Наро. Сицилия. Июль.

2004 год . Солнце стояло высоко, плавя крыши домов и выжигая всё живое, кроме кактусов и детских голосов. Городок жил своей неторопливой жизнью — как и всегда, в ритме сиесты, звонких «бонжорно» и запаха свежего базилика с балконов. Здесь знали всё и всех. Поэтому когда в старый дом на конце улицы Витторио Эмануэле въехали новые люди, весь город замер. Семья Гамбино. Так шептали старухи, перекрещиваясь. Так писали в воздухе руками мужчины, чтобы не сказать это вслух. Так почувствовал и одиннадцатилетний Пьеро Бароне, хоть и не понимал до конца, что это значит. Он сидел на краю забора, грея пятки на тёплой каменной кладке, и грыз корку хлеба. Откуда-то доносился лай собак, скрип велосипеда, но его внимание было приковано к ней. Она стояла посреди улицы, словно чужая среди своих. Рыжие волосы — редкость в этих краях — отражали солнце так, что казалось, голова у неё горит. Веснушки на носу и щеках — как золотая пыль. Она была выше всех местных девчонок, стройная и странно спокойная. Глаза — зелёные, холодные, совсем не по-детски. Анита. Он узнал её имя случайно, подслушав, как её окликнула строгая женщина у машины. Наверное, мать. Женщина в чёрном платье, с узким лицом и мёртвыми глазами. Та, от взгляда которой даже взрослые мужчины убирали глаза. Анита не смотрела на Пьеро. Она вообще, казалось, ни на кого не смотрела. Просто шла по улице, оглядывая старые дома, как будто выбирая, какие ей нравятся, а какие нет. Пьеро спрятался за кипарисовой изгