него. Задела его плечо своим, развернулась с диким видом, навевая предположение о том, что ей физически плохо — лихорадка, паническая атака, помутнение сознания. Приложить Александр мог только плотно набитый бумагами портфель к её башке, ладони остались при нём, хотя проверить температуру Катерины, конечно, стоило.       Учитывая, что глаза её подозрительно блестели, а щёки раскраснелись. Воротничок блузки был смят, словно за него тянули изо всех сил пальцами, но почему-то так и не расстегнули, хотя Александр посмотрел бы: под невообразимо неудачными одёжками явно угадывались аппетитные женские формы — большая грудь, тонкая талия, крутые бёдра, симпатичные стройные ножки в туфлях школьницы…       Но всё это Пушкарёва предпочитала прятать за мешковатыми блузками в обилии рюшек, кардиганами и юбками в пол. Та, что на ней сейчас, доходила до щиколоток и вызывала исключительно одно желание — сорвать и сжечь, сегодня Катерина явно переборщила с нафталиновым пуританством, пытаясь закрыться на все замки́ от… чего? Кого? — Рот. — Что? — Размышляя о мотивации местной диковинной птички, запертой Ждановым в душной клетке, Александр как-то пропустил рождение этого хриплого звука из её груди. — Рот, — повторила Катерина и, дотянувшись до ручки двери, заперла их: внутреннего замка́ в наличии не было, но дверь ждановская помощница зафиксировала тонкой пластиковой стяжкой, скрепив двумя концами ручку двери и перекладину пододвинутого вплотную к косяку массивного стеллажа. — Закрыть.       Мужчина хохотнул в голос, не без интереса наблюдая за дикой зверушкой. А вот и фокусы подъехали… — Катерина Валерьевна, по случаю сегодняшнего совета я вам даже прощу это! — Нет, вы только посмотрите: она пытается… командовать. В иной обстановке это выглядело бы даже эротично, местная атмосфера как-то не располагала — мрачно, пыльно, за стенкой готовится к провальному (воропаевскими стараниями) собранию Андрюша. — Понимаю, вы на грани. Ведь ещё несколько минут, и все ваши труды пойдут прахом благодаря мне!..       Рот ему закрыли мануально, ладонью, а затем вжали в стол как первокурсницу на пересдаче. Воропаев, веселясь, даже не заметил, в какой конкретно момент в него врезалось нечто наглое, непредсказуемое и горячее.       Пушкарёва и правда горела от лба до шеи, пламя словно жрало её изнутри, полыхая по краю ореховой радужки кольцом. Незадачливый цирковой тигр, больно вжимаясь задней поверхностью бёдер в край стола, задыхался, потому что его целовали — жадно, грубо и хаотично, вцепившись обеими руками в шею. Силы-то оттолкнуть девчонку у него были — и не смотрите на наследственную худобу, — а вот желания такого… пожалуй, не было. Из-за любопытства, из-за мазохизма, из-за тщательно скрываемого интереса к этой серой кардинальше.       В каждой шутке была доля правды, а в воропаевском «хочу», озвученном сестре, её концентрация зашкаливала: Александр Катерину хотел как добычу на охоте, как бутылку вина в коллекцию — за такую не грех и на аукционе побиться. Да и против Пушкарёвой как сотрудницы он ничего не имел, её болезненная верность была проблемой только относительно объекта этого чувства, то есть Жданова. А так Воропаев слукавил: существует. Верность существует, просто не по его честь, как существует и соблазн — сместить с постамента божка распутства, лжи и пьянства, став единственно важным идолом для патологически верной Катеньки.       Что продолжала поглощать его с голодной жадностью — запустила пальцы в волосы на затылке, вжалась всем телом, словно и не было полугода издёвок, подозрений, провокаций. Пугать и зажимать Пушкарёву было увлекательно, но переступать черту Александр не планировал просто потому, что понимал — не его. Не в него, не ему, не для Кошмара Зималетто цвела эта колючая, с ароматными масляными лепестками белая роза в безвкусной обёртке. Мог бы нагло сграбастать её руками, невзирая на возражения и царапины от шипов, да какое ж это удовольствие? Дешёвое, плоское — таким только Викторию одаривать, не испытывая ни грамма уважения.       А Катерину Александр зауважал ещё в июле, когда она в одиночку защитила Андрюшин бизнес-план, и, между прочим, Воропаев был вполне серьёзен, предлагая Жданову поменяться должностями с Пушкарёвой. Образ начальницы ей бы пошёл куда больше, ибо ума и властности Катерине было не занимать — первым она заманила Воропаева сюда, зная, что он последует за ней как наивный, туповатый хищник, купившийся на обманчивую расцветку лягушачьей шкурки. С помощью второго она застала его врасплох и завладела вниманием. Ощущениями, взглядом — всё перестроилось, переключилось на её волну, оставляя предвкушение грандиозного разоблачения где-то позади. — Это… всё, конечно, очень… — Сложно оставаться равнодушным, когда по тебе елозит гибкое, мягкое женское тело, а Воропаев даже не пытался. Не дурак же он отказываться от такого подгона, пусть и абсолютно внезапного. Хотя вопросы возникли. — Кате…рина, не пыта-…       Нижнюю губу прикусили зубы, язык тут же зализал место укуса, чтобы повторить процедуру. Венерина мухоловка у Пушкарёвой вместо рта — привлекательная, опасная ловушка, в которую не грех влипнуть, но не накануне финальной битвы добра со злом, не за пять минут до зрелищного распятия одной чересчур умной секретарши! — Так. — До боли сжав плечи под уродливой блузкой, отодвинул мужчина от себя взбесившуюся девчонку. Тяжело дышащую, растрёпанную и решительно настроенную. — Какого хера, Катенька?       Разумеется, такого, что предательски стои́т, натягивая ткань белья и брюк. И такого, что Пушкарёва положила на правила приличия, субординацию и сценарий: так запрыгивать она по всем канонам должна на любимого начальника, чтоб он сейчас кофе подавился… Не на Александра, внезапно и активно, со всеми признаками психоза на лице. То, что дела в компании пахнут дурно, Воропаев заметил (и заявлял, несмотря на равнодушие остальных акционеров, во весь голос) уже давно, но за всем этим, видимо, как-то пропустил съезд крыши у главного оппонента. Неучтённый фактор, спутавший карты и задавший совершенно иное настроение дню. И ночи, потому что спокойно уснуть сегодня Александр всё равно не планировал, а такими темпами… — Вы же хотели меня поиметь. — Всё, что Пушкарёва говорит, звучит как ёбаный бред. — Подозрения, компромат, шпионаж… Вперёд. Она говорит как всегда тихо, но в тесной каморке её слышно прекрасно, особенно с такого расстояния, на котором воропаевский член упирается ей в живот, а в её дыхании мужчина может различить нотки мяты и крови. Кажется, Катерина сама напоролась на свои железки, изодрав слизистую щёк, пока целовала его. Психопатка. — Вам что-то непонятно, Александр Юрьевич? — Её грудь дрожит, а ладошка танцует по его животу к ремню. Зрелище неожиданное, но глазам своим Воропаев верит, а вот в адекватности сомневается — что своей, что пушкарёвской. Шаблон трещит одновременно с тканью блузки: Катерина выдёргивает пуговицы из петель с решительностью камикадзе, сантиметр за сантиметром обнажая грудь — снежно-белую на контрасте с простым чёрным лифчиком. — Нет, это вам непонятно, — шипит он сквозь зубы, потому что сдерживаемое возбуждение невыносимо, рубашка прилипла к спине, а в висках стучит пульс. Безумие заразно, оказывается. — Игры кончились, Катя, я вас уничтожу в любом случае — предварительно поимев или… — А второй вариант меня не интересует. — Перебивает его Пушкарёва, окончательно расстегнув блузку. Не настолько Воропаев примитивен, чтобы его можно было отвлечь изображением сисек в 4D, но Катерина на его сложное устройство и богатый внутренний мир плюёт, подхватывая мужскую ладонь своей и прикладывая к груди. Приглашая. Разрешая. — Возьми.       