Глава 13

      Последний месяц.       Хикари больше не считала дни — она считала часы. Каждый вдох, каждый удар сердца, каждое шевеление ребёнка внутри напоминало ей, что времени осталось мало. Очень мало.       Живот стал огромным — тяжёлым, неудобным, чужим. Она не могла спать, не могла сидеть, не могла стоять без боли. Ребёнок пинал её изнутри, требовал еды, требовал внимания, требовал жизни.       «Скоро, маленький, — думала она, поглаживая живот. — Скоро всё закончится».       Она не знала, что будет после. Смерть? Ад? Ничто? Ей было всё равно.

***

      В последнюю ночь в храме Хикари не спала.       Она сидела на крыльце, смотрела на пруд и вспоминала.       Всё, что было. Всё, что могло бы быть. Всё, что никогда не случится.       Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз чудовища, которое вот-вот проглотит мир. Рыбки в пруду спали, притаившись на дне. Лилии давно отцвели, оставив после себя только гниющие стебли.       Она достала из рукава маленький флакон — тот самый, который когда-то передала ей Шинобу через Угэцу. Последнее письмо Шинобу было коротким: «Прими половину сейчас. Остальное — в день входа в замок. Ты умрёшь через несколько часов после Доумы. Успеешь попрощаться».       Хикари открыла флакон и выпила половину залпом.       Жидкость обожгла горло, растеклась по пищеводу, ударила в желудок. Хикари почувствовала, как внутри неё всё замирает — сердце бьётся медленнее, дыхание становится тише.       «Спасибо, Шинобу, — подумала она. — Мы умрём вместе. Но ты умрёшь в бою. А я — здесь, в тишине».       Она спрятала флакон обратно. Ребёнок внутри шевельнулся — слабо, будто чувствовал яд.       «Прости, маленький, — подумала она. — Ты умрёшь вместе со мной. Но ты умрёшь свободным. Никто не съест тебя. Никто не использует».

***

      Утром пришёл Доума.       — Пора, — сказал он. — Господин Мудзан призвал всех высших лун. Мы входим в Бесконечный замок.       Хикари поднялась. Живот тянул вниз, ноги дрожали, но она заставила себя встать.       — Я готова.       Доума протянул руку. Сато не взяла её.       Они вышли из храма — в последний раз. Девушки стояли у ворот и смотрели на них. Аой плакала. Остальные молчали.       Юки не было.

***

      Бесконечный замок встретил их тишиной.       Тёмные коридоры, бесконечные лестницы, запах крови и смерти. Где-то далеко кричали люди — охотники, столпы, те, кто пришёл убить Мудзана.       Они шли долго — час, два, три. Хикари потеряла счёт времени. Доума шёл впереди, уверенно, будто знал дорогу. Его белоснежное кимоно светилось в темноте, и она смотрела на него, не отрываясь.       «Скоро, — думала Хикари. — Скоро всё кончится».       Доума остановился.       — Я чувствую её, — сказал он, не оборачиваясь. — Шинобу. Она близко.       Хикари замерла. Сердце забилось быстрее.       — Ты будешь ждать здесь, — Доума повернулся к ней. — Не мешай.       Он протянул руку и коснулся её плеча холодными пальцами.       — Ты будешь мешать, — сказал он. — Не потому, что сильная. Потому что живая. А живая женщина с ребёнком внутри — это отвлекающий фактор.       Хикари сжала кулаки.       — Я не буду мешать. Я просто буду стоять в стороне.       — Недостаточно, — Доума покачал головой. — Ты можешь крикнуть. Можешь позвать на помощь. Можешь попытаться бежать. Можешь сделать глупость, которая поставит под угрозу моего сына.       Он нажал пальцами на её плечо, и Хикари почувствовала, как его пальцы сжимаются, впиваются в кожу. А потом — боль. Острая, пронзительная, невыносимая.       — Это ненадолго, — сказал Доума спокойно, будто делал что-то обыденное. — Просто энергетический узел. Я свяжу твои руки и ноги на несколько часов. Ты не сможешь двигаться. Не сможешь говорить. Только смотреть.       Он нажал сильнее, и Хикари почувствовала, как её тело замирает. Руки повисли плетьми, ноги подкосились. Она упала бы, если бы он не подхватил её.       — Вот так, — сказал Доума, усаживая её у стены. — Ты будешь здесь. Никуда не денешься.       Он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она не заметила.       — Не волнуйся, мой свет. Это ненадолго. Я скоро вернусь.       Он улыбнулся и ушёл.       Хикари осталась сидеть у стены, прижатая к камню невидимыми оковами. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Не могла позвать на помощь. Не могла даже закрыть глаза.       Только смотреть.       Потом был крик.       Голос Шинобу — высокий, пронзительный, полный ненависти и боли.       — Доума! — её голос эхом разнёсся по коридорам. — Ты убил мою сестру! Ты умрёшь!       Хикари слышала каждый звук. Каждый удар. Каждый вздох.       Лязг клинков. Шаги. Тяжёлое дыхание.       Доума смеялся — тихо, спокойно, будто играл с ребёнком.       — Ах, Шинобу-сан, — говорил он, и в его голосе не было злобы — только любопытство. — Ты такая красивая, когда злишься. Твоя сестра была такой же? Что-то я совсем подзабыл!       — Заткнись!       Удар. Ещё удар. Хруст — сломалась кость? Или это треснул камень?       — Ты быстрее, чем я думал, — сказал Доума. — Но недостаточно быстрая.       — Я знаю, — голос Шинобу стал тише, спокойнее. — Я не собиралась побеждать тебя силой.       — Что ты задумала? — Доума впервые замер.       — Ты узнаешь, — ответила Шинобу. — Сейчас.       Звук падающего тела. Тяжёлый, глухой удар.       — Ах, какая странная ты на вкус, Шинобу-сан, — голос Доумы стал задумчивым. — Ты пахнешь моими любимыми цветами… глицинией.       Хикари сжала зубы.       «Он съел её, — поняла она. — Он съел Шинобу».       — Ты отравила себя, — продолжал Доума, и в его голосе появилось удивление. — Как самоотверженно. Как глупо.       — Глупо? — голос Шинобу звучал уже как эхо, будто из другой вселенной. — Посмотрим, Доума. Посмотрим, как ты запоешь, когда яд разъест тебя изнутри.       — Прощай, Шинобу-сан, — сказал Доума. — Ты была вкусной. Жаль, что недолго.       И тишина.       Хикари сидела у стены, прижатая невидимыми оковами, и смотрела в пустоту. Её лицо было мокрым от слёз, но она не вытирала их — не могла.       «Прости, Шинобу, — подумала она. — Прости, что я не смогла помочь. Прости, что я здесь».       Когда Доума вернулся, его белоснежное кимоно было красным.       Он улыбался — сыто, довольно, почти счастливо. Кровь капала с его пальцев, оставляя тёмные пятна на камне. Но что-то в нём изменилось. Хикари не сразу поняла что. А потом увидела — его лицо бледнело, глаза тускнели, веки тяжелели.       — Ах, моя милая жена, — сказал он, подходя к ней. — Ты не представляешь, как это было вкусно. Она так сопротивлялась. Так кричала. Так хотела жить.       Он наклонился, разорвал энергетические узлы одним движением. Хикари упала вперёд, на холодный камень.       — Вставай, — сказал Доума. — Нам нужно идти.       Она поднялась, опираясь на стену, и посмотрела на него.       — Ты бледен, — сказала она.       — Яд, — ответил Доума. — Она отравила себя. Я съел её — и теперь он во мне.       Он поморщился — впервые за всё время, что Хикари его знала. На его лице появилось выражение, которого она никогда не видела. Боль.       — Но я справлюсь. Мне нужно только добраться до господина Мудзана.       Он сделал шаг и пошатнулся.       — Доума, — Хикари протянула руку, не понимая зачем.       — Не подходи, — он отшатнулся, и его глаза расширились. — Яд… он передаётся. Я чувствую. Не подходи.       Она замерла.       Он сделал ещё шаг. И вдруг остановился.       — Хикари, — голос стал тише. — Ты пила яд.       Не вопрос. Утверждение.       Она не ответила.       — Я чувствую его в твоей крови. Тот же запах. Тот же вкус, что и у Шинобу. — Доума повернулся к ней, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — Ты хотела умереть вместе со мной.       — Да, — сказала Сато. — С самого начала.       Доума долго молчал. Потом улыбнулся — своей вечной, пустой улыбкой.       — Как романтично, — сказал он. — Мы умрём вместе, мой свет.       Он сделал к ней шаг. Потом второй. Тело Доумы дрожало, кожа бледнела, но он шёл.       — Ты не боишься? — спросил он.       — Нет, — ответила Хикари. — Бояться нечего.       Он остановился перед ней, глядя сверху вниз.       — Ты говоришь красиво, Хикари. Даже сейчас. Даже когда умираешь.       — Смерть не повод молчать, — ответила она. — Особенно если тебе есть что сказать.       Он протянул руку.       — Идём. У нас мало времени.       Она посмотрела на его руку — холодную, мокрую, липкую от пота и крови. И взяла её.       Они пошли дальше — по бесконечным коридорам замка, навстречу смерти.       Хикари чувствовала, как яд растекается по венам, как тяжелеет тело, как ребёнок внутри затихает.       «Он тоже умирает, — поняла она. — Мы умираем вместе».       Доума споткнулся. Его лицо было бледным, глаза потускнели. Яд Шинобу делал своё дело — медленно, неумолимо.       Они остановились в каком-то зале. Доума опустился на колени, опираясь на стену. Его дыхание стало прерывистым.       — Хикари, — голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Ты знаешь, что умрёшь. И ребёнок умрёт.       — Знаю, — ответила она.       — И ты не жалеешь?       — Нет.       Она опустилась на колени перед ним. Живот мешал, ноги дрожали, но Хикари села напротив, положив руки на колени.       — Ты знаешь, что означает моё имя? — спросила она.       Доума наклонил голову набок. Его глаза уже теряли цвет, становясь мутными, белыми.       — Свет, — ответил он. — Хикари — свет.       — Да. Свет. Моя мать назвала меня так, потому что я родилась на рассвете. Она говорила, что я пришла в этот мир вместе с солнцем.       Она замолчала. В её глазах отражался тусклый свет замковых факелов.       — Я долго думала, почему судьба привела меня к тебе. Почему свет должен был встретиться с тьмой. Зачем?       Доума не отвечал. Он смотрел на неё, и в его глазах, даже мутных, не было пустоты.       — А потом я поняла, — продолжила Хикари. — Свет не ищет тьму. Он не борется с ней. Он просто… есть. И тьма вокруг него становится менее плотной.       Она протянула руку и коснулась его щеки — холодной, мокрой от пота и крови.       — Ты — тьма, Доума. Не зло. Не жестокость. Просто тьма. Пустота, которая пожирает всё вокруг. Но даже тьма не может уничтожить свет. Она может только окружить его.       Она улыбнулась — впервые за многие месяцы. Не горько, не насмешливо, а тихо, почти нежно.       — Свет в лапах тьмы нашёл своё место. Я здесь. С тобой. И я не жалею.       — Хикари, — сказал Доума. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Я никогда никого не любил. Не умел. Не хотел. Но сейчас, когда я смотрю на тебя… я понимаю, что готов на всё.       Она повернулась к нему.       — На всё?       — Лишь капля твоих слёз, мой свет, — он коснулся её щеки дрожащими пальцами, — и я утоплю весь этот чёртов мир в крови, пока вокруг не останется никого.       Она не знала, что ответить. Он улыбнулся своей пустой, вечной улыбкой.       — Но ты не плачешь. Никогда. Даже сейчас. Поэтому я просто сижу рядом и держу тебя за руку.       Хикари взяла его руку и положила себе на живот — туда, где внутри, в темноте и тепле, спал их сын.       — Твой сын здесь, — сказала она. — Он умрёт вместе с нами. Я не хотела, чтобы он рос без меня. Не хотела, чтобы он никогда не узнал, кто я. Не хотела, чтобы он стыдился своего отца.       Доума смотрел на её живот. Его лицо не выражало ничего — но пальцы дрожали.       — Ты могла спасти его, — сказал он. — Могла родить раньше с помощью трав.       — Могла, — перебила она. — Но не стала. Потому что если бы я спасла его — я бы оставила его в этом мире. Одного. Без матери. А Мудзан всё равно нашёл бы его рано или поздно.       Она покачала головой.       — Лучше умереть вместе, чем жить врозь. Так решила я.       Доума долго молчал. Потом убрал руку с её живота.       — Ты странная, — сказал он. — Ты говоришь такие слова, будто прощаешь меня. Будто принимаешь меня.       — Я не прощаю, — ответила она. — И не принимаю. Я просто констатирую факт. Мы вместе. И это единственное, что имеет значение сейчас.       Она убрала руку.       — Знаешь, что сказала моя мать, когда я спросила её, почему солнце светит и на хороших, и на плохих?       — Что? — тихо спросил Доума.       — Она сказала: «Солнце не знает правых. Оно светит всем. Потому что свет — это не награда и не наказание. Это просто свет».       Хикари посмотрела на свои руки — бледные, дрожащие, уже не принадлежащие ей.       — Я не солнце, Доума. Я просто маленький свет, который зажгли при рождении. Но я всё равно буду светить. Даже здесь. Даже в аду. Даже когда меня больше не будет.       Она повернулась к нему.       — Ты забрал у меня всё. Свободу. Тело. Будущее. Но ты не забрал мой свет. Потому что это единственное, что я могу отдать сама. И я отдаю его тебе. Сейчас. В последний раз.       Доума смотрел на неё.       — Как жаль, — сказал он. — Я бы хотел попробовать твоего сына. Наверное, он был бы вкусным.       Хикари не ответила.       Он хотел сказать что-то ещё, но голос сорвался. Тело рассыпалось — медленно, кусок за куском. Сначала пальцы, потом руки, потом лицо.       Доума умирал.       Он улыбался даже тогда, когда его глаза исчезли в прахе.       — Прощай, Хикари, — сказал его голос, будто из ниоткуда. — Ты была… интересной.       И тишина.       Хикари осталась одна.       Она сидела на холодном камне, глядя на пепел, который ещё не успел развеяться. Её тело дрожало. Яд растекался по венам, замедлял сердце, гасил свет в глазах.       «Скоро, — подумала она. — Скоро я умру».       Она закрыла глаза. Ненадолго. Но достаточно, чтобы увидеть сон.       И вдруг услышала шаги.       Быстрые, тяжёлые, незнакомые. Кто-то бежал по коридору, кто-то звал её по имени.       — Хикари! Хикари!       Она открыла глаза и увидела Юки. Растрёпанная и заплаканная.       Рядом с ней был Гию.       Он был в крови — своей, чужой, неважно. Его лицо было бледным, глаза расширенными от ужаса. Он упал на колени перед ней, схватил за плечи, притянул к себе.       — Хикари, — прошептал он. — Я искал тебя. Я так долго искал тебя.       — Хикари-сан, — прошептала Юки упав рядом на колени.       Она смотрела на него и не верила своим глазам.       «Ты пришёл, — подумала она. — Ты пришёл слишком поздно».       Юки знала насколько был важен для неё Гию и лишь молча смотрела на неё у которой тихо уходила жизнь.       — Гию, — её голос был тихим, едва слышным. — Ты… ты пришёл.       — Я пришёл, — он сжал её руки. — Я заберу тебя отсюда. Ты будешь жить. Я вылечу тебя. Я…       — Не надо, — перебила Сато. — Я умираю, Гию. Яд в моей крови. Ребёнок умирает. Ничего нельзя сделать.       Гию замер. Его глаза наполнились слезами.       — Нет, — сказал он. — Нет, не говори так. Я не позволю…       — Ты не можешь запретить мне умирать, — сказала она. — Никто не может.       Хикари положила свою руку на его ладонь — холодную, тёплую, живую.       — Гию, я хочу сказать тебе кое-что.       Он молчал.       — Мне стыдно, — сказала она. — Мне стыдно, что я стала женщиной демона. Что я предала человечество. Что я носила под сердцем его дитя. Мне стыдно, что я жила, пока Ренгоку-сама бился за нас. Стыдно перед главой…       Гию покачал головой.       — Ты не предала никого, Хикари. Ты помогала Шинобу. Ты давала ей информацию. Ты спасла человечество. Ренгоку бы гордился тобой, как и глава. Они поддерживают тебя с того света, я уверен.       Она улыбнулась — горько, устало.       — Значит и наш глава…       — Он пожертвовал собой, своей женой и детьми, чтобы заманить Мудзана в ловушку и мы смогли схватить его.       — Он достойный человек. Говоришь, я спасла? Я просто умерла вместе с ним. Это не спасение.       — Это спасение, — твёрдо сказал Гию. — Твой яд ослабил его. Без тебя мы могли бы лишиться больше охотников. Ты помогла, Хикари. Ты сделала больше, чем любой из нас.       Она посмотрела на него долгим взглядом.       — Ты веришь в это?       — Я знаю это, — ответил он.       Она замолчала. Потом покачала головой.       — Я не хочу, чтобы меня помнили, Гию. Я не хочу, чтобы моё имя было в списках героев. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что я была любовницей демона. Что я носила его ребёнка.       — Хикари…       — Пожалуйста, — она сжала его руку. — Не говори никому. Не рассказывай о том, что я была здесь. Что я сделала. Пусть все думают, что я умерла в бою. Что меня убили демоны. Что я не предавала. Не падала. Не сдавалась.       Гию смотрел на неё, и по его щекам текли слёзы.       — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу забыть тебя.       — Не забывай, — сказала она. — Помни. Но молчи. Пожалуйста.       Хикари убрала руку и положила её на живот.       — Он умирает, — сказала она. — Мой сын. Я чувствую, как он затихает. Мы умрём вместе.       — Хикари…       — Не плачь, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты плакал. Я хочу, чтобы ты помнил меня живой. Той, кто умел смеяться. Той, кто верил в добро. Той, кто любил тебя.       Она замолчала. Её дыхание стало прерывистым.       — Я любила тебя, Гию, — прошептала Сато. — Сначала. До того, как всё рухнуло. До того, как появился он.       — Я знаю, — сказал Гию. — Я тоже любил тебя.       Она улыбнулась.       — Спасибо, — сказала Хикари. — Спасибо, что пришёл. Спасибо, что не забыл меня. Спасибо, что не дал мне умереть одной.       Юки всхлипнула. Хикари взглянула на неё.       — Юки, — та тут же взяла её за ослабленную руку.       — Я здесь.       — В этом месте только ты, бабушка и Рин были преданы мне. Ты стала моей опорой здесь. Даже сейчас ты со мной, хоть и должна была уйти ради своего спасения.       — Я не могла уйти. Не могла бросить и сбежать.       — Спасибо тебе. Я верю, что ты найдёшь своё счастье далеко от этих мест. Как и мечтала у тебя будет заботливый муж и трое детей. Я желаю, чтобы счастье которое могло бы быть у меня передались тебе. Будь пожалуйста счастлива за нас обеих.       — Хикари-сан, — Юки расплакалась закрыв лицо.       Хикари закрыла глаза.       — Прощай, Юки и Гию.       — Прощай, Хикари. Я выполню твоё желание.       — Прощай, Хикари. Спи спокойно, ты хорошо поработала.       Хикари вздохнула — последний раз. И замерла.       Её тело обмякло в его руках. Лицо стало спокойным, будто она просто уснула.       Гию сидел на холодном камне, держа Сато в руках, и плакал. Молча. Беззвучно.       Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Бесконечность.       Потом он услышал шаги. Юки быстро разорвала ткань своего кимоно и закрыла лицо Хикари.       Канао и Иноскэ стояли в дверях зала, глядя на него.       — Гию-сан, — тихо сказала Канао. — Доума мёртв. Мы опоздали.       — Не опоздали, — ответил Гию, не поднимая головы. — Она сделала своё дело.       Он поднял Хикари на руки — лёгкую, почти невесомую, — и пошёл к выходу.       Канао посмотрела на Иноскэ.       — Кто это? — спросила она.       Иноскэ покачал головой.       — Не знаю, — сказал он. — Но она помогла. И это всё, что имеет значение.       Гию вышел из замка, держа Хикари на руках. Юки последовала за ним.       Никто не остановил его.       Он похоронил её на рассвете.       Под старой вишней, на холме, откуда открывался вид на море.       Без камня. Без имени. Без дат.       Просто холмик свежей земли.       Он сидел рядом и смотрел на восходящее солнце.       «Ты говорила, что свет не ищет тьму, — подумал Гию. — Но ты ошиблась. Ты пришла к нему. Ты сама выбрала свой путь. И я не могу винить тебя за это».       Он встал, коснулся рукой холмика и ушёл, чтобы никто не видел его слёз.       Юки осталась.       — В этом мире ты не смогла познать счастья. Я надеюсь там, ты будешь счастлива. Своё обещание я сдержу. Будь спокойна…       Солнце не знает правых. Оно светит всем. Потому что свет — это не награда и не наказание. Это просто свет. И даже в лапах тьмы он находит своё место.