2

      — Юлиана, простите… Мне нужно в аптеку. В салоне автомобиля Виноградовой приятно пахнет духа́ми, негромко играет англоязычная попса. Зонтик покоится на заднем сидении, а на переднем покоятся останки Кати Пушкарёвой. — Конечно, Катюш, — мягко отзывается её личный Харон.       Щёлк! — путь по ступенькам вверх под вывеску с зелёным крестом в памяти не откладывается.       По идее рецептурный препарат фармацевт отпускает без лишних вопросов — видимо, слишком безумным был вид у покупательницы, что резко закидывает в рот таблетку и запивает водой без газа. Юлиана тактично ждёт в машине.       Помещение аптеки чистое, светлое и… нереальное какое-то. Искусные декорации на съёмочной площадке: освещение выставлено, каждый ценник заботливо напечатан и приклеен, очень убедительная старушка-актриса в углу считает мелочь и дрожащими руками складывает дребезжащие пузырьки в потрёпанную сумку.       Щёлк! — в квартире пиарщицы тихо. В иной день Катя отметила бы интересные цветные полотна на стенах, пушистый ковёр, кресла в виде ракушек, домашний бар со множеством разнообразных бутылок, тапочки на каблучке, горку ароматных лаймов в вазе… Но это всё проходит как-то мимо сознания, не задерживаясь. Там вообще ни черта не задерживается — нет у Кати больше такой способности. Никаких нет, кроме умения моргать и дышать, да и это получается через раз. Этаж точно не первый, это она понимает по серым облакам над макушками домов в раме окна. — Выпей-ка чаю, — Виноградова мягко касается её руки своей, прохладной, — и лучше приляг. — Належалась уже, — смешок выходит хриплым, словно Пушкарёва успела где-то сорвать голос. Да она, может, и рада была бы поорать, но на Жданова. С Воропаевым же получилось только тихо постанывать и сопеть, впиваясь зубами в ткань его пиджака.       Юбку, блузку, лифчик, очки — всё в мусорный пакет. Лишая себя зрения, Катя не чувствует сожаления. Сомнение робко тянет своё щупальце, как прилежный школьник, и его игнорируют, как игнорируют кипяток на руках, боль в копчике и пульсацию в прокушенной нижней губе. Та опухла, тянет челюсть вниз, Пушкарёва вся стремится-стекает мясом с костей куда-то в направлении пола с подогревом. — Вылет в семнадцать тридцать, Домодедово, — в воздух сообщает Виноградова. Она уже, конечно, догадалась, что летит одна. Вопросов действительно не задаёт, как Александр и попросил, просто заполняет неловкую пустоту шуршанием вещей и ни к чему не обязывающими мыслями вслух. — Какая я молодец, что заранее собрала чемодан! Так, бриджи, сабо, рубашка… Держи пижаму, она новая.       Фиолетовый шёлк ластится к коже, холодит её после долгого горячего душа. Катя извела на себя почти весь бутылёк геля, чуть не упала в обморок от пара, заполнившего ванную, и двумя пальцами попыталась вымыть остатки чужого присутствия в теле, чтоб уж наверняка. Будильник для второй таблетки поставила и упала на свежезастеленную постель, потому что Юлиана сама предложила, видя состояние гостьи. В зелёных глазах, подкрашенных бордовой тушью, Пушкарёва наверняка выглядит хуже некуда, да и в своих тоже. В зеркало она старается не смотреть, что сложно, когда рядом стоит зеркальный шкаф-купе во всю стену, но близорукость спасает. — Это тебе второй комплект ключей, — гремит пиарщица о тумбочку, садится рядом осторожно. — Кать, меня десять дней не будет. Чувствуй себя как дома, бери всё, что нужно, не стесняйся… Живи. — Это приказ?       Только их Катя и способна сейчас понимать. Вежливые расшаркивания, комплименты, манипуляции — всё это перешло в раздел незнакомого иностранного языка в тот момент, когда кончик туго затягиваемой пластиковой стяжки царапнул хозяйке каморки ладонь. — Считай, что да. — Юлиана поправляет ворот пижамы заботливым материнским движением. Понимает всё (почти всё), но не лезет — и за это Пушкарёва готова её расцеловать. На сегодня и, возможно, на всегда лимит поцелуев исчерпан — фантомная воропаевская щетина всё ещё царапала щёки и подбородок — но через десять дней Виноградову в квартире встретят благодарственный букет цветов и торт. Ещё отвратительное пятно на постельном белье и матрасе от разложившейся гостьи, но это неточно. — Слушаюсь и повинуюсь, — вяло отдав честь, девушка сворачивается в позу эмбриона. Как до́ма она себя точно чувствовать не будет — тут слишком тихо и спокойно, модно и современно. Тут, мать твою, слишком тактично — невозможное в стенах пушкарёвской квартиры настроение, практически запретное. Потому что нельзя просто так взять и отстать от взрослой дочери с вопросами и претензиями, не греметь посудой, не шаркать тапочками, не смотреть футбол на полной громкости, не трещать с подружками по телефону так, словно никакого телефона нет вовсе и нужно докричаться до них в другой район!..       В далёком Зималетто кому-то, возможно, уже набили морду. Или вынесли вперёд ногами (Катя надеялась, что не Павла Олеговича). Возможно, кольцо покинуло палец Киры, а краски — лица Андрея и Романа.       Если бы прямо сейчас у Кати спросили, чем она думала, когда вкладывала в файлы листки с настоящим отчётом и копии инструкции, когда отдавала их в руки Воропаева, а где-то между этим всем сама отдалась ему — или взяла его силой?.. — ответ пришлось бы ждать, как акционерам — реальных цифр, до второго пришествия.       Не угадал Воропаев, она не петух и не павлин. Катя — страус, потому что прячет голову в песок. Слезть с иглы ждановского одобрения очень сложно, поможет только резкий обрыв всех контактов и смерть.       Как хорошо, что Пушкарёва умерла месяц назад. Плохо, что захоронили её только сегодня — какое надругательство прежде всего над самой собой. Никакого уважения к собственной кончине, как безответственно с Катиной стороны! Вместо крепкого деревянного гроба — пыльный склеп с хлипкой дверью и обёртками от шоколадок, вместо приличной церемонии прощания — дикарский погребальный ритуал, недалеко ушедший от индийского сати для белых вдов. Даже посмертие за чужой счёт, не по-людски как-то…       Голову поддерживает ортопедическая подушка, костлявые коленки разделяет зажатое между ними утяжелённое одеяло. За последние пару месяцев Пушкарёва изрядно похудела, пропуская обеды и ужины, завтракая лишь кофе и очередным ответом из банка. Перекусы в лоточках, что мама подсовывала в сумку, Катя толкала вечно голодной беременной Татьяне или попросту выкидывала. Жданову не предлагала — уж больно разные у них вкусы оказались, в еде, в работе, в любви. — Лю-бовь, — выдох срывается с пересохших губ неохотно, спотыкается, грудная клетка проламывается внутрь себя, осколки рёбер ухают вниз.       Кажется, на какое-то время Катя засыпает. Проснувшись, на часы не смотрит — небо за окном всё такое же серое, может, на пару оттенков темнее. Мысленную жвачку она жуёт дальше.       Андрей сейчас, должно быть, очень расстроен. Если вообще жив и его не растерзали на месте акционеры после выступления Александра. А в том, что последний извлечёт из ситуации наибольшую выгоду, Пушкарёва не сомневалась.       Впору было выть от боли, но… ничего не болело. Только слегка саднило между ног — не сильнее, чем после первого (и последнего) секса с Денисом. Тот оказался равнодушным любовником, не соизволившим расслабить и возбудить свою партнёршу, а Воропаев — любовником страстным, говорящим с Катей на одном наречии — силы и безумия.       Душа тоже не болела — нечему. Не было у Пушкарёвой больше души, всё выжгли, выцарапали и растоптали. Да и она сама этому поспособствовала: добровольно разодрала блузку на груди и вложила в ждановскую руку нож. Смотрите, какая я полезная, Андрей Палыч! Какая я преданная и удобная! Нет-нет, мне совсем не больно, кромсайте! Я же сама вам разрешила, когда впервые выгородила вас с Лариной перед Кирой!       Замутило. Пушкарёва дотянулась до вазочки, чтобы прихватить маленький зелёный цитрус и шумно вдохнуть запах — кислый, горький, — исходящий от цедры. Андрей Палыч, я спрятала ваш органайзер с номерами любовниц у сердца и унесла из стен компании! Андрей Палыч, конечно, я поправлю цифры в отчёте и добавлю туда решения по ещё не осуществлённым соглашениям с партнёрами! Андрей Палыч, заберите мой кофе и волю мою тоже заберите, мне они совсем не нужны! Андрей Палыч…       Сковырнув коротко подстриженными ногтями корку, Катя добралась до мякоти — такой же ароматной и зелёной. Ни текилы (хватит алкогольных возлияний), ни соли (вон, все подушки и рукава ею пропитались), только маленький лайм. Я совру, я подделаю, я жилы порву, но сделаю, я выбью скидку, я буду жонглировать цифрами как заправский трюкач, я придумаю, что сказать Кире, Павлу Олеговичу, Александру!       Об Андрее она дремлет наяву — изображение его лица мелькает под закрытыми веками, гримасы причудливо перетекают одна в другую. Вот Жданов смеётся, а вот исходит яростью, кричит что-то, немо распахивая рот, как рыба, чтобы потом снова улыбнуться. Вот он один, а вот на нём виснут девушки. Очень хочется разогнать их, но рука словно тонну весит, не получается. Катя глубже проваливается в матрас.       Жданов не любит Киру, а ещё больше не любит Кириного брата — не переносит до фантомного отёка Квинке. Жданов не любит, когда его поучает отец, да и когда мать излишне сюсюкается — тоже не любит. Жданов не любит сладкое, жареную рыбу и Катю.       И Воропаев её не любит — господи, как приятно от этого осознания! Пушкарёва держится за этот факт как незадачливый аквалангист за кислородный баллон. Воропаев не любит и не врёт. Трахал он её на столе тоже вполне честно — глядя в глаза, прикасаясь уверенно, без всяких допингов (если честно, Катя вообще ни разу не видела его пьяным, даже на показах, где спиртное обычно лилось рекой), никаких обещаний, комплиментов, оправданий. Только простой, животный секс.       Лайм настолько кислый, что всё лицо сводит. Себя Катя не видит, но уверена — страшна как тысяча чертей. Правда, это всё ещё не помешало Александру стонать её имя — губы в губы, едва слышно, отчаянно даже как-то.       То, что он вообще согласился на подобное, не удивляло: один из главных акционеров компании производил впечатление любителя всякого… грязного и запретного. Отыметь чужую секретаршу прямо на рабочем месте накануне важного собрания, где им обоим нужно присутствовать — чем не запрещёнка?       Грязного там тоже было достаточно: её трусы в его кармане, член, пальцы (осталось только скрестить свои, что он перед заходом в конференц-зал всё же помыл руки). В душной тесной каморке мужчина разгорячился, от него пахло — естественно, но приятно, Катя разве что убрала бы нотку табака из этой композиции. Откинутые со взмокшего лба волосы начали кудрявиться, и ей открылась страшная тайна: Воропаев — кучерявый, просто достаточно коротко стрижётся и гладко укладывается.       А ещё Воропаев заботливый, как ни удивительно. «Что такого случилось?..», «пообещайте мне, что ваше имя не прозвучит в сводке новостей», «не оставляй и… ни о чём не спрашивай», «что с тобой?».       И пусть эта забота на вкус горькая как цедра, она просто есть даже в моменте, когда само́й Кате кажется: не заслужила. Александр Юрьевич должен был выкинуть её как тряпку, ноги вытереть и, не оборачиваясь, уйти.       Но он не ушёл. Более того, он позвонил в дверь квартиры, заставляя девушку вырваться из очередного эпизода тяжёлой, липкой дремоты.       Если бы Катя сейчас могла что-то чувствовать, ей бы стало жутко стыдно смотреть ему в глаза. Хорошо, что чувствовать она ничего не может. — Твою мать, — процедил Александр сквозь зубы, поняв, что в квартире Пушкарёва одна, — я же просил… — Альтруизм Юлианы не безграничен, — вяло пожала плечами Катя и пошлёпала на кухню. — У неё запланирована рабочая поездка, не срывать же все планы ради меня.       Виноградова и так сделала слишком много: пустила почти незнакомого человека в свой дом, свою кровать, причём, с такой лёгкостью, что как только дверь за женщиной закрылась, Пушкарёва тут же начала искать подвох. Ведь не бывает же таких добрых людей? Ведь не могут они встречаться на пути глупой, гадкой, грязной Катеньки, уродки с железными зубами? Как и не могут оставлять на тумбочке бумажку с номером круглосуточной психологической горячей линии.       Чайник, нагреваясь, шумит, а Воропаев шипит раздражённо и на Катю, и на пиарщицу за глаза. По-хозяйски заглядывает в холодильник и шкафчики, и этим наталкивает Катю на мысль: а что у него за отношения такие с Юлианой? Его просьбы она выполняет, относится снисходительно, даже когда Александр истекает ядом в своей привычной манере, они играются друг с другом…       Катя готова поставить свои очки, валяющиеся в мусорке, что Виноградова с Воропаевым спали. О чём и спрашивает. Александр долго смотрит на неё поверх стакана с джином — и Катя не понимает его эмоции, — но в итоге выдаёт: — Да, было. Давно.       На закуску у него оливки прямо из банки, у Кати — размышления о чужой сексуальной жизни. — И кто из нас двоих вам понравился больше?       Учитывая, что Виноградова не выглядит как бронированная жаба, ответ очевиден. Пушкарёва и сама бы её предпочла, будь мужчиной. Вот и Воропаев слегка запрокидывает голову вбок, как будто всерьёз задумываясь. — Начнём с того, что вы с Юлианой Филипповной — совершенно разные люди… — А закончим?       Когда Александр так гнёт брови, то вид приобретает до смешного ангельский, с его пушистыми ресницами, кудрями (к вечеру укладка совсем испортилась) и печальными глазами, словно маслом написанными. — Тем, что наш с ней секс не сопровождался психотическим припадком и финансовой отчётностью. — Да и инструкцию к ней попробуй напиши, прибьёт зонтиком! — Шутит Катя на автомате, но Воропаев даже не улыбается. Он устал, хоть и держится, тени залегли под глазами, под костью скул, на челюсти. — В любом случае, это дело прошлое, а в настоящем меня и Виноградову связывает только знакомство. А вот нас с вами…       Александр исчезает с кухни, а затем возвращается со знакомой чёрной папкой. — Как прошёл совет? — Пушкарёва пытается поддержать разговор, но в самом деле — ей п.л.е.в.а.т.ь, чем там всё закончилось. Всё уже давно должно было хоть как-то закончиться, пусть так — грустно, сумбурно, шокирующе. — Вашего любимого начальника сняли с должности, как и его дружка́. Кира в истерике, Маргарита в ужасе, Павел на пороге сердечного приступа, но вроде обошлось… Кстати, если вам станет легче, никому из присутствовавших не пришёлся по нраву слог Малиновского. Внутри что-то ёкает, на икоту похожее, заставляет поёрзать на стуле. Но больше — ничего, даже не хочется кататься по полу и рвать волосы на голове. — Вы… показали всем не только отчёт, но и инструкцию? — Чтобы картина стала полной. Не люблю недосказанность. — Воропаев своим поступком доволен.       Он допивает джин и прячется в ванной, чтобы спустя полчаса выйти оттуда в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Совершенно не стесняется, ведь Катя уже видела всё самое сокровенное, и сама она ничего по этому поводу не думает — ну рельефные руки, ну тёмная дорожка волос, спускающаяся вниз к кромке полотенца, ну член под этим самым полотенцем… В смущённый обморок падать поздно.       На ужин у них какие-то огромные креветки («лангустины», поправляет Александр) в лимонном соусе — Юлиана просила доесть, а то испортятся, и бутерброды («брускетты!») со всем, что также нашлось в холодильнике. Хозяйка пиар-агентства явно привыкла есть вне дома, на полках нашлась лишь пачка безлактозного молока, пяток яиц, сырные и мясные нарезки для быстрых перекусов. И батарея маленьких баночек с соусами — создавалось впечатление, что только ими Виноградова и питалась.       Катя, естественно, привыкла к ломящемуся от разносолов столу, но сейчас аппетита почти нет, и ест она больше за компанию. А вот Воропаев щедро мажет на поджаренный ломтик хлеба вишнёвую горчицу и кладёт солидный шматок буженины сверху. — Вкусно? — Сама она гоняет креветку по тарелке, не в силах отправить в рот. С каким удовольствием Катя попробовала бы деликатес не здесь, не сейчас! А в хорошем месте с приятной атмосферой и музыкой, чтобы наслаждаться и запоминать, а не автоматически молотить челюстями, едва чувствуя вкус. — Очень. — А ещё он ограничился одним бокалом алкоголя, что мимолётно радует Пушкарёву — если в её присутствии продолжат напиваться, она точно начнёт крошить чужие лица об столы. Потому что невозможно уже. — Чужое всегда вкуснее! — Соглашусь, — фыркнув, Катя отщипывает кусочек хлеба. — Итак, что вы намерены делать теперь, Катерина Валерьевна, когда все в курсе ваших интрижек? — По окончании трапезы Воропаев поставил локти на стол, переплетая длинные пальцы в замо́к. — Теперь я намерена проспать часов двадцать, — играть в стрелялки глазами ей с ним не впервой, раньше это даже бодрило, а сейчас… сейчас Катю ещё сильнее успокаивает это чувство знакомости. — «Инструкция» должна была изобразить меня невинной жертвой домогательств, я полагаю, все восприняли её так?       Мужчина криво ухмыльнулся: — В целом, да. Так что к концу нашего чудесного собрания ни у кого не осталось вопросов, почему вы сбежали и почему наконец решились открыть правду. — Самое интересное, что с утра я планировала совсем другое, — по ощущениям это было не несколько часов назад, а целую вечность, за которую Пушкарёва успела распасться на лягушачьи лапки и кувшинки, разложиться до костей и прахом уйти в землю. Она едва ли знакома с той Катей, что принимала волевое решение предоставить липовый отчёт. — В этот раз вам пришлось бы прочитать ещё одну подделку… Но жизнь внесла коррективы. — Андрюх, хочешь — не хочешь, а жениться нужно! Пока раздашь долги, пока вернёшь фирму… С Катей мы как-нибудь договоримся. Она девочка умная, ждать умеет. — Голос Малиновского из-за двери отвешивает ей сомнительный комплимент. Очень хочется ворваться, побить этих двоих папкой, тут же написать заявление по собственному. Но ноги приросли к полу. — Давай-давай, тебе же удалось её уговорить сделать поддельный отчет. Вот и действуй таким же образом. Подтверди свои слова крепким поцелуем. Для верности номер в отеле сними. Подействует безотказно! Андрей мнётся и молчит какие-то жалкие секунды, а затем выдаёт философским тоном: — Логика в твоих словах есть… Если Катя на время исчезнет, я почувствую себя свободней. Не будет этого груза обязательств, Кира успокоится. А дальше всё пойдет по твоему плану…       Но пошло всё по одному месту — тому, которое сейчас слегка натирал внутренний шов пижамных штанов. Сама от себя подобного не ожидая, Катя с головой нырнула в эмоцию ледяной ярости, позволив ей затопить уставшее, истощённое тело.       Быстро Пушкарёва тогда вернулась в свой кабинет, ещё быстрее побежала множить листки с настоящим отчётом. Распихала их по папкам, мстительно поместила инструкцию на первую страницу, завертелась-закрутилась, раненым зверем мечась по кладовке, гордо именуемой кабинетом ио финансового директора Пушкарёвой К.В., и… сорвалась. В момент, когда порог переступил носитель необъятного эго и истошно-розовой рубашки, внутри — в голове ли, в груди — рвануло.       Каскадом обрушился стресс последних восьми месяцев — выслужиться, заработать, помочь! Последних трёх — неужели это чудо происходит с ней? Не шутка ли?… Последнего месяца, потому что шутка, шутка, шутка! Издёвка над развесившей уши (к которым у господина Малиновского нет никаких претензий) секретаршей.       Родители ждут домой свою идеальную, непогрешимую Катеньку, но она осталась ещё на общажной простыне. Удивительно, как они до сих пор не раскусили её, как оставались слепы, несмотря на ночёвки на работе, покрасневшие глаза, хлопки дверью. Ладно отец — он всегда отличался деликатностью слона в посудной лавке, но мама? Чувствительная, чуткая мама, верящая вещим снам и телевизионным гороскопам!.. Никаких её тонких душевных струн странное поведение дочери не задело — ни задержки в офисе, ни возвращения за полночь в алкогольно-табачных пара́х, ни поездки в ресторан с почти женатым начальником так же за полночь.       Только «устала, наверное?» и «кушать будешь?».       Мама, я шлюха. Я грязная тварь, которая трахается с несвободным мужчиной. Хотя сколько там этого траха было — два раза по полчаса со всеми прелюдиями и перекурами. Жданов уходил на балкон или в ванную — чтобы кожу мочалкой со всей дури поскоблить, наверное, а Катя лежала под одеялом и млела как клиническая идиотка.       Мама, я разрушила чужие отношения. И плевать, что они на соплях и ждановском нечестном слове держались ещё до её прихода в компанию. Правильнее было бы на правах помощницы подыскать контакты семейного психолога для Андрея и Киры — может, хоть расстались бы по-человечески.       Мама, я практически выебала другого мужчину на рабочем месте, пока мой «любимый» метался по всему офису и меня искал. Ну и что, что любимый Катю и не любит вовсе, а искал для того, чтобы она отчёт представила! …и мне это понравилось. Не факт «измены» Жданову, но искренность, с которой Александр взял Катю в душном чулане.       «Андрей». Мобильный звонит и звонит, и, когда уже сам Воропаев раздражённо тянется, чтобы сбросить звонок, она отвечает: — Алло, я не хочу с вами говорить, меня нет дома, я ухожу на больничный, до тех пор оставьте меня в покое.       Быстро, на вдохе, не давая собеседнику и слова вставить. Пушкарёвой не интересно, что там хотел сообщить шеф, потому что ничего нового он придумать не в состоянии. «Как вы могли, Катя?!», «Кать, ты всё не так поняла!», «Ты убить меня хочешь?», «За что ты мне мстишь?!».       Ну, теперь он точно знает, за что. — Заявление на меня не побежите писать? — Воропаев устало трёт челюсть, сдерживая зевок. — Боюсь, вы в таком случае можете написать встречное, — Катя сгружает тарелки в раковину. Нет сил их мыть, но нужно хотя бы замочить на ночь. — Но насколько я знакома с нашим законодательством, секс совершеннолетних по обоюдному согласию не является преступлением.       С моральной точки зрения поступок так себе, но о морали Пушкарёва уже давно не имеет права рассуждать. — Секс, секс, секс, — бархатно бормочет Александр, ставя стаканы рядом с тарелками, и на мгновение цепляет ладонями Катину талию, как будто ради проверки реакции. Ножами в него она не начинает кидаться, не орёт. Только отключает лампу над кухонной тумбой и бредёт в спальню.       Воропаеву, последовавшему за ней, открывается вид на прикроватную тумбочку, усыпанную зелёными корками, на гнездо из одеял и подушек, в котором до его приезда пряталась почти-бывшая работница Зималетто.       Катя не вернётся — сейчас, когда из эмоций у неё только глухое равнодушие, она так решила. Плевать, какой ценой, но эту историю Пушкарёва для себя заканчивает, ставя точку. — Спокойной ночи, — Александр подкрался близко и шепчет ей в шею, практически касаясь кожи губами. Тело реагирует само по себе, но прежде, чем Катя развернётся и потянется к мужчине, он отходит и закрывает дверь.       В гостиной шуршит диванным покрывалом, щёлкает выключателем. И, когда девушка наконец тихонько выглядывает наружу, он спит, закинув руку за голову. Из-под покрывала торчит его босая ступня, брюки и рубашка аккуратно висят на спинке кресла. Как будто так и надо.       Катя еле сдерживает смешок: со стороны выглядит так, словно они семейная пара в ссоре, и она выгнала супруга спать на диван. Мама так пару раз на её памяти делала — папе приходилось ставить раскладушку в коридоре.       Воропаев остался то ли потому, что чувствует ответственность за спятившую секретаршу, то ли потому, что поленился доехать до своего дома — ближе ему или нет, Катя не знает. И подумает об этом когда-нибудь, но только не сегодня.

***

      — Кир, тебе нужно поесть, — Кристина вернулась с подносом в гостиную. Аппетит появляться не планировал, несмотря на её кулинарные потуги — Киру знатно мутило от всего… произошедшего.       Брат зашёл в конференц-зал растрёпанный и какой-то разгорячённый — на высоких скулах пятнами лежал бледно-розовый румянец, пара верхних пуговиц на рубашке расстёгнуты, всегда идеальная укладка в творческом беспорядке. А ещё от него едва уловимо пахло алкоголем — Кира сперва погрешила на коньячную ноту в парфюме, но после заметила в кабинете жениха початую бутылку на столе.       Знала бы, как пройдёт этот совет — сама бы накатила. — Что это? — Кристина суёт ей под нос глубокую тарелку с чем-то кашеобразным. — Я не хочу. — Конджи, — зачерпнула разваренный, жидкий рис сестра и протянула ложку, — и поесть придётся. Не хватало, чтобы ты ещё с обострением гастрита свалилась до кучи.       Кира знала о способности Кристины отбрасывать в сторону «дядек», «тётек» и прочих «кукусиков», но уже успела забыть, каково это, когда в голосе старшей начинают прорезаться материнские нотки. Когда блаженная улыбка пропадает с её лица, а в глазах появляется недобрый огонёк.       Такой зажёгся ещё в офисе — не когда Сашка продемонстрировал акционерам отчёт с настоящими и совсем неутешительными показателями, но когда жестом фокусника достал из папки три смятых листка, исписанных знакомым округлым почерком. Сашин голос до сих пор эхом звучал в ушах: «Первую часть плана по укрощению нашего монстра ты уже выполнил, за что тебе от лица трудового коллектива огромное спасибо! В некотором смысле ты даже герой, потому что спать с такой женщиной, как Пушкарёва, нормальный мужчина может только под наркозом».       Сначала нахмурился Павел, потом охнула Маргарита и схватилась за воротник своей блузки. Посерел лицом Рома, задумчиво ушёл в себя Милко, словно отказываясь понимать ставший уже вторым родным русский язык. А Андрей… — Достаточно соли? — Кристина нежно заправила Кирины волосы за ухо. Прохладная ладонь сестры плохо справлялась с тем, чтобы вернуть Киру в настоящее, да и нежный вкус каши этому не способствовал. Сердцем младшая Воропаева всё ещё была там.       Где жених вскочил, как ужаленный, заорал нечеловеческим голосом и попытался вырвать из рук Саши эту дрянь, именуемую инструкцией. «По соблазнению К.В. Пушкарёвой». Братец оказался проворнее, и как заяц — всегда таким был, длинноногий, тонкий и шустрый, — отскочил, чтобы их с Андреем разделял длинный стол, не прекращая чтение с выражением: «Женщины не любят повторений. А писать про то, что ты жаждешь новых поцелуев с мисс Железные Зубы, я не могу. Потому что могу себе представить, какое отвращение вызывают у тебя эти поцелуи!».       Новых поцелуев. Новых — значит, были старые, прошлые. Значит, не разовая ошибка по пьяни, хотя количество алкоголя, необходимое для лобызаний с Пушкарёвой, Кира умом объять не могла. Воображения не хватало, хотя послание пестрело эпитетами — гадкими, жестокими… достоверными. Воротить от железной челюсти каморочной жабки Воропаеву перестало лишь спустя месяца три совместной работы — и то, периодически передёргивало, когда Катенька обиженно выпячивала нижнюю губу, сбивчиво бормотала свои экономические аргументы за продажу убыточных точек или делала огромное одолжение, выполняя Кирины поручения.       «Собрание акционеров не за горами, а твоя помощница — мастер по липовым отчетам. Сегодня вручишь ей зайца, открытку номер один и шоколадку. Пусть портит себе зубы, всё равно хуже уже не будет. Потом скажешь ей, что вечером будешь занят, так как Кира будет звонить тебе домой и проверять».       Дальше всё слилось в один сплошной хаос. Рома вцепился в пиджак друга, Павел привстал, тяжело опираясь на стол, захлопотала Маргарита, выискивая в сумке таблетки для сердца, сунула нос в зал Вика — на неё наорал Андрей просто потому, что больше не на кого: перед остальными он провинился и обязан был держать ответ, что получалось из рук вон плохо. Он, как кипяток, бурлил и плескал через край, обжигая всех вокруг.       Сама Кира сидела, до рези в глазах уставившись на свои руки, сложенные на коленях, и заставляла себя дышать, о чём ей мягко напоминала на ухо сестра. Ту внезапное выступление Сашки совсем не удивило — никак сказывались недели, проведённые в ашраме за практикой випассаны. — Пей, — в настоящем она протягивает Кире стакан простой горячей воды. В прошлом Кристина задумчиво вслушивается в слова брата и сканирует ауру Жданова-младшего, пока старший пытается отдышаться. Неудачные попытки Малиновского разрядить обстановку, взвизгивания Маргариты, охи и вздохи Милко Кристина фильтровала на зависть Кире, что в какофонии звуков и переживаний просто потонула. Камнем осела в кресле, а затем и в квартире сестры завалилась на диван. Пока старшенькая шуршала на кухне, Кира не сдвинулась с места, даже когда ноги начали затекать, да и руки повисли безжизненно. Своё кольцо Кира так и не нашла: может, выкинула. Может, отдала кому-то или забыла на столе. — Ещё ложку, — не просит, приказывает Кристина.       Заседали они долго — телефоны разрывались, письма сыпались, секретари сбились с ног, пытаясь достучаться до своих руководителей. Киру не отпускала нереальность происходящего, всё это ощущалось как дурной сон под какими-то препаратами. Она мимолётом даже успела погрешить на сестру — вдруг та перед заседанием окурила помещение экзотическими травками? И всем присутствовавшим лишь привиделся Сашка, басовито декламирующий: «…как только мы вырвемся из ямы, расплатимся с долгами и вернём компанию, твои мучения закончатся, и ты сможешь смело послать Пушкарёву куда подальше, а пока придется пострадать»?       Долги. Зималетто в долгах, да что там — в залоге у этой… Они, владельцы компании, законные наследники, люди, вложившие кучу времени и усилий в развитие своего бизнеса, — заложники вчерашней студентки, неопытной соплячки! Которой, однако, хватило навыков (и бессовестности), чтобы лечь в постель к начальнику.       Только чудом китайская каша не идёт обратным ходом по горлу. — Ложись, — подтолкнула её Кристина в сторону кровати. Для себя она разложила в другой комнате футон, аргументируя пользой для позвоночника. А Кире была уготована мягкая постель с горой подушек и двумя ватными одеялами — младшенькую морозило весь вечер. Хотелось, чтобы как в детстве: пожалели, обняли, укутали и укачали, спев песенку. Но колыбельная из недр памяти выходила страшной: «Обещаю тебе, как только этот кошмар закончится, я лично организую тебе такой мальчишник, что ты тут же забудешь обо всех ужасах. Иветта, Лизетта, Мюзетта…».       Кристина ложится и со спины обнимает, пока Киру бьёт крупная дрожь, а грудная клетка рвётся не то смехом, не то рыданиями. Возможно, всем и сразу — Кира захлёбывается и задыхается, кашляет и по-детски хнычет. Голова распухает и пульсирует противно, холодные ладони сестры массируют затылок. — С-сволочь… не могу… ненавижу… сук-кха-кха-а… — Достаётся подушке. Ещё чуть-чуть — и соседи начнут стучать по батареям. Щёки щиплет от слёз, нос течёт, Киру воротит от самой себя. — Нужно выпустить весь гной, — лаконично психотерапевтирует её Кристина, пальцами проминая шею и плечи.       Кира гноем течёт — надрывается, воняет, исторгается, давит переживания, страхи, сомнения — до сукровицы. Всё наружу, всё прочь, лишь бы унялась тупая ноющая боль где-то в подреберье.