Тут есть какой-то подвох, не может не быть. Слишком странно, слишком быстро, без каких-либо предпосылок — отыметь он её планировал морально, на собрании, а все их химические реакции до этого — просто игра, которая не надоедает. Основательно заняться Пушкарёвой Воропаев не собирался, по крайней мере, до этого дня. Во рту у Александра слишком сухо, а в штанах слишком тесно, чтобы подвохи и причины искать, но он пытается. — Что с тобой? — Он спрашивает, когда Катерина всё же звенит пряжкой его ремня. — Что? — Когда она стонет в поцелуй, потому что её талию до синяков сжимают его ладони. — Пушкарёва, ты не могла сойти с ума просто так, не твой жанр. — Колготки Воропаев просто рвёт, зацепив пальцами капрон, безумная Катерина не возражает.       Когда-то по пьяной лавочке, накрученный очередным неудачным походом в Зималетто, Александр задумался в качестве дерьмовой шутки: сможет ли Пушкарёва лечь под кого-то, если её любимый Андрюша прикажет? Клиент, поставщик, спонсор, вдруг компании понадобится скидка на ткани или коллаборация с селебрити, хватит ли Катенькиной верности шефу на это?.. — Останови меня. — Когда пальцы мнут её тело через ткань белья отдельно от воли хозяина. — Пушкарёва, слышишь? — В припухшие от поцелуев губы, когда она скулит и подаётся навстречу. — После такого только стреляться… — Катерина мотает головой упрямо, тычется носом ему в шею, шумно дыша. — Я предупредил, — укусами по ключицам и холмикам груди, пальцами глубоко в ней, узкой, мокрой, распадающейся личностно — Александр по глазам видит пушкарёвское отчаяние в тесной связке с яростью. С возбуждением, обволакивающим его пальцы липким сиропом. Он, в конце концов, не железный. — Даже если ты сейчас начнёшь вырываться…       Но она сама ложится животом на стол, юбку задирает торопливо. Когда-нибудь сильно после Воропаев обязательно сдаст эту психованную мышь на опыты — в гениальных мозгах Катерины Валерьевны что-то начало сбоить, причём ещё месяц назад, а сейчас приобрело свою финальную форму предсмертной агонии. Просто захотеть трахнуть Александра Юрьевича — это не про Пушкарёву совершенно, а значит, в жизни её случились изменения — непоправимые, критичные. Кризис, что не про деньги, коллекции и бизнес-планы, о нет, это катастрофа личная, локальная.       Эта катастрофа сама отодвигает ластовицу нижнего белья дрожащими пальцами. Если бы Воропаев был сказочным принцем, он бы обязательно Катерину одел, обнял и расспросил о её душевных проблемах, но сказочный он разве что мудак. И раз дама предлагает, самостоятельно заперев дверь (и вряд ли стяжки всегда лежали у неё в ящике стола…), то кто он такой, чтобы отказываться?       Опасно, да. Люди ходят, люди видят, люди потом ещё месяцами будут обсуждать, как Александр Юрьевич взял на рабочем столе приспешницу своего делового врага. В какой-то момент история приобретёт столько разночтений и версий, что Воропаев сам забудет, с чего всё началось.       Но пока — только вжатая грудью в стол Пушкарёва и его ладонь на её пояснице. — Что, слабо́ со страшилой? — Она каркающе смеётся, когда Александр медлит, приставив головку к истекающему смазкой входу. Не время растягивать удовольствие, этим нужно заниматься до́ма, на шёлковых простынях в бликах зажжённых свеч, предварительно напоив даму вином. А здесь — только тусклый свет настольной лампы, деревянная столешница и абсолютная трезвость, с которой Воропаев толкается внутрь, чувствуя, как она постепенно впускает его, тянется, плавится. Катерина едва слышно скулит: — Быстрее.       Александру даже не нужно смотреть на наручные часы, чтобы понимать — Ждановы на подходе, Кира никогда не опаздывает, Андрей явно потерял свою помощницу, даже непунктуальная Кристина уже могла быть где-то на середине пути к башне… А у него перед глазами подмахивающие ему в такт ягодицы, напряжённая спина, русые волосы, по ней рассыпавшиеся.       У Воропаева член в тисках, выпрыгивающее из груди сердце и кислород, не проходящий в лёгкие. Вентиляции в кладовке никакой, так что он прекрасно чувствует запах женского возбуждения — такой человечный, животно-мускусный, солоноватый. Катерина вопреки образу не пахнет книжной пылью — набегавшись по офису, согревшись об Александра, она слегка вспотела, её природный аромат смешивается с травянистой отдушкой дешёвого шампуня. Это гораздо лучше того варенья из герани, коим она обмазалась в начале декабря — резкий, приторный запах Воропаев учуял и в каморке, и на пиджаке Жданова, что вызвало вопросы… какие-то вопросы точно вызвало, но ни один припомнить Александр сейчас не мог.       Все конспирологические теории, записанные прыгающим почерком параноика на страничках памяти, оказались примерно там же, где старомодная блузка, воропаевский ремень и точка невозврата — в слоях реальности параллельной, где Александр вовсе не дерёт Пушкарёву, задрав её бедро на стол, чтобы она открылась сильнее, мышцы натянулись, горя́, а сбежать не получилось ни при каких условиях.       Впрочем, Катерина и не планировала — вцепившись руками в край стола до побеления пальцев, глухим стонами отзывалась на каждый резкий толчок, на каждый шлепок кожи о кожу, жалко хныча каждый раз, когда член покидал её, чтобы подразнить. Чтобы Александр мог понаблюдать, какая она влажная, болезненно растянутая, покрасневшая от прилившей крови. — Ещё, — обернувшись, девчонка шепчет, и щёки её мокрые. Подушечками пальцев Воропаев собирает слёзы, слюну в уголках рта. — Больно? — В округлое ухо меж русых тонких прядок. Но на это Катерина лишь мотает головой насколько может — с зафиксированной воропаевскими руками челюстью это сложно сделать. Отвернуться он ей не позволяет, когда снова входит до упора. Нужно видеть, нужно слышать и чувствовать, что Пушкарёва сама себя по кусочкам разбирает, добровольно, а не Александр её ломает, оказавшись в нужном месте в правильное время. Он хотел бы свернуть ей шею, но совсем по другому поводу. — Катя? — Нет, — получается скорее угадать, читая по губам, чем услышать. — Ещё.       Удобнее было бы спустить хотя бы к коленям драные колготки с бельём, но времени нет и сил. Есть только желание, от которого пьяно, адреналин — ведь заметят, услышат, обязательно постучат в дверь, — и её умоляющий, больной взгляд.       Пушкарёва выбрала лечиться ударной дозой яда, без анестезии и предварительной консультации специалистов. Возможно, она даже планировала покончить с собой таким образом, Александр слабо понимал её мотивы, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как дрожит и ползёт рукой вниз, чтобы помочь себе. — Катя! — До них обоих крик Жданова- младшего доносится как сквозь вату, они даже не останавливаются рефлекторно: Воропаев не настолько Андрюшу уважает, у Катерины нет выбора, ведь он прижал её к столу всем телом, предплечьем зафиксировав шею и голову. Катерина прилипла спиной к его груди, он внутри — в каждой складочке и трещинке, во всех слоях кожи, загнанным, сбивчивым дыханием в ушах, запахом парфюма, табака, пота в носу. Между ними просто не осталось дистанции, даже если сейчас башня начнёт рушиться, под её завалами Воропаев с Пушкарёвой погибнут в животной сцепке. — Кать, вы где?!..       В иное время Александр обязательно ответил бы в рифму, а Катерина разочарованно поморщилась бы на эту скабрезность, но в данном таймлайне им обоим совершенно не хочется раскрывать своё местоположение посторонним. Воропаев именно там, движется по короткой амплитуде, практически не выходя из податливого женского тела, подложив ладонь под Катенькин живот — она его поджимает, и чёрт возьми, Александр практически чувствует свои толчки в ней. Пушкарёвские бёдра и лобок перепачканы влагой — её много, достаточно, чтобы компенсировать грубость вторжения и резкость движений. Что же будет, если разогревать Катерину постепенно, вдумчиво, уделяя внимание каждому квадратному сантиметру кожи?..       Дверь кладовки дребезжит, когда с той стороны в неё бьётся Жданов, а его помощница дрожит, когда в неё вбивается с оттяжкой Александр Юрьевич, и кусает его за предплечье, скрытое рубашкой и пиджаком, чтобы скрыть стон. — Закрыто, — говорит Андрей кому-то, возможно, Малиновскому. Стучит по матовому стеклу, его тень виляет из стороны в сторону и исчезает. — Вот где она?       Она не дышит, слепо уставившись в стену. В глазах — не страх, но отстранённость, кажется, плохое настроение начальника её не сильно волнует, даже при угрозе увольнения. Хотя Жданов свой дрессированный суперкомпьютер просто так не отпустит, учитывая залог и долги. — Вика!.. проси… совет… где Ка-… — Из президентской приёмной звуки до каморки доходят слабо, особенно, если в этот момент больше прислушиваться к шуршанию пушкарёвской юбки и скрипу стола.       Ни слова не говоря, Катерина вдруг поднимается сначала на локтях, затем на прямых руках, разворачивается под Воропаевым, наконец-то встречаясь с ним взглядом. Её зрачки в полутьме комнаты тянут на приличный срок за распространение и склонение к употреблению — ведь чувствует же Александр её блядский запах? Мажет пальцами по бедру, собирает смазку, слизывает с видом опытного дегустатора.       Сорт Пушкарёвой чистый, без примесей — солёная карамель на кончике остро заточенного ножа, отличный пейринг к сухому белому вину. Возможно, Воропаев даже добавил бы её в кофе. В свою кровь, перетянув руку ремнём. — Пожалуйста, — снизу-вверх глядя на него потерянно и разбито, Катерина всё же снимает пришедшие в негодность капронки и трусы, раздвигает ноги, как это делали десятки женщин до неё, но ни одна из них не выглядела настолько прекрасно в своей разрушенности — с мокрыми слипшимися ресницами, сбившимися в колтун волосами, с торчащей из полурасстёгнутого лифчика грудью она сама находит ладонью его член и направляет в себя.       Сюр. Бред. Бэд трип. Дурацкий эротический сон, по окончании которого Воропаев обязательно проснётся взмокший, с красноречивым пятном на пижамных штанах, а затем, приняв холодный душ и выпив кофе, поедет на собрание, которое начнётся в срок и без таких прелюдий.       Пятна пота на его рубашке, пятна её слюны на рукаве наконец скинутого на пол пиджака, пятна засосов на пушкарёвской груди сливаются в абстрактное полотно, обстановка у Воропаева в глазах плывёт и теряет очертания.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать… а что? И надо ли?       Александр постоянно говорит, даже если его настоятельно просят заткнуться, шутит, прыщет ядовитыми остротами, иронизирует, раздражает. У него по любому вопросу есть собственное мнение, выражаемое без предварительного запроса, естественно. Но это тоже осталось за дверью непригодного для работы помещения, а при нём из всего арсенала — только открытый рот, пределов которого звуки не покидают.       Только Пушкарёва снова за шею притягивает мужчину к себе и целует мокро, грязно, бессистемно — совсем не её modus operandi, от интеллектуальной дурнушки в костюме смотрительницы музея русской старины скорее ждёшь сухих, скромных «чмоков» в щёчку. Либо она действительно поехала крышей под влиянием чего-то, либо тщательно скрывалась, и тогда остаётся только гадать, сколько в ней нераскрытого потенциала — в качестве работницы, владелицы бизнеса, любовницы. — …-рёва!.. -атя! — Её зовут, не дозваниваются на рабочий телефон лишь потому, что Катерина как кошка лапой вырубает аппарат, выдёргивая проводок. Возможно, ломает имущество компании с концами, но по последним данным это имущество — её, ей и решать, как им распоряжаться.       На столе вот Катерина Валерьевна предпочитает принимать в себя акционерские члены, шипя сквозь зубы, ведь шею воропаевскую она не отпускает, согнувшись, отчего угол проникновения острый, анатомически правильный — Александр заполняет её до основания, поддерживая под коленку и отводя бледное бедро в сторону.       Если время существует за пределами кладовки, у Пушкарёвой в ближайшем будущем точно будет всё болеть — от заплаканных глаз до намятой о стол задницы. Она будет морщиться, садясь на твёрдые поверхности, а соцветия укусов с её груди сойдут неохотно, выцветая под тканью очередной уродской винтажной блузки.       Если после оргазма внутри жаркого, тесного тела этой безумной девчонки что-то есть, для Воропаева оно недостижимо и непознаваемо. Он как от рождения слепой — просто не может вообразить, как будет выглядеть президентский кабинет, когда Александр вывалится туда из каморки. Что будет написано на лицах присутствующих, если он всё же заглянет на совет, в таком-то виде… И что делать дальше. — С-сука, — яростный шёпот дерёт горло, пока Александр вжимает женскую голову в своё плечо. Сообщает интимно на ушко всё, что думает о ней, такой внезапной, сумасшедшей, раздражающей все рецепторы в теле.       Возбуждение сводит Воропаева до его простой человеческой сути — жить и размножаться, из всех смыслов имея лишь отчаянное стремление закрепиться, продолжиться, остаться на коже отпечатками, вкусом на губах. Семенем, спущенным глубоко в женщину, подающуюся ему навстречу — Катерина точно чувствует, как оно горячо растекается внутри. Безумная Пушкарёва, главная воропаевская проблема, широко распахивает глаза, кружит пальцами по плоти, практически не замечая ни его самого́, ни шума снаружи её убогого кабинета. — Катя, — успевает выдохнуть Александр ей в губы, когда она выгибается в спине, запрокидывает голову, бьётся так, что со стола летят бумажки, карандаши, папки, скрепки, шпильки, выпавшие из её причёски.       Содрогаемое судорогами тело Воропаев держит, морщась — Катерина его сжимает, не выпускает, только глубже забирается под кожу. Если она сейчас попросит его вынести её из стен компании вот так — в обнимку, не расцепляясь… Нет никакой гарантии, что Александр откажется. Потому что иных вариантов развития событий, если честно, не предвиделось.       Ну, разве что тот вариант, в котором он выходит из неё медленно, наблюдая, как из приоткрытого, натёртого входа вытекает белёсое, густое. Падает мелкими каплями на стол, на пол, пока ио финансового директора и личный помощник президента Катерина Валерьевна Пушкарёва лежит на спине и бездумно перебирает ткань свёрнутой рулоном на талии юбки. Сводит коленки с трудом, дышит два раза в минуту. — На таблетках? — Уточняет мужчина, не зная, за что хвататься первым: за свои брюки, голову, дипломат с компроматом или за пушкарёвские трусы как за боевой трофей? Угораздило же. — Не-а, — прекрасно понимает его Катерина, даже пребывая в посткоитальной прострации, а затем осторожно садится, действительно морщась от ощущения… натруженности. — Забей…те. Экстренная контрацепция доступна даже таким синим чулкам, как я. — Чулки у вас чёрные, — неуклюже хохмит Воропаев, безумная девчонка лишь кивает, устало прикрыв глаза. — Пушкарёва? — М-м? — Что такого случилось?..       Потому что не сочеталось её поведение с привычными методами ведения дел — с холодной головой, сухо, расчётливо, — со вполне заслуженным настороженным отношением к нему, с расположением её фигуры на шахматной доске Зималетто. Всё было: неудачные сделки, нечистые на руку поставщики, начальник-самодур, склоки и подставы в коллективе, паранойя и подлог, переработки и придирки со стороны Александра и его сестры, но ни одну из этих проблем Пушкарёва не решала таким способом. Значит, в её жизни произошло что-то совсем из ряда вон выходящее, с чем адекватно справиться она не смогла.       Они оба слышат недовольный куриный клёкот Маргариты, заочно отчитывающей отсутствующую на совете помощницу президента. Павла же больше волнует отсутствующая отчётность, так и оставшаяся лежать на полу кладовки. Кира что-то выговаривает Андрею, тот раздражённо рявкает, роняет бутылку с водой, стулья скрипят, Вуканович голосит на смеси сербского и русского, Роман Дмитрич шутит, звонят телефоны, звенит серебряным подносом Клочкова, предлагая кофе, не вовремя заглядывает в зал Федя, принёсший письмо, до двадцатого этажа с Кутузовского доносится визг сирены скорой помощи. Катерина хмыкает, сползая со стола: — Отчёты вон в тех папках, там же причина моего ухода — почитайте, развлекитесь, и заявление по собственному.       Её, пошатывающуюся и безуспешно пытающуюся застегнуть мелкие пуговицы на блузке, Александр ловит, судорожно соображая: — Я так понимаю, на собрании вас не ждать?.. Катерина Валерьевна, пообещайте мне, что ваше имя не прозвучит в сводке новостей. — По какому поводу? — Еле собирая глаза в кучу, чтобы сконцентрироваться на его лице, Пушкарёва грустно улыбается. — Не волнуйтесь, топиться в реке или прыгать с высотных зданий не пойду. Понимаете, как-то неудобно после всего…       Она трёт лоб, словно пытаясь собраться с мыслями, безуспешно смахивает волосы с лица, но даже не пробует их собрать в привычный старушечий пучок. Своё нижнее бельё, насквозь пропитанное возбуждением, пихает Воропаеву в руки. — Так, — засунув вещицу в карман брюк (не оставлять же здесь), Александр роется в карманах пиджака в поисках мобильника. Если он правильно сложил два и два, то в ответе получится одна предприимчивая пиарщица с зонтиком. — …алло, Юлиана Филипповна?       Несмотря на усталость, говорить тихо, не привлекая внимания, сложно — такой уж голос достался, басистый и звучный. Но дверь закрыта, Катерина не спешит торжественно перерезать стяжку по поводу нового достижения: секс с Воропаевым. Мимоходом мелькает мысль, а не «вскрыл» ли он, собственно, Пушкарёву, кто этих синих мышей знает?.. — Мне плевать, какие планы у вас были до этого, приезжай и забирай свою подружку, — со старой знакомой можно было бы и помягче, но не сейчас и не здесь. Если раньше время поджимало, то теперь его не осталось вовсе. — …Пушкарёву, в смысле, она тут тронулась умом.       Ореховые глаза глянули на него через стол подслеповато — и когда вообще с худого бледного личика пропали очки? — и гневливо. Но на правду не обижаются, а только её Александр и предпочитал. — Вези куда хочешь, только одну не оставляй и… ни о чём не спрашивай. — На это Катерина благодарно кивнула и накинула пальто. Шарф затянула как удавку, берет с помпоном пихнула в сумку и, порывшись в ящике, достала ножницы. — …Катерина Валерьевна будет ждать тебя на другом берегу, поторопись, дорогая.       Не хотелось бы, чтобы беглянку задержала охрана, если Андрюша до того додумался. А значит, покидать компанию Пушкарёвой придётся окольными путями и без промедления.       После секса думать о таких вещах противоречило всей природе — сейчас бы на диван улечься да вздремнуть, но Воропаев, конечно, поступит по-другому: кое-как приведёт себя в порядок, соберёт в стопку папки с отчётами и… блядь, «инструкцией по соблазнению К.В. Пушкарёвой» за авторством Р.Д. Малиновского! В ждановском кабинете нагло откроет бережно хранимую бутылку подарочного элитного коньяка, опрокинет пару стопок и пойдёт в конференц-зал — причинять добро и наносить справедливость, как и задумывал.       А Пушкарёва… Её он найдёт потом — хоть в Москве, хоть в Шарм-Эль-Шейхе — и обязательно допросит, возможно, с пытками. Со свойственной ему придирчивостью разберёт каждый пункт политического завещания Андрея Жданова, оценит вклад и ущерб Катерины, оценит саму Катерину — в куда лучших условиях, на мягкой кровати со всеми мерами предосторожности.       И, как истинный ценитель, получит ни с чем не сравнимое удовольствие.