3

      Когда Андрей ворвался в «кабинет» помощницы, органы чувств зацепились вниманием не за пустоту и пыль на полках. Не за поставленный в угол стул, вырванный провод телефона, не за ощущение случившегося апокалипсиса.       За запах.       Практически выветрившийся запах секса — его Жданов мог воспроизвести по нотам как опытный парфюмер, благо нос был натренирован годами любовных похождений. Сперма, пот, парфюм — мужской, Сашкин, — недопитый Катин чай — чёрный, заваренный до состояния чифира. Бумага, мускус, соль, запах сигарет от самого Андрея (вдолбил всю пачку, найденную заброшенной и смятой в самом нижнем ящике стола). — Андрюх! — Хлопает по спине Малиновский, но его уже бывший президент не слушает, плечами передёргивая и осматриваясь с видом нуарного детектива. Мир так точно окрасился в чёрно-белые тона, когда порог конференц-зала переступила не Катя, а Воропаев — с ликующим бешенством в глазах и пластиковой папкой в руках. — Жданов, алло? — Ром, съеби. — Дышать трудно, потому что Андрей знает состав этого воздуха, все его примеси. Голова кружится, рука сама находит точку опоры в виде стола, усыпанного бумажками и скрепками. — Не до тебя сейчас, блядь, уйди!       Малина под нос бормочет что-то вроде «псих» и «ну конечно», нарывается своим «я же говорил», но вовремя скрывается в приёмной.       На полу, возле стола белёсые капли — и вряд ли Пушкарёва здесь втихушку сгущённое молоко поджирала, пока отчёт сочиняла. Её сломанная заколка, россыпь шпилек…       Мысли одна другой хуже, и Жданов не знает, какую версию выбрать: ту, в которой Катя предала его не только на бумаге, или ту, в которой она стала жертвой очередного мудака? Потому что в сущности ничем хорошим Андрей от Сашеньки не отличался, как бы ни пытался приосаниться на его фоне. Но способен ли был Сашка, вредная въедливая сволочь, вставившая уже не одну палку в колёса?       Припомнить ему Жданов мог много чего, начиная с самого детства — задница до сих пор помнила отцовский ремень в качестве наказания за разбитое футбольным мячом окно: подбил Андрея поиграть в футбол в квартире Сашенька, но он же потом и чванливо ушёл в отказ, мол, не интересует меня эта ваша дурацкая беготня за мячиком, все же знают, что я больше по шахматам!.. То была первая воропаевская подстава, остальные не заставили себя ждать: борьба за девушек, информационная война с привлечением родителей («наш сыночек никогда бы, это ваш!»), мордобитие за Кирины слёзы… — Андрюша, что же это такое? — В дверях кладовки мама мнёт шейный платок. Глаза её оставались сухими, губы поджались в тонкую линию. — У меня нет слов… — И не надо, — ногой подцепив сиротливо стоящий в углу стул, Жданов сел и устало прикрыл глаза. — Не надо ничего говорить, всё равно ничего не изменишь. Езжай домой, мам. — А как же Кирочка? — Христа ради, оставь меня в покое со своей Кирочкой! — Он звучит как обиженный ребёнок, что вот-вот на пол рухнет в истерике. Нервы истончились до предела — ещё секунда, и порвутся как истлевший пергамент. — Хочешь — езжай к ней, поцелуй в жопу, вытри сопли. Скажи, какая я скотина, но обязательно женюсь на ней, потому что тебе так этого хочется!.. Ах да, она же расторгла помолвку!       Больной смех вырвался из груди хрипами и скулежом побитой собаки. Лучше бы он с Сашкой подрался как в старые добрые, но тот, сука, вилял и прятался за спинами сестёр, пока зачитывал приговор в двух частях: цифры и… чувства.       Чувство отвращения в основном, которое сочилось из каждой буквы послания Малиновского. Чувство глумливого превосходства над наивной, страшненькой финансисткой, которая посмела ответить взаимностью на ухаживания шефа — а кто бы не ответил? — Я должна удивиться? — На пороге конференц-зала Кира выгибает бровь. Кольцо крутит, примеряясь: снять, не снять. — То, что у тебя давно есть постоянная любовница, я подозревала. Следила как дура, ха… Она старательно сдерживает слёзы, и поглаживания старшей сестры по спине только мешают. Кира дёргается, локтями-запястьями выгибается, борется, голову держит прямо. — А Пушкарёва… Нет ничего удивительного в секретарше, которая спит со своим богатым, красивым начальником.       Куда удивительнее Пушкарёва, спящая (точнее, бодрствующая в определённой позе) со своим врагом. По крайней мере, когда-то давно Андрей старался живописать ей Сашку таким — ненавидящим всё живое вредителем, завистливой крысой и апологетом кровавого террора, насилия над безвинными секретаршами, а также распила семейных капиталов. Ромка поддакивал: «Катенька, вы у нас человек новый, а Воропаев спит и видит…», да и Кира вносила лепту своим: «у моего братца сложный характер».       Мог ли рыжий гандон взять силой железную Катерину Валерьевну, которой сам прочил Жданова в секретари, в которой видел соперника не меньшего, чем в само́м Андрее?.. А в какой момент эти двое могли сговориться: после того, как Пушкарёва нашла инструкцию по собственному соблазнению? Или раньше, когда играли в гляделки на собрании — Сашка смолил сигару, Катенька только-только разобралась с представителями ФАСа? Или это был тщательно разыгранный спектакль — визит Воропаева с диктофоном и обвинениями во взятничестве, когда Андрей сильнее убедился в преданности помощницы… или его убедили? — Параноишь, Жданов, — сам себя он одёргивает, рассматривая хлипкий рабочий стол, за которым творились отчёты и непотребства. Сам же Пушкарёву на нём целовал, обнимал, в любви признавался.       Урод. Не Катенька с её смешными очками и скобками на зубах, а он, дорогой друг и президент, единственный сын — мамина любовь, папино безразличие, а теперь ещё и разочарование. Окончательное, как белые капли на полу.       Он зажал бы нос и чопорно фыркнул, если бы сам не поимел несколько моделей в паре метров от «места преступления». Одну даже в присутствии Кати — правда, до счастливого финала они с Лерой тогда не дошли, решили переместиться домой, где Жданов воодушевлённо перегнул Изотову через спинку дивана и вытрахал до бессознанки. Лерочка лежала довольная, пьяная от удовольствия и пары бокалов вина, а он, вытянув ноги, смотрел на искусственное пламя в камине и блаженно не думал ни о чём. Ни о ком, точно не о Пушкарёвой, которая в это время покорно сидела в кладовке и ждала разрешения выйти. Козёл.       Которому впервые наставили дополнительных рогов — да таких, что на башке не помещаются! Измену Киры он бы простил — не ему судить. Но Катя, блядь, ёбаная Катя Пушкарёва, верная, нервная, извечно неловкая и некрасивая, твою мать, дёрганая и бледная, бедная, Жданов, ты чудовище! трогательная девочка, своими руками подписавшая ему приговор, а Сашенька подлил чернил нетривиального цвета и огласил. — Раньше я тебя в угол ставил, — отец уже не такой убитый внешне, холодом в голосе плещет привычно, опираясь на косяк дверного проёма. Подошёл неслышно, упал на сына тенью. — Вижу, сейчас ты сам справился.       Я не справился, пап, я всё разрушил. И фирму, и Катю, и помолвку, и доверие.       Я слабак и скотина, пап. Наследственные сантиметры роста, занятия спортом, количество белка в рационе, мужская бравада, потрясание членом — всё это никакого смысла не имеет. Андреево эго трясётся и тает, как желе на жаре.       Ты меня породил (но я на тебя не похож), ты меня и убей. Как всю жизнь убивал своими сомнениями, ожиданиями, сравнениями. — С Пушкарёвой надо будет поговорить. Глупо ожидать, что она вернётся и продолжит работать как ни в чём не бывало, но решить этот вопрос нужно. Все вопросы, Андрей, ты меня слышишь? — Угу. — Андрей уже тридцать второй год слышит — причём, исключительно то, что задевает, под кожу залезает. Чисто статистически хоть раз отец должен был его похвалить, но память сотрудничать отказывается. — Я… да, обязательно.       Только отстань, перестань осуждающе смотреть, перестань от меня чего-то ждать, я устал, я погиб смертью, претендующей на премию Дарвина, я провалился, я ошибся, я ошибка. Я твоя извечная ошибка, неточность в коде, из-за чего всё идёт не так. Самобичевание отдаётся приятной болью, отхлестал бы себя, да лень ремень снимать.       «А вот Сашеньке было не лень!» — Сашенька всегда был умным и усидчивым, проглатывал книги, учил языки, ставил маты на поле доски. Чтобы сегодня свой ремень снять, штаны расстегнуть и поставить ждановскую помощницу и любовь раком. Язык свой применить и её заставить проглотить… Хотя не вышло, судя по следам на полу.       На эти следы он смотрит до самого вечера, прерываясь лишь на очередную сигарету и Викторию, что опасливо сунула крысиный нос в каморку, за что получила вслед летящий стаканчик из-под карандашей. Клочкова провопила из приёмной что-то про офонаревшую сволочь и свалила быстрее ветра, оставив после себя включённую лампу на рабочем столе, бумажный бардак и запах приторных духов. Жданов в щель откинутой створки окна лицо высовывает — мелкий снег липнет, холодит, дышать больно. – Алло, Кать, – прижавшись виском к оконной раме, он набирает номер вслепую и получает механический речитатив в ухо. — …ухожу на больничный, до тех пор оставьте меня в покое. — Ни слёз, ни проклятий, короткое распоряжение от владелицы Зималетто и Никамоды, извольте исполнять! Версия о сговоре звучит убедительнее с каждой минутой, с такой же скоростью растёт желание накидаться в слюни.       «Не дома», а где? На воропаевском члене, выписывая круги бёдрами и смеясь над придурком Андреем Палычем? Он Катеньку такой видел — освобождённой от нафталиновых одёжек, разгорячённой, первобытно-сырой — мокрой от пота, смазки, дрожащей, податливой. И Сашка должен оценить её ломающуюся маску хорошей, блядь, девочки, скрипучий всхлип, когда надеваешь Пушкарёву на себя, подхватив под зад. Это же самая интересная часть: трепать строгий пучок, белую шейку до синяков сжимать и гнуть Катеньку под себя, вылепливать её вокруг хера как авангардный аксессуар. «В покое», «в покое», «в покое»… Покой им всем только снится — и отцу с его больным сердцем, и Кире, наконец получившей правдой по роже, и братцу её, потому что Андрей найдёт эту падаль — что несложно — и кастрирует.       Катеньке, так и быть, даст отдохнуть от работы в офисе и постели, чтобы выветрился воропаевский запах с её кожи. А потом спросит по всей строгости.

***

      Как назло, погода была прекрасная — утром небо разверзлось рассветом, ярким, жизнеутверждающим. И день порадовал солнечным морозцем, идеально-голубым небом… Фу.       Катя задёрнула шторы. От городского пейзажа за окном настроение не улучшалось, но вариант сбежать с Юлианой в Египет обломался практически моментально — как только Виноградова увидела призрак знакомой ей девушки, покидающий торгово-пешеходный мост. В декорациях из стекла и бетона она выглядела слишком инородно — до медленно поднимающегося уровня необъяснимой тревоги у стороннего наблюдателя. — Вам не надо на работу? — К её удивлению — почти полдень на часах! — Воропаев нашёлся там же, где вчера остался: на диване. В нижнем белье и накинутой на плечи мятой, пахнущей стиральным порошком рубашке. — Суббота, — только и бросил он, а затем, с силой протерев лицо ладонями, продолжил писать кому-то смс-ку.       При дневном свете Александр уже не казался таким бесконечно уставшим, несмотря на небритость и растрёпанность. Безупречный образ неприступного засранца рухнул ещё сутки назад, обнажив — буквально и фигурально — совсем другую воропаевскую личину.       Пушкарёва на пробу коснулась кончиком указательного пальца угла его челюсти, провела линию до колючего подбородка, отметилась на купидоновой дуге. Тут-то её и цапнули — несильно, но заметно, обозначая границу. — Ай! — Глазки видели, куда ручки тянулись. — Поставив точку в сообщении, Воропаев вжал кнопку «отправить» и отбросил телефон куда-то между диванных подушек. — Добавки хочется? — Вы о… вчерашнем? — Облокотившись на спинку дивана, девушка прикрыла глаза. Именно в такой позе её вчера драли, натянув юбку на уши. Драли искусно — быстро, бесперебойно, не давая вдохнуть лишний раз, так что голова кружилась. Кажется, до сих пор она ощущала прикосновение мужских рук на своих плечах, талии, бёдрах. — Пока что нет, спасибо. — «Пока»? — Фырк обжёг ей щёку. Александр пересел поближе и теперь их лица разделяли пара сантиметров. — Интересно как… Это на вас так предательство любимого начальника повлияло? — Да? — Резко выпрямившись, она обхватила себя руками. Для поддержки, потому что в конечном итоге никто, кроме само́й себя, ей не поможет. Ни сердобольная Юлиана, ни верный Коля, ни этот. Со всем придётся справляться самостоятельно, Катя точно знает, даже если пока что чувствует себя потрескавшейся оболочкой финансового директора Зималетто. — А на вас бы не повлияло?.. Хотя о чём это я. Вы же… — Я же? — Перебил её Воропаев. — Не важно. Спасибо, Александр Юрьевич. — За что? — Он зачёсывает пальцами волосы назад, потягивается и зевает, на подушки откидывается. Полураздетое состояние не смущает их обоих. — За оргазм, за отчёт, за инструкцию? — За всё, наверное. — Слова вылетают легко, никакой эмоциональной привязки — только констатация факта. Воропаев отлично трахается и информацию тоже умеет доносить. — Сама бы я справилась, но не настолько… эффектно.       Папка с отчётом и копией инструкции так и осталась лежать на кухонном столе со вчерашнего дня. Сейчас Катю круглые завитушки Малиновского не сильно трогали — вряд ли отболело, это был эффект временной заморозки, так что позже её обязательно снова накроет жалостью к себе и ненавистью к нему. — Хотите, доверенность на вас напишу?       От сказанного в спину Воропаев оборачивается медленно, с пакетом кофейных зёрен в руках. — Зачем? — Сможете управлять Никамодой и, соответственно, Зималетто. Это же, в конце концов, ваша семейная фирма. — Катерина Валерьевна, я всё не знаю, как отвязаться от этого шапито, — он скривился и вернулся к своему занятию, — вы думаете, я горю желанием его возглавить? Я похож на клоуна? — Шапито обычно заведуют не клоуны, а директоры… Хотя в случае с Зималетто это одна и та же должность, вы правы. Тогда к чему была эта борьба с Андреем?       Жужжащая кофемолка выгадала ему пару минут для ответа. И для Кати — возможность снова рассмотреть его получше.       Воропаев длинный и жилистый, жёсткий, с острыми локтями, коленками и взглядами. Примятые подушкой волосы на затылке вьются, он шевелит плечами, разминаясь — низко стонет под нос, потому что для сна диван Юлианы, видимо, не пригоден. — Так исторически сложилось. Иных вариантов нашего взаимодействия нет и не предвидится, впрочем, никто из нас и не хочет дружить, — молотый кофе он заливает кипятком, отодвигает настаиваться, лезет за сахарницей. Бурчит, звеня ложкой о керамику: — Таких друзей — за хуй да в музей.       Катя прыскает и свою чашку забирает — не хочется сладости, даже молока она не добавляет. Только очищающая рецепторы горечь.       К тому же, сладости она просто не заслужила. И наелась уже — до блевоты — конфет, шоколадок, пустых обещаний, фальшивых комплиментов — на последние, к слову, Жданов и так был не слишком щедр. Наверное, фантазии Романа Дмитрича всё же не хватило на сколько-нибудь приличные слова восхищения Катиной внешностью. Только ушами, к которым никаких претензий — конечно, они ведь такие удобные, оттопыренные — столько лапши помещается! — Значит, президентом быть не хотите? — Кивнула она на папку. — Как вам «инструкция», кстати? — По́шло. — Себе Александр и сахару насыпал, и молока налил, и бутерброд сообразил. Кате не предложил, но она и так отказалась бы — никогда завтракать не любила, после таких приключений кусок в горло тем более не лез. Кажется, вчерашние креветки до сих пор лежали комом в желудке… — Но жалеть я вас не буду. — Этого я от вас и не ожидаю, — спокойно парировала Катя. — Извиняться за то, что воспользовался вашим состоянием — тоже. — Да я же не против была, — кажется, к ней постепенно начало возвращаться смущение. Девушка медленно вдохнула воздух над чашкой — никогда в кофе не разбиралась, так что сейчас заявленные ореховые ноты могла разве что с пачки прочитать, но мозги всё равно прочищало. — Мне было хорошо, приятно… — Фу, Катерина Валерьевна, что за антисексуальные эпитеты? — Александр нахмурился. Тон его, впрочем, был менее серьёзным. — Вы Жданова так же хвалили? — Я, если честно, никак его не хвалила. — Только в дневнике писала про лучшую ночь… Нужно было скормить эту книжицу офисному шредеру, пока была возможность.       Сейчас разве что на помойке костры разжигать или выезжать на шашлыки, не дожидаясь майских праздников. — Не знаю, каких отзывов вы ждёте, но, если всё же беспокоитесь о жалобах и заявлениях, у меня нет к вам претензий. — Вчера было куда проще смотреть в глаза напротив, сегодня проклёвывалось что-то… странное, неудобное, но Пушкарёва смотрит. Мама с папой не растили сучку. — Просто в моих представлениях люди сначала знакомятся, общаются, ходят на свидания, и только потом… Вечно у меня всё не слава богу. — Слава мне, — ухмыльнулся Воропаев, — за то, что я разрушил это идиотское представление! — Ох ну простите! Не все хотят заниматься сексом на первом свидании!.. Хотя у нас и свидания-то не было.       У неё вообще ни с кем свиданий не было, если уж начистоту, таких, нормальных и человеческих — с билетиками в кино, сладкой ватой, монетками в фонтан и робкими первыми поцелуями, которых хочется обоим. — Это поправимо. — Буднично парирует мужчина, пальцем снимая капельку соуса с уголка рта и слизывая. — В жизни вообще всё поправимо. — Кроме смерти. — Катя смотрит и видит, как воропаевские глаза на мгновение раскрываются чуть шире. — Да не собираюсь я ничего с собой делать, что вы пристали? — Мы уже выяснили, что вам нравятся мои приставания. — Да и он не против небольшой инициативы со стороны партнёрши… любовницы? Случайной кандидатки на случку? Кто она, К.В. Пушкарёва, для этого человека?       Уже не противница, не вражеский агент, даже не помеха — в конце концов, документы о залоге и долгах у него были с собой, наготове. Не случись она с ним как природная катастрофа за пять минут до совета, её всё равно прижали бы иголкой и запихнули под стекло на потеху акционерам…       Как же хорошо, что прижали Катю всё-таки к столу — всем собой, на каждую акупунктурную точку нажали, послойно разобрали как кусок Наполеона, собрали сливки, выплеснули их — глубоко, горячо, как ей хотелось.       Воропаев зажимает её у кухонной тумбы, вглядывается куда-то глубже души: — И мстить Жданову понравилось. Кате не нравится отсутствие вопроса, блядская воропаевская уверенность. Он слишком хорошо о ней думает — Немезида из ио финансового директора Зималетто паршивая, сполна наслаждаться своей подставой просто н.е п.о.л.у.ч.а.е.т.с.я. — Нет. — А что так? — В манере василиска голову склоняет, не мигая, расставив капкан из рук на мраморной столешнице. Из такого положения Пушкарёва теоретически может в пресс пробить, дать коленом в пах, лбом — в челюсть, в ноги уйти — всё, как папа учил. Практически — чёртов февраль вымотал её до предела. — Единственная приятная побочка от этой мести — оргазм с вами.       Под ним, в его руках, на его члене — Катя не лукавит и не льстит, этот катарсический опыт она бы повторила, если бы к нему в комплекте не шли паранойя и отбитые о край стола тазовые косточки. — И вам, и мне сейчас совершенно не до того, — Александр выпускает её, рубашку застёгивает. Пушкарёва наблюдает за его пальцами, за медленно скрывающимися под розовой тканью участки светлой кожи. При свете дня он такой же бледный — по-февральски выцветший, соскучившийся по солнцу, до которого ещё пару месяцев. — Но моё предложение будет в силе. Как и ваш… отзыв, надеюсь.       И снова в голосе самодовольное утверждение. Не надеется он — з.н.а.е.т, уверен, что она согласится. Разубеждать его у Кати ни сил, ни желания, тем более, что это будет очередная ложь. Ибо ей очень хочется надеяться, что это всё когда-нибудь закончится — может, к лету, может, раньше — и поправятся дела и она сама, чтобы юбка не сваливалась.       А пока Пушкарёва в чужой пижаме смотрит на скудное содержимое холодильника и голода не чувствует. Вторая чашка кофе заходит на ура, но на середине Кате кайф ломают новые собеседники — телефонные.       Сначала Коля, гонец с плохими новостями: во-первых, сахарные плюшки он доел и подруге не оставил, а во-вторых… ах да, папа рвёт и мечет, ибо дочь снова не то что пришла домой поздно, а вообще не явилась!       Затем, собственно, сам папа, вырвавший трубку у более дипломатичной мамы: его претензии Катя выслушала, пожалуй, впервые за очень долгое время не испытывая ни малейшего желания сорваться домой, предстать пред отцовские очи и покаяться. — Это всё? — Когда у него закончились обещания кар небесных, уточнила девушка. — Если тебе всё же интересна моя точка зрения, то ночевала я у подруги и у неё же планирую погостить на выходных. Если будут звонить из Зималетто, меня нет дома — в принципе, не соврёте. — Ты-…! — Но вызов Катя сбросила.       Мелкие бытовые дела занимают её на некоторое время — механически она моет посуду, подметает, смешным разноцветным пипидастром смахивает пыль с полок, предварительно запомнив расположение и сняв кучу декоративных безделушек. Труд делает из ручной обезьянки заготовку человека: вот так и живут взрослые люди, Пушкарёва, мамочка за ними не подтирает!..       Мамочка Пушкарёвой снова звонить пытается, но той сказать нечего, кроме вчерашнего, озвученного про себя и про себя. Катя просто не вынесет этого требования — соответствуй предписанной роли, будь правильной, о-жи-да-е-мой. Предсказуемой, чтобы не приходилось осмысливать сложные концепции вроде выросшей дочери и её независимости. Мама ещё не закончила вязать ей очередной коричневый сюртучок, куда там до сепарации…       Шёлковую пижаму Пушкарёва в стирку кидает и в зеркало себя разглядывает, пока крутится барабан: выступающие ключицы и мелкие бордовые пятнышки на них, не стоячая грудь, ямочки целлюлита на ягодицах и бёдрах — лампочки в ванной подсвечивают их с особым садизмом; синеющие ручейки вен и перламутровые проблески молний — растяжек от слишком резкого превращения из нескладной тощей девочки в девушку с пышными формами. Катя пытается понять, что тут Воропаеву понравилось, кроме возможности отодрать раздражающую помощницу давнего соперника.       Ладонь ползёт по коже, через гладкость и неровность, через нежность и жёсткость волосков. Не больно, не кровит, таблетку она вчера выпила… На собственные прикосновения плоть отзывается неохотно, стерильно-сухо — не место и не время, нет чужой ловкой руки, прокладывающей тропинку от линии челюсти, до соска — и болезненного щипка, — по животу, едва касаясь кончиками пальцев, ниже и ниже, щекоча внутреннюю поверхность бёдер, потому что нельзя сразу перейти к главному — нужно раздразнить, заставить умолять, течь, двигаться навстречу…       Очередной звонок выдёргивает Катю из ванной – «Андрей» высвечивается на экране телефона, который напрашивается на полёт из окна. Пушкарёва не хочет, не хочет, не хочет! слышать этот голос, потому что боится поплыть. Снова поверить, хоть и кажется это невозможным — время, расстояние и опыт с другим мужчиной обезболивают локально, в области сердца. Без этой анестезии она со Ждановым говорить не сможет. — Катя, где ты?!       Она отвела от уха трубку, поморщившись. — Андрей Палыч, не столь важно, где я. Важнее — как, и если вам интересно, то отвратительно. Думаю, вы догадываетесь, почему.       Сил не было одновременно держать глаза открытыми и разговаривать, так что девушка уткнулась лицом в спинку дивана. Свернулась в клубочек, поджав ступни, зажала ладони коленями, чувствуя себя незначительной песчинкой в песочнице мироздания.       Не важно, где она, и не важно, что по этому поводу думает Жданов. Пусть хоть по всему городу ищет, из квартиры Пушкарёва не собиралась выходить — запас какой-никакой еды был на полках, да и доставки работали. Аптечка у Виноградовой была на все случаи жизни — от поноса до инсульта, а домашняя библиотека состояла в основном из лёгкого попсового чтива, но это её гостью вполне устраивало. — Как ты… — …могла передать Воропаеву настоящий отчёт? — Перебила она набравшего воздуха в грудь собеседника. — Знаете, это оказалось достаточно легко. Как я нашла инструкцию? Добрая Шурочка принесла в ваш кабинет, её запутала надпись на пакете. Как я бросила вас в такой ответственный день? В последний месяц мне очень хотелось вас бросить, вот, подвернулась возможность. Надо же вам когда-то начинать брать ответственность за свои поступки и отвечать перед советом директоров, не выставляя меня вперёд как щит.       Поэтично — пиздец, Пушкарёва. К чёрту жанр эпистолы, бросай дневник — пиши романы! Парочку томиков Донцовой она здесь видела, стационарный компьютер у Юлианы тоже был… — Я понимаю, что ты злишься, да, я сволочь! — Сыплет очевидностями Жданов. — Я подлец и нет мне прощения, ты права! Ты всегда права, слышишь? И когда Сашеньке отчёт отдала, тоже сделала всё правильно — давно нужно было рассказать всем правду. Только скажи: вы с ним сошлись до или после инструкции? И когда начали спать?.. — Грохочет грозовым раскатом, долбит по ушам. — …Катя, твою мать, не молчи! Ты уже месяц молчишь, я заебался тебя разгадывать… Что мне сделать, Кать?       В этом весь Андрей Павлович Жданов — в бесконечных вопросах другим, что же ему делать. С фирмой, с невестой, с любовницами, с отцом — президент готов искать решение проблем у первого встречного, но только не внутри себя самого́. Ведь внутри у него только ви́ски и прожорливая чёрная дыра — нужно больше любви и ласки, больше внимания и усилий, чужого времени, знаний, навыков, на него потраченных! — Я уже сказала: оставить меня в покое. — Катя ждёт, что Воропаев снова ворвётся и спасёт её, телефон из рук вырвет, Жданова пошлёт, в спальню отнесёт. Катя ждёт, что потолок ей на голову рухнет или духовка взорвётся. Но она, чёрт возьми, электрическая! — Хотя бы на выходные, Андрей Палыч, имейте совесть, если ещё помните, что это такое. Роману Дмитричу позвоните, напейтесь, билеты в Гонолулу закажите. — Смешно. — Он не смеётся. — Уморила, Кать, ещё вчера, до сих пор отойти не могу! Как глаза закрываю, так и вижу этот пейзаж: реальные цифры, таблетки нитроглицерина и Сашенькина конча. Плохо выполнила работу, Кать, надо было тщательнее глот-…       Мобильник летит в угол комнаты, Катя между диванных подушек зарывается. Мужской голос в голове не затыкается — зажёванную кассету крутит и крутит.       Такой вот у них хэппи-энд, после которого хочется глаза водкой промыть и разбить экран телевизора, поклявшись отныне только книжки читать.       Как он смеет? Да легко, Пушкарёва не удивляется — из привычного сценария ничего не выбивается, только актёра заменили — с Зорькина на Воропаева, а так декорации старые, свет выставлен, текст давно заучен. И крутится две тысячи сто тридцать восьмая серия Санта-Барбары. По Жданову плачут подмостки столичных театров и вытрезвитель.       Катя тоже плачет, но как-то без огонька — отрыдала своё в январе, на полу кабинета, когда нужно было не инструкцию ксерокопировать, а заявление по собственному писать на имя Павла Олеговича, чтоб наверняка, и сразу на почту отсылать вместе с настоящими показателями.       Этот чёрт как чувствует, что его поминают: от вчерашнего потрясения отошёл и звонит, наравне со всеми доводя её — сговорились, что ли, атаковать со всех сторон?       В очередной раз дёрнувшись от трели рингтона, Катя уже всерьёз задумалась о жестокой расправе над мобильником — об стену или асфальт с десятого этажа. И поползла за ним в угол. — Катерина Валерьевна? Это Павел Олегович Жданов. Я бы хотел поговорить с вами о Зималетто и, — в трубке зашуршало, — вашей Никамоде. От сына я внятных ответов не получил, да и… кхм, послание Романа мало что прояснило. — Я… — Катя, отложив трубку, сжала виски́ ладонями. Так будет правильно. Неприятно, стыдно, но правильно и справедливо. — Хорошо. Я готова с вами встретиться в понедельник, но у меня будет условие. — Вы полагаете, что имеете право ставить условия?       Серая поверхность асфальта так и манит, Пушкарёва видит воочию, как сотовый разлетится на мелкие пластиковые фрагменты. — О своих правах я скажу на встрече, — она отозвалась в тон ему. — Если вам не нравится «условие», пусть будет «просьба»: встречаться я буду только с вами, Павел Олегович. Ни с вашей женой, ни с вашим сыном. — Да, думаю, его вы хотите видеть в последнюю очередь… Тогда буду ждать вас двадцать седьмого, в шестнадцать ноль-ноль в ресторане «Flor», это на Чистых Прудах. Аккумулятор из телефона она наконец вытаскивает.