4

      Александр пиздец как злился. Уже не разбирая, на кого конкретно, он мысленно проклинал и Жданова с Малиновским, и вопящую Маргариту, и Виноградову, оставившую свою подопечную (хотя что поделать, работа есть работа), и себя за компанию.       Потому что на пороге его встретил бледный намёк на Пушкарёву — полупрозрачная, осунувшаяся за каких-то полдня девчонка в слишком роскошной для её вида и положения пижаме. В антураж квартиры Катерина не вписывалась… Но сейчас она в принципе никуда вписаться не могла, разве что в собственный некролог.       Этого Воропаев не то чтобы боялся — всё же Катерина обладала живучестью таракана, её не довели до самоликвидации ни ждановские крики и мутные схемы, ни воропаевские козни в виде регулярных поползновений, подозрений и сомнительных диктофонных записей. Но случившееся в каморке к вечеру так и не уложилось в стройную, логичную версию: даже с подшитыми к делу «инструкцией» и пакетом с подарками мотивация Пушкарёвой понятней не становилась. Сексом с заклятым врагом она Андрею не отомстила — тот в курсе не был и вряд ли до подобного вывода дойдёт.       Простое желание получить физическую разрядку с первым попавшимся под руку мужиком не вписывалось ни в образ Катерины Валерьевны, ни в место и время действия. Хотела бы — давно бы завалила его в своём уютном пыльном уголке, поводы Александр давал. И сам ещё в декабре с радостью уложил бы её на стол, а лучше — в свою кровать, предварительно смыв с её кожи тошнотворный парфюм. Тот, который на ждановском пиджаке.       Зато инструкция прояснила пушкарёвскую собачью преданность, её же дёрганность и наэлектризованный воздух по всему офису.       Идиотом Андрюша был просто-таки клиническим, его дружок не отставал — улик оставил целый пакет, подписался в содеянном жирно и размашисто. Хоть бы на компьютере напечатал свою писульку, что ли… А лучше направил энергию в иное, взрослое и ответственное русло: работу, например. Так, для разнообразия, между поёбыванием деви́ц разной степени ужратости и развлечением дорогого друга и президента шутками и теми же деви́цами. — …это всё из-за Пушкарёвой, как ты не понимаешь? — С порога квартиры старшей сестры его встречает тонкое, истеричное. Болезненно-выкрученное, словно Кира простудилась и голос потеряла.       У себя Александр переоделся в гамму максимально противоположную вчерашней, чтобы не навевать ассоциации, но это мёртвому припарка — пляши он хоть голым, лучше сестрёнке не станет. Возможно, станет даже хуже, учитывая, что танцор из него так себе. — Прямо-таки всё? Ты слишком высокого о ней мнения, — выдохнула облачко дыма Кристина, растянувшаяся на циновке в гостиной. — Катя не настолько важная персона.       Александр поспорил бы: в принципе, всё, чего коснулась ручка Катерины Валерьевны, так или иначе изменилось. Медленно загибающаяся компания по траектории американских горок сначала робко воспряла своими финансовыми показателями, чтобы стремительно ухнуть вниз — жаль, самолёт со Ждановым и Малиновским не постигла эта участь где-то над Узбекистаном, — а затем снова выдать неплохой результат. Ну, по сравнению с тотальным и необратимым банкротством, конечно.       Андрюша тоже изменился, показав доселе невиданные грани мудачества. А Воропаев-то себя корил — недолго, правда, и единоразово — за интрижку с Викторией… И тут его обошли: Александр Клочкову пару раз трахнул за рулончик зелёных купюр и информацию, но куда ему до ждановского размаха мысли и гениталий! — Думаешь, она сама на него запрыгнула? — Кристина махнула ладонью с зажатой в пальцах сигаретой куда-то в сторону окна. — Оправдывать я вашу Пушкарёву не буду — знала кошка, чьё мясо жрёт, но и все грехи на неё вешать глупо. Не дала бы Андрюше, может, и уволил бы, оно ей надо? — Знаешь, мне меньше всего сейчас хочется думать, что там надо было Пушкарёвой! — Ядовито выдавила Кира, прижимаясь к боку подсевшего на диван брата. — Если такая бедная-несчастная, надавили на неё, в постель затащили… Пожаловалась бы. — Кому, Жорику нашему? — Вторила мыслям Александра старшая сестра. — По которому статья за домогательства на рабочем месте плачет? Или тебе, или Паше с Маргошей на их сыночка?.. Кирюш, ты в себе? — Саша вон уже пожаловался.       На свой счёт обиду в Кирином голосе Воропаев решил не принимать. Достали все со своими претензиями, интригами и сплетнями, обидами и обещаниями! Лучше бы с таким упорством работали. — И с радостью сделал бы это снова, — сестра в его объятиях напряглась, впрочем, она всегда была натянутой струной, высоковольтным проводом и трескающимся льдом, жить спокойно и гармонично просто не умела. — Розовые стёкла для очков — это антитренд, и замужество с ебливым кобелём, который только по счастливой случайности ещё не принёс тебе повестку в кожвендиспансер, должно остаться в прошлом сезоне. — Сань, для быдла ты слишком вкусно пахнешь! — Кристина пнула его ступню своей, криво ухмыляясь.       Гелем для душа, парфюмом, лосьоном после бритья, чаем, что заварила Крис… Хотя предпочёл бы он ощущать на себе другой запах — травянистого шампуня. Солёной карамели, крови и мяты.       Воропаев, ты встрял — по уши, по пальцы, по губы и член — в Пушкарёву, стоило ей немного надавить. Ты ей всё простишь, ты ей дашь снова и снова, ты возьмёшь то, что она предложит, если предложит… Нет, к.о.г.д.а.       Потому что кощунственным будет упустить этот призрачный шанс причащаться ею как можно чаще. Он ещё не распробовал её всю, не всю залапал, закусал, зацеловал. Не на каждую часть тела спустил, как жалкий дрочила-фетишист. Воропаев, ты же сам слижешь с Катеньки всё, что спустишь. — Ты, Сашенька, сделал так, чтобы моё замужество вышло из моды! — Его больно щипнули в районе рёбер. — «С ебливым кобелём», милая, — в ответ Александр дёрнул её за ухо, — дьявол, он ведь в деталях. Если завтра тебе поступит предложение от нормального человека, который не присунул половине Москвы и парочке соседних городов, я с радостью дам своё благословение!       Хотя он рекомендовал бы сестре временно взять целибат и лечь в клинику неврозов, но прислушиваться она не собиралась даже к более беззубым идеям. — Такого «нормального» человека нужно будет сдать на опыты, потому что вы все ненормальные кобели. — Кира отползла к подлокотнику и голову на него примостила, свернувшись в калачик. — Я даже немного жалею, что ориентация — это врождённое. — У тебя скудная фантазия, тётька, — вдавив сигарету в пепельницу, Крис потянулась до хруста костей, — и не обобщай: Сашенька, например, не такой!       Сашенька и правда никому не изменяет, инструкций не пишет. Нагло пользуется, немного давит, хамит концентрированно, зато жениться не обещает.       Сашенька не такой, и партнёрш выбирает тщательно, а Виктория… что ж, для любого правила есть исключение — тупое как пробка, симпатичное, горячее, но в целом невыносимое.       Выносить Сашенька может дрянной характер при уме, при чувстве юмора, при моральной силе. И при красоте, пусть она для поверхностных ослов не очевидна. Собственные глаза и чужие, за круглой роговой оправой его не обманывали. — Мне за него замуж выходить? — Вяло фыркнула Кира. Брат пощекотал ей пятку, за что получил пинок в бедро. — Инцест — дело семейное! — Довольная банальной скабрезностью, Кристина взвилась в воздух на упругих, длинных ногах и ввинтилась между сиблингами. — А тебе вообще ни за кого замуж выходить не надо, по крайней мере, в ближайший год. У тебя Венера в оппозиции к Сатурну. — У меня я в оппозиции к Жданову и его подстилке! — Нос у младшей сестры снова краснеет, распухает, она моргает часто-часто — плакать устала. У Александра под рёбрами жжёт невралгией и ненавистью к ждановскому отродью. Да не простит его Павел, упустивший воспитание сына и управление собственной фирмой.       На совете Жданов-старший ничего вразумительного не сообразил, заявив, что им всем нужно отойти и отдохнуть — так-то правда, но эту тенденцию отцовского друга Воропаев знал слишком хорошо.       Дядю Пашу пирожными не корми — дай делегировать ответственность, потому что это неудобно. Страшно и вообще кости ломит от одной мысли, что при случае все шишки на его голову посыплются. Раньше часть елово-сосновой продукции можно было распределить по Юрию и Ольге Воропаевым, но теперь разве что на могиле каяться — дело просрал и позволил сыну обидеть их дочь. А разговоров-то было про семью, про родню, про чистые руки и спокойный сон!..       Навечно в царство Морфея Павел чуть не отъехал и вряд ли ему захочется повторить. Кира к Андрею и, соответственно, второму «папе» ещё долго не оттает (Александр на это надеялся), Маргариту заткнуть будет сложнее — всё-таки бить женщин Воропаев предпочитал в постели по жопе. — Надеешься, что Катя помрёт от икоты? — Отбила подачу Крис. — Так это ненадёжно, проще вычислить её место жительства и дать по голове кирпичом. — Она у неё железная, как и зубы, — если Александр участвует в разговоре, то это выглядит не подозрительно. — Хотя претензию к последнему я до сих пор не понимаю: было бы лучше, ходи она с кривыми зубами? — Было бы лучше, если бы она со своими зубами ходила подальше от Зималетто! — Пусть Кира горит, пусть злится, если ей помогает, только не лежит марионеткой с подрезанными ниточками. С отмороженной Пушкарёвой Воропаев уже успел испить кофейку, и впечатление она оставляла жутковатое: стоило уловить в Катерине Валерьевне прежние смущённые и возмущённые нотки, как она снова прятала голову под ледяным панцирем — поджимала нижнюю губу, веки тяжелели, грудная клетка впадала. Катерина ракушкой схлопывалась, а ловец её жемчуга плохо спал и голову себе забивал безусловно важными мыслями — чужими личными проблемами, финансовыми кризисами, офисными скандалами. — Думаешь, она вернётся после такого? Всему есть предел, — Кристина умела быть рассудительной, но отчаянно не любила этого делать. Откинувшись на плечо брата, впрочем, и положив ноги на сестру, она препарирует без скальпеля. — Я в ахуе с её ангельского терпения! На Катином месте, давно бы кинула вашу чудесную компанию, если бы ко мне так относились. Хамло на хамле, модники хреновы, если она вам так глаз резала, что ж не помогли, не намекнули на дресс-код? А не стали — так нечего было гнать на неё, законом не запрещено одеваться против трендов. Толку от твоей сумочки Chanel, если ты как свинья себя ведёшь и весь бизнес-центр оповещаешь о своём неумении выбирать мужиков?       Ноги её Кира спихнула, с дивана вскочила. — То есть, это я во всём виновата? Что Пушкарёва одеваться не умеет, — зато раздевается прекрасно, гора-а-аздо лучше Клочковой, пока сестра гневно пыхтит, Александр мельком вспоминает пышную грудь, колышущуюся от его толчков, мокрое бельё, так и оставшееся в кармане брюк.       Воропаев всё же фетишист, потому что вещицу не выбросил — трофей, но вовсе не его. Это Пушкарёва свою территорию пометила, подцепила на крючок, обещание дала и — господи ты боже блядь! — это возбуждало тело и воображение как бы не сильнее непосредственно секса с ней. — …и что Андрей решил её трахнуть ради финансовых услуг. Прекрасно, вот и определились! — Ты каким местом слушала? — Крис в противовес спокойна, от неё веет ментоловыми сигаретами и розовым перцем. Александр в светлую макушку носом утыкается, чтобы не тянуло на линию огня выскочить. — Андрюша её трахал, потому что приватизировать хотел, в своё безраздельное пользование. Зазвенел яйцами, когда нарисовался другой претендент на Катины руку, сердце и мозги, поэтому и побежал реализовывать право собственности. Непонятно, правда, кто ему его дал… Впрочем, неудивительно. Андрюша — единственный ребёнок, которому отходили все внимание и любовь. Он просто не представляет, что бывает иначе! Всё должно принадлежать ему — компания, самая красивая невеста и самая исполнительная секретарша, все её навыки и время.       Вся любовь — и это портило Воропаеву настроение больше других причин. Катерина своего начальника лю-би-ла, на каком-то этапе, на отрезке времени, когда выбор ещё был возможен, опции доступны, и она в.ы.б.р.а.л.а именно его. Не друга Николая, не какого другого мужика попроще… Не Александра, хотя сам дурак — предлагать надо было тоньше и вместе с тем очевиднее. Действовать на опережение, когда ещё был шанс подмести шелуху, накрошенную Пушкарёвой на голову, в уши подуть, чтобы пыль вылетела и слух обострился.       Может, услышала бы уважение, на которое расщедривается мерзкий Воропаев, но жмотит светлоликий Жданов. Имя собственное взамен несуразной «Клавы», сформулированную между строк игру со сложными правилами и увлекательным сюжетом. — Кармическую ответочку она уже получила, и хватит с неё, ты лучше о себе подумай, — Крис снова закурила, Александр тоже затянулся, чтобы рот занять. — Во-первых, оставь в покое свои руки. Кира опустила взгляд на пальцы — правый безымянный был натёрт. — Во-вторых, сейчас придёт доставка, и ты поешь. Если нужно будет, я попрошу Сашу тебя подержать и буду силой кормить. Поверь, не ёкнет. — Верю, — ибо Кристина звучала как мать, что событие редкое и для всех отдающее горечью и сосущей болью в области груди.       И Пушкарёву тоже следовало покормить — владелица Никамоды нужна была акционерам живой и более-менее здоровой, чтобы порешать всех их вопросики и в процессе не порешать друг друга. Дальнейшую траекторию Катерины Валерьевны предсказать было несложно: окончательный уход из Зималетто, представление Никамоды на бизнес-ринге — всё-таки девочкой она была амбициозной, так просто своё (да и чужое) не отдаст, — или доверенность на Павла, как на самого нейтрального участника их шапито.       Александр не соврал — его якобы горячее желание сесть в президентское кресло было банальной страшилкой для Андрюши, чтобы не расслаблялся. Начистоту, Воропаев всё про себя понимал ­— не бизнесмен, не знаток высокой моды, даже не делец настолько, чтобы взвалить на собственный горб умирающий модный домишко. В бюрократической министерской структуре он ориентировался как акула в открытых водах, но в Зималетто быстро пошёл бы на хаукартль — дурдом haute couture не пощадил ни Жданова, ни Пушкарёву, да и Кире особого счастья не принёс, не говоря уже про Павла, смотавшего удочки при первой возможности, чтобы бронхи студить в туманном Альбионе. — Дядька, тебя тоже касается, — Крис кивнула на пакет с пластиковыми контейнерами, — в «Топ-модель по-американски» всё равно не возьмут, так что ешь давай. — Это потому что глазами он обычно не улыбается, а пытается убить собеседника? — Наконец ожила Кира и накинулась на утиную грудку в апельсинах. Александр лениво взялся за вилку — поздний завтрак из кофе и бутерброда пока не переварился, хотя коробочки источали весьма аппетитные ароматы. Нужно будет завезти Катерине продуктов… — Пожалуй, начну с десерта, — штрудель манил своими подзолочёнными, карамельными боками. Оставалось лишь посыпать их крупной морской солью. — Извращенец! — На сие действо пискнула Кристина, но кто бы говорил: квартира воропаевская до сих пор помнила тот день, когда любимая старшая сестрёнка каким-то образом умудрилась привезти гостинец из Таиланда — до одурения вонючий фрукт дуриан, несмотря на законодательный запрет.       Во вкусах они никогда не сходились — на еду, на досуг, на людей, — точки пересечения были анекдотически редки. Пушкарёва и Виноградова: сестра симпатизировала обеим, Александр с обеими спал.       Вопрос Катерины его немного развеселил и воспоминаний нагнал, вот только она явно представляла картину иную — нечто взрослое, зрелищное, временный союз тел двух равных друг другу людей — яркого, едкого чиновника и сильной и независимой директрисы пиар-агентства.       На деле же всё было прозаичнее и пахло Пуазоном, дешёвым вином и сестринскими пиздюлями: — Виноградова, ты охуела? Ему нет восемнадцати! — Потрясая тапком, Крис зажала в угол комнаты одногруппницу, завернувшуюся в одеяло. Саша лениво сел на кровати, прикрывшись подушкой. — Он не говорил! — Юлька глянула на него через плечо Кристины. Та обернулась с недобрым видом. — Так ты и не спрашивала. — Хмыкнув, он протёр лицо ладонями. — Крис, спасибо, что стои́шь на страже моей девственности… Как всегда опоздала, правда, не изменяешь себе. — …а в понедельник ты выйдешь в офис и будешь заниматься своими непосредственными обязанностями, как обычно. — В настоящем ни тапок, ни подушек, хотя и ножик для масла в руках сестры — грозное оружие. Им она тычет в направлении Киры. — В конце концов, от ваших интимных дрязг работа производства не встала. — Я не смогу, — Кира мотает головой, — они же там, в этих самый стенах, за моей спиной… врали. Спали! Боже, он правда трахнул эту шваль.       Ей кажется, что, если лицо ладонями закрыть, образы жениха и его сообщницы перестанут вставать перед внутренним взором, но ошибается, страшно ошибается. И вырывать эту гнилую проблему нужно с корнем. — Вряд ли они это делали в твоём кабинете или коридоре до него, — Александр неумолим. — Хочешь мстить? Лучше местью будет твой цветущий вид и спокойный настрой, Кирюш.

***

– Александр Юрьевич, прошу прощения, если отвлекаю… Её собеседник медленно выдохнул. Катя легко вообразила его смолящим толстую ароматную сигару в кожаном кресле. В подтверждение её фантазий Воропаев недалеко от трубки всосал воздух и с небольшой задержкой ответил: – Не отвлекаете, Екатерина Валерьевна. Чем могу?.. – Можете. Мне нужны контакты хорошего арбитражного юриста для Никамоды. — Желательно, одного, цельного — не дробящегося на скользких Филле и Рулле. От этих ребят необходимо избавиться при первой возможности ради собственного душевного спокойствия. – А вы мне что? — Александр дышит в трубку дымом и посмеивается. Играет. – Ваши дивиденды от Зималетто и мамины пирожки с яблоками.       Если её не расстреляют с порога о́тчего дома, конечно. Мама ещё трижды звонила и грустно вещала про папины нервы, материнское сердце, которое чует что-то «не то», про загадочно отмалчивающегося Зорькина.       Последний был связан клятвой на мизинчиках в пятом классе и с тех пор от неё не отступал, папины нервы лечились пустырником и чисткой картошки, а сердце могло и ошибаться — Катю же своё подвело?       Для родителей было лучше оставаться в неведении, в иллюзии, что их доченька — вся из себя деловая колбаса, решающая важные вопросики в мире бизнеса. Временно загулявшая с непонятной «подружкой» — так то ж соблазны мира моды и гламура, которыми папа стращал Катю ещё в июле! Поддалась, мерзавка, вкусила запретный плод и захотела самостоятельности. Того гляди и вовсе соберёт чемодан и укатит во взрослую жизнь, отпустив мамину юбку и папины сапоги…       Всё лучше, чем правда, согласно которой наследница двушки в сталинке и овощных закруток — морально нечистоплотная мошенница и шлёндра, крутящая с начальником, его противником и собственным другом (исключительно теоретически, но тем не менее!) одновременно. Мама такие сюжеты разве что по телевизору видела, туда же и плевался папа, мол, какой разврат показывают, молодёжи мозги загаживают. А их Катенька в это время радостно прыгала на члене помолвленного шефа в гостинице под выдуманной фамилией.       Сменить, что ли, Пушкарёву на Зимину да сбежать на другой конец страны? Дела Никамоды можно вести и удалённо, а если на Колю генеральную доверенность оставить, так она вообще сможет исчезнуть с лица этой планеты…       Очень соблазнительно выглядела идея поставить во главе Никамоды Колю, а само́й затеряться где-то на сопках Исландии, но друг просто не заслуживал подобного геморроя. Именно Катя его втянула в дела Зималетто, когда приобщила к коммерческой тайне бизнес-плана — с тех пор Зорькин по уши увяз вместе с ней в серых схемах, рисках и долговых расписках. Если идти на дно, так вместе, всей своей маленькой командой, сцепившись мизинчиками. — …Павел Олегович, предлагаю сразу перейти к делу.       Её, подошедшую к столику, Жданов-старший мимолётно взглядом оценил — по-мужски так, сдержанно, но опыт чувствовался.       Посмотреть было на что: дурнушка-финансист без своей лягушачьей шкурки! Хотя платье Юлианы сидело неидеально — пиарщица отличалась худощавой фигурой, отощавшую от стресса Пушкарёву оно всё равно обтягивало в ненужных местах. Глаза и под ними растёкшиеся бензиновыми лужицами шикарные синяки более не скрывали очки. Чужой косметикой Катя побрезговала пользоваться, да и, памятуя декабрьский эпичный провал, в сторону косметички решила даже не смотреть. — Полностью согласен, — отставил чашку с капучино Павел Олегович. Себе Катя заказала персиковый сок, чтобы не трепать нервы кофеином — и так за выходные выжрала в одно лицо весь запас Виноградовой. — Однако, позвольте всё же высказать вот что: Катерина Валерьевна, мне жаль, что так вышло. Точнее, что мой сын пошёл на такой отвратительный шаг. Вероятно, какие-то ошибки в его воспитании я всё же допустил… — Достаточно. — Тихо вставила Пушкарёва, сжимая белую тканевую салфетку. Отцы и дети сами разберутся, без её «ценной» экспертизы. — Спасибо, Павел Олегович. Теперь к насущному вопросу: как вы уже знаете, я являюсь генеральным директором компании «Никамода», упомянутый в… инструкции Николай Зорькин — финансовым директором, с которым меня связывают исключительно дружеские и рабочие отношения. В уставной капитал Никамоды пошла взятка от поставщиков — Айти-коллекшн, с ними работал в подобной манере и Ярослав Борисович, разница лишь в том, что я сообщила Андрею Павловичу о столь щедром предложении и он сам принял деньги от Краевича. Схема была проста: Никамода брала кредит и эти деньги давала в долг Зималетто на покупку тканей и прочие расходы для коллекций.       Сок слишком приторный, отчего жажда только усиливается, за соседним столиком слишком громко смеётся женщина — Катю передёргивает от этого звука вполне заметно, даже Жданов в какой-то момент подаётся вперёд, внимательно вглядываясь в её лицо — нужна ли помощь?       В контактных линзах мир кажется непривычно резким и ярким, голова слегка кружится, запахи еды раздражают. С утра кусок в горло не лез, в обед Пушкарёва с трудом съела немного творога и банан. — Когда финансовое положение Зималетто стало совсем удручающим ввиду ряда принятых неудачных решений, — решение номер один: устроиться в эту чёртову фирму, — Андрей Павлович заложил имущество Никамоде, таким образом она стала буфером для защиты Зималетто от кредиторов.       Решение номер два: директором Никамоды нужно было делать Колю, как не связанного с Зималетто человека. — В данный момент между нашими компаниями идёт судебный процесс из-за, на самом деле, пустяковой задолженности — её можно было бы погасить прибылью с коллекций, но нам это невыгодно — пока что Зималетто должна выплачивать долги банкам, Никамода-то подождать может. Так что мы с вами фиктивно… я подчёркиваю, фик-тив-но судимся за поглощение Зималетто Никамодой. Наши адвокаты всячески затягивают процесс, иск будет отозван при первой возможности. — И когда вы намерены вернуть нам компанию? — Поднял седую бровь Павел, помешивая кофе. Его собранное спокойствие действовало отрезвляюще и не позволяло скатываться в тот скудный набор эмоций, что был сейчас доступен Кате. Она выпрямила спину: — Когда Зималетто выйдет из кризиса и выплатит долги — сначала банкам, затем Никамоде. Согласно антикризисному плану, ситуация стабилизируется примерно через полгода, тогда можно будет говорить о расторжении долговых обязательств. — Андрей не упоминал о плане… — Немного растерянно парировал мужчина. Пушкарёва не сдержалась и едко хмыкнула. — У него в ходу другие, как вы уже могли понять!.. Простите. — Подозвав официанта, она ткнула в пару позиций меню.       От еды тошнило, от голода — тоже, и чтобы вырваться из замкнутого круга, нужно было хоть что-то в себя запихнуть. Допустим, тыквенный крем-суп и лёгкий овощной салат. — …так вот. Я пришлю вам план на электронную почту в ближайшее время, и готова отвечать на любые вопросы, его касающиеся. — Но в Зималетто вы не вернётесь? — Осушив чашку, сделал верный вывод Жданов. — Нет. Надеюсь, у меня получится окончательно уволиться, так скажем, в удалённом формате, — расправив салфетку на коленях, Катя прямо посмотрела на собеседника. Интересного, мудрого, терпеливого… обладающего подвохом, как и все в этом бизнесе. В любом бизнесе. Образ рассудительного доброго дядюшки был ой как обманчив, но не Пушкарёвой его судить. — Я продолжу представлять Никамоду и вести сотрудничество от её юридического лица. Но Зималетто придётся найти нового финансового директора и выбрать президента, а нам с Николаем — новых адвокатов, старые нравятся мне всё меньше и меньше. Таким образом, судебный процесс между Зималетто и Никамодой затянется ещё сильнее, что нам всем на руку. И… мне тоже жаль, что так вышло. Я не имею права просить вас передать мои извинения совету директоров, но если вдруг у вас будет настроение, скажите им, что я сожалею о причинённой нервотрёпке, — Катя прикусила губу, тщательно отмеряя слова, — и не намереваюсь забирать у них… у вас источник дохода и дело всей жизни.       Полдничать Павел Олегович не стал, ограничившись напитком, и, когда Кате подали её салат, оставил свои контакты на оторванном листке из записной книжки и удалился, напоследок поинтересовавшись с мягкой, ироничной улыбкой: — Если не секрет… почему Александр? — Он меня увидел.       Разбитой, раздетой — и не пожалел, раз предложил повторить когда-нибудь потом. Раз припёр пакет продуктов, завалившись в квартиру бывшей любовницы как к себе домой и прекрасно понимая, что ничего из купленного Пушкарёва есть не будет — у неё нынче в меню лечебное голодание. Мамы на неё нет, которой Катя вдохновенно врёт: некая «подруга» кормит её на убой домашними харчами, но по сравнению с мамиными кулинарными шедеврами, конечно, ни в какое сравнение!.. На деле у Катеньки первый полноценный приём пищи за четыре дня.       И первая встреча с рядовым Ждановым, опухшим, помятым, словившим её в арке между спрятавшимся в закоулке рестораном и оживлённой улицей.       В нос Катин бьёт амбре трёхдневного запоя, в подбородок — широкое плечо, мимо которого не протиснуться. — У меня было предположение, что отец захочет встретиться с вами, Катенька, и всё выяснить. — На незаданный вопрос он отвечает, теснит её к стене. — Вы следили за собственным отцом? — Тебя это волнует, Пушкарёва? — Он меня простит… если узнает, конечно. — Улыбка у Андрея больная, зубы он, кажется, с пятницы не чистил. Катю воротит — не из-за плохой гигиены, прекрасно себя помнила после случая с Денисом, — но из-за уверенности Жданова, что с ней так можно. Что в принципе так сокращать дистанцию, лезть в её личное пространство с претензиями ему дозволено после всего. — Я ему обязательно сообщу. — С Павла Олеговича взятки гладки, их встреча прошла без посторонних, а за передвижения сына по городу он не отвечает, к сожалению. Насколько было бы проще, запихни Жданов-старший отпрыска в коробку и отправь почтой в Лондон, а лучше с Кристиной Юрьевной в забытый уголок цивилизации на краю света. — У него же вы можете узнать о нашей договорённости насчёт Зималетто и Никамоды, думаю, ещё один совет пройдёт в ближайшее время. А мне пора, пропустите, Андрей Павлович. — Ох, как мы заговорили! — Его ладонь лацкан пальто поддевает, тянет на себя, Катю вздёргивает, чуть от асфальта отрывая. — Смешная ты, Катюш. Люблю тебя за это. — Не с.м.е.й говорить мне о любви! — Её наконец трясёт негодованием, как тогда, в январе. Как в прошлую пятницу возле кабинета главы отдела маркетинга. Негодование изжогой по горлу поднимается, разливается висцерально, кислотой. — Это не любовь, ты просто в очередной раз боишься за компанию. Боишься, что в кресло президента снова сядет ретроград-отец или ещё хуже — Воропаев, который спит и видит Зималетто распродать. Но не волнуйся, пока вы под залогом, у него в любом случае ничего не получится! А президентом он быть не хочет. — Сашенька это тебе лично сказал? — Шепчет, накрутив её шарф на свою ладонь со сбитыми костяшками. Пушкарёва невольно на красные следы скашивает глаза, и её снова встряхивают как нашкодившую кошку. — Наверное, когда ты закончила… — «Глотать»? — Угадывает очередную гадость девушка. — «Сосать», «лизать», «ебать»… Я думала, ты из пубертата уже вырос, большой мальчик. Ан-нет, спермотоксикозу все возрасты покорны, оказывается.       Любовь, блядь. Он смеет говорить ей о любви! Он, переписывающий открытки Малиновского своим почерком. Он, заливающийся ви́ски по виски́, чтобы суметь поцеловать её без рвотного рефлекса.       После месяцев издёвок — от Клавы в каморке до командировки на Мадагаскар — Жданов не боится произносить это слово. Чувство-которое-нельзя-называть. — Это всё ещё не любовь, Андрей! Ревность, задетая гордость, чувство собственничества, что там у тебя ещё может быть?       Недосып в глазах, похмелье и отчаяние, с которым Жданов цепляется за воротник её пальто. Больное животное бешенство, заразное донельзя. — Действительно, больше ничего! Я же такое чмо, Кать, я ничего не умею — только ломать и портить бедных, несчастных секретарш. — Почему же? — Она точно плюётся, пока выпаливает… ну да плевать. — Ещё ты отлично выполняешь планы! Тот, что «бизнес» — на троечку, правда, но зато инструкцию по соблазнению — от первой до последней буквы. Браво, рядовой Жданов!       Глаза напротив опасно темнеют. Всё-таки нужно было сунуть голову в духовку, потому что сейчас её Кате будут отрывать. — Ты всё не так… — Утробный рык зарождается в нём, вибрирует изнутри — это чувствуется через слои одежды. До взрыва три, два… — Отстань, отстань, отстань! — Безуспешно дёргает Катя руками, пытаясь вырваться из ждановской хватки. Глаза щиплет, её всю труси́т мелкой дрожью. Плотину прорывает — несколько дней вода мягко, по капельке подтачивала основание, заползала в трещинки, а теперь хлещет убийственным напором, что мясо до костей пробивает. — Пусти! — Да послушай же ты!.. — Он орёт, он больно дёргает, тряся её как тряпичную куклу. От подлетевшего на шум паренька-промоутера отмахивается. — Э, мужик, потише! Девушке неприятно, не видишь? — Листовки в воздух взлетают, а незнакомец висит на локте Андрея, пытаясь Катю освободить. — Я ща ментов вызову, пусти её!       На Кате тяжёлые зимние сапоги с крепкими каблуками — их она и вбивает в ждановские ботинки, топчется по его ногам, пока молодой человек старается вклиниться между ними. — Отъебись! — Лапища Андрея прилетает промоутеру в ухо, но у того кудри густые, растрёпанные, торчащие из-под шерстяной шапки крупной вязки — удар смягчают. — Катя!..       Парень в дутой куртке и с рекламной табличкой на шее жмёт к побелённой стене арки президента Зималетто, а Катя бежит, оставив в ждановских руках свой шарф. Проезжая подошвами по заледеневшим лужам, несётся в сторону трамвайной остановки, пока стук сердца грохочет в ушах.       Плевать, какой номер и направление, главное — не с ним.