Глава 2

Джину, тяжело дыша и часто моргая, прошипел: — Вечно ты такая напряженная… Щеки его пылали румянцем, который мог бы показаться смиренным, если бы не его хватка – цепкая и отчаянная, словно он боялся, что она ускользнет. Он двигался, раз за разом, не давая ей передышки, выбивая воздух из легких каждым мощным толчком. — А ты всегда такой… ах! …грубый, — прохрипела Руми. Его стоны оборвались на полуслове, когда он менял угол – погружался в нее глужбе. Разум ее затуманился от обжигающей волны наслаждения, а пальцы Джину снова и снова находили ее клитор, дразня, терзая, доводя до исступления, чтобы затем отпустить на мгновение. Он был неумолим, даже когда она содрогалась в очередном оргазме. — Как будто тебе это не нравится, — усмехнулся Джину, закидывая ее ногу себе на плечо, чтобы получить больше власти над ней. — Я знаю, что тебе это нужно. Тебе нужно именно так – быстро, жестко. Чтобы тебя взяли, как хорошенькую, послушную куколку. В голове ее словно что-то перемкнуло. Желание захлестывало ее, пока Джину осыпал ее то сладкими похвалами, то обжигающими словами. Бедра выгибались в неистовом танце, мышцы напряглись до предела, а тело почти обмякло, готовое сдаться. Но Джину лишь крепче сжал ее лодыжку, притягивая к себе. Капля пота сорвалась с его подбородка, когда он прильнул к ней, словно говоря: «Я здесь». Словно умоляя: «Будь моей. Только моей. Всегда моей». — Я тебе не потаскушка, — пробормотала Руми, хотя слёзы в её глазах говорили об обратном; слюна, стекающая по её щеке, говорила об обратном. Джину покачал головой – ещё один смешок, ещё один укус когтей в и без того повреждённую кожу. — Ты так говоришь, будто не готова раздвинуть для меня ноги в любой момент. — Джину нежно склонился и зарылся лицом в изгиб ее шеи. Его губы шептали нежные обещания, а зубы слегка прикусывали. Руми с готовностью уступала. Мягкие касания его языка контрастировали с напором его бедер, с тем, как он вторгался в нее, настолько жадно и глубоко, что ее грудь вздрагивала в унисон с каждым движением его талии. — Словно ты не извиваешься передо мной, не таешь под моим взглядом. Словно ты не принадлежишь мне безраздельно. Затем он обхватил ее за талию, притягивая к себе, навстречу, кожа к коже, толчок за толчком. Он двигал бедрами, стремясь к самой глубине. — Слишком… много, — простонала Руми, отталкивая его руками, царапая спину в отчаянной попытке отстраниться, когда он вошел в нее так глубоко, как никто до него. Джину словно пытался придать ей свою форму, заставить ее тело помнить его, если не сердце. — Ты справишься, — голос Джину звучал приглушенно, грубо, чувственно и первобытно, что было совсем на него не похоже. Но это был Джину, потому что его губы коснулись ее губ нежно, трепетно, с такой любовью и едва уловимой мольбой о владении, что от этой тяжести слов у нее вырвался всхлип, который он тут же поглотил. — Я заставлю тебя принять это. Заставлю тебя помнить меня, думать только обо мне, желать только меня, нуждаться только во мне… Люби только меня, – почти произнес Джину, но слова так и остались невысказанными. Но Руми услышала их – в дрожи, пробежавшей по его телу, когда он прижался к ней; в том, как его свободная рука скользила по ее коже, исследуя каждый изгиб, словно запечатлевая все в памяти. В том, как он почти полностью отстранялся, чтобы с новой силой погрузиться в ее тесное, влажное лоно. Снова и снова, словно он сошел с ума от собственничества. Джину царапнул ее бедро, притягивая ее ближе, немыслимо ближе. Словно пытаясь слиться с ней воедино. Руми задохнулась, колени ее ослабели, когда он вновь закинул ее ноги себе на плечи. Он ускорил темп, лаская, пощипывая, сжимая ее клитор в безумном ритме, увлекая в пучину страсти. — Не могу… Я не могу… Я сейчас… Руми не успела договорить – по крайней мере, это предложение. Она отдавалась ему так быстро и легко, словно давно принадлежала только ему. В её голосе смешивались заикания и хриплые стоны, а внутри неё пульсировал его член. Мир вокруг потихоньку превращался в размытый белый шум. — Пять... минут, — простонала Руми – её слова сливались с всхлипами, звуками мокрых шлепков кожи о кожу, в то время как Джину продолжал неумолимо двигаться. Его не тронул её сдавленный стон и слёзы – он словно опьянел от того, как умоляюще смотрела на него. — Джину, — закричала Руми, пытаясь привлечь его внимание, и, не получая ответа, укусила за плечо, царапая кожу на спине. Она надеялась что этого будет достаточно, чтобы остановить его; что запах железа, наполняющий комнату, заставит его замедлиться. Но Джину не остановился – наоборот, ускорил темп, слегка сжал ее между ног, когда Руми попыталась дать отпор ногами. Боль скорее подстёгивала, чем останавливала её, слёзы текли рекой по лицу. — Ш-ш-ш, просто прими это, — мягко прошептал Джину, прижимаясь лбами, неустанно слизывая её слёзы языком. Он двигался внутри, и когда Руми вздрогнула, крепко сжал ее, слушая тихие стоны. — Просто прими ради меня, детка. Позволь мне иметь тебя. Как будто ты моя – вся и полностью, чёрт возьми. Руми с трудом пыталась вымолвить хоть слово – любое. Но мысли разбегались, не желая складываться в связные предложения. Она широко раскрыла рот, словно собираясь закричать, или просто выдохнуть его имя, трясясь всем телом от переживаний и волнений. Ей было стыдно признавать, насколько легко её тело поддаётся – как он словно проникает в саму суть, вскрывает грудь, оставляя там кровоточащее сердце, бьющееся с каждой искоркой чувств, сквозь непробиваемую маску безразличия. Его голос звучал одновременно настойчиво и умоляюще, твердо и ласково – словно он не в силах решить, любит ли он её или ненавидит. Это невыносимо; слишком остро, слишком волнующе... — Смотри на меня, — приказал Джину, когда её глаза начали блуждать по потолку. Он нежно прикусил её ключицу, провел губами по линии подбородка. — Не смей ни на секунду отводить взгляд. Смотри на меня и знай: только я заставляю тебя испытывать это – так сильно, что ты теряешь рассудок. — Его поцелуй дрожал от тоски и страха в том месте, где шея переходила в грудь. — Смотри на меня и знай: я твой, а ты – моя. В его тоне появилось что-то иное – странная смесь любви и грусти, боли и обиды, будто он злился на неё за то, что она сделала его уязвимым. Это поразило до глубины души, до самого сердца, и Руми вновь приоткрыла глаза, в одном из которых мерцает золотистый свет, а в другом – лёгкая нежность. — Вот так, продолжай смотреть на меня именно так, — тихо простонал Джину. Руми обхватила его щёку рукой, он прижался носом к её запястью, а она ласково провела пальцами по ушной раковине. Рука, что прежде была на её талии, отстраняется, чтобы нежно ухватить её подбородок, провести костяшками пальцев по челюсти, а затем резко обхватить – один, два раза – заставляя её сжаться на нём, доводя до предела наслаждения. — Да, так держи взгляд, пока я держу тебя за лицо и трахаю. Ты такая покорная, такая милая куколка. — Джину!…— вскрикнула Руми, срываясь на всхлип, но всё равно не отстранилась, когда тот крепко схватил её запястья одной рукой и вошел в неё. Резко, быстро – ритмичное трение, от которого она сжималась, впиваясь ногтями в его кожу до крови. — Я не могу… слишком чувствительна… — Ой, она говорит, что слишком чувствительна, — рассмеялся Джину –голос его нежно-насмешливый. Пальцем он мягко провел по её нижней губе, и в этом касании смешались ложь и правда. — Скажи мне, что ты – моя девочка. Что ты только и ждешь, моих прикосновений. Чтобы я поимел тебя. Что ты моя. Руми залилась краской стыда, сердце безумно заколотилось, в ушах что-то зазвенело. Но Джину мягко провел её по клитору, и она вздрогнула, наслаждаясь садистской игрой, сверкающей в его золотистых глазах. Он охватывает её лодыжку, притягивает к себе и всё грубее врывается в неё. — Я твоя девочка, — задыхаясь, повторила Руми словно на автомате, чувствуя, как он скользит по ней снова и снова. Её тело пылало, звёзды мерцали перед глазами, паря над жаром внизу живота. — Узкая и тёплая, ждущая, чтобы войти в неё… Я твоя, вся твоя. Только твоя, Джину… — Да, боже, ты идеальна, — выдохнул Джину отчаянно, сжимая губы в дрожащем порыве, глубоко и жестко проникая в неё так, что признания прервались на полуслове. — Пока все твои фанаты сходят по тебе с ума, ты здесь, теряешь голову на моём члене. Твое тело умоляет меня. Ты вся моя, я могу играть с тобой, обращаться, как хочу. Руми не понимала, что это – ревность в его голосе или собственнические нотки в прикосновениях. Он царапал её когтями, помечая. Может быть, дело в его взгляде – нежном, с болью, как у любящего. Он облизал её губы, сверкая клыками, и нежно встретил её взгляд. Джину слишком хорошо её знал. С любовью, безмолвной, но сильной. Она потеряла самообладание. Время замерла, когда она снова кончила. Выдыхая его имя, Руми закусила нижнюю губу так сильно, что прокусила кожу, заглушая крик: «Я люблю тебя». Кровь стекала по подбородку, и Джину слизал её, следуя алой дорожке вниз, к её груди. — Джину, пожалуйста, — просила Руми, одновременно умоляя и предостерегая. Она наслаждалась его стонами, когда проводит когтями по его лопаткам, выпуская кровь и оставляя полумесяцы на отмеченной плоти. Она снова возбудилась от его боли, чувствуя пульсацию внутри себя – словно требуя большего, словно ему нравится, что она метит его. Метит то, что принадлежит ей. — Ещё разок для меня, — сказал Джину, но Руми знала, что это ложь. Он будет тянуть до последнего, пока она не кончит так сильно, что ей станет больно, больше, чем когда-либо. Пока он не убедится, что часть его навсегда останется с ней, как грязь, как грех, который невозможно смыть. — Будь хорошей девочкой и кончи для меня ещё разок. Ещё разок, ещё раз… После этого Руми уже была не в силах говорить. Из неё вырывались только всхлипы, пока Джину брал всё, что она могла ему дать, всё, что он хотел. Снова и снова, пока не остаётся ничего, кроме него. Если бы это был кто-то другой, он бы сопротивлялся, задыхался и ломался под его безжалостными толчками. Но это Джину. Он трахал её так, словно ненавидит её, целовал в лоб, направляя её движения, слизывая слёзы. Как будто он любит её, принимает её такой, какая она есть. — Чёрт, да, вот так, детка. Вот так – боже, как же ты хороша, — прошипел Джину, пока Руми извивалась под ним, движимая потребностью в большем, в Джину. Её пальцы на ногах поджимались, тело наполнялось теплом. — Мне даже не нужно говорить тебе, чтобы ты насаживалась на моей член. Просто приласкай себя пальцами, ладно? Пока я буду трахать тебя так глубоко и жёстко, как захочу. — Джину, — простонала Руми, вздрагивая каждый раз, когда их бёдра соприкасались, когда он входил слишком глубоко, слишком резко. Но губы его горячие и ласковые – они приятно покалывали кожу. Как будто Джину хотел, чтобы это имело значение, пробудить в ней привязанность. Убедиться, что это видно, почувствовано. — Не могу думать. Я не могу – я не могу думать... — Мне не нужно, чтобы ты думала, — промурлыкал Джину, снова мило, снова снисходительно. Он отвел её руку, когда она попыталась потереть клитор, и занял её место, надавливая на чувствительный пучок нервов. — Просто заткнись и будь хорошей девочкой. Ты ведь можешь для меня это сделать, не так ли? Сделать так, чтобы мне было хорошо? Чтобы я гордился тобой, да? У Руми голова пошла кругом. Она была пьяна. Ноги подкашивались, узел в животе вот-вот развяжется. — Да, я могу, — простонала она с энтузиазмом, опускаясь на его член, когда Джину вошел в неё. Она такая мокрая, что трение почти отсутствует, и член выскальзывает, прежде чем войти снова. — Я буду хорошей. Только для тебя, только для тебя… — Кончи для меня, — хрипло потребовал Джину, и голос его сорвалась, когда Руми снова сжалась вокруг него. Почувствовал, как её стенки становятся влажными и напряжёнными, будто она хотела выжать из него всё до последней капли. — Назови моё имя и кончи. Скажи, что ты моя, и дай мне это. Поторопись. Она произносила его имя. — Джину, Джину, Джину, — и делала это с такой преданностью, словно он бог, а она – его верная последовательница. Она – деталь пазла, без которой он не может быть цельным. Ее тело содрогалось от глубоких толчков. Руми царапала когтями его ключицу, следуя за биением его сердца, тяжёлым и громким. Громким, как и её собственное. Джину задыхался, ускоряя темп, опьяненный её близостью. Он стремился к кончить, погружаясь в нее до упора. — Твоя, — прошептала Руми, касаясь его губ, словно мотылек крылом. Трепетно, нежно, как будто это и есть воплощенная любовь. — Я вся твоя, Джину. До последнего вздоха. — Моя, — прорычал он в ответ, обжигая кожу жарким дыханием. Зубы хищно вонзились в податливую плоть, оставляя багряный след, который он тут же жадно слизал. — Вся моя, как и я – навеки твой. И это противоестественно – их идеальное сочетание, словно он выкроен по её мерке, словно он вернулся домой. Как он целовал, как обнимал, как разрушал до основания и собирал по осколкам, словно она – совершенство, требующее огранки. Неправильно – его взгляд сверху вниз, в котором бушевал пожар страсти, прикрытый пеленой нежности. Но вот Джину замер, изливаясь в неё, и прерывистый вздох её имени сорвался с его губ, и всё стало на свои места. Не было и не будет ничего более истинного. — Останься, — умоляла Руми, чувствуя, как Джину отстраняется, словно боясь соприкосновения. Палец за пальцем, ноготь за ногтем, он покидает её. — Я не могу, — выдохнул Джину – лживые слова оцарапали горло. Но он вернулся – уткнулся лицом в её волосы, нашел пальцами свежие следы своих укусов. — Ты можешь, — прошептала Руми, и в её голосе звучало и разрешение, и приказ. В шёпоте – глубина, признание, тайна, которую она готова открыть. — Ты останешься. Джину молчал, прижимая большой пальцем к её губам, словно запечатывая вопрос, застрявший в горле. Сомневался, боялся, был не готов. И всё же, тоска. Тихая, настойчивая, проникающая в каждую клеточку. Она всегда рядом, как тень. Но это тоже часть их истории. Они будут жить с этим день за днем, шаг за шагом. Слой за слоем. Пока они знали лишь одно: это чувство никуда не исчезнет, будет терзать и разъедать их изнутри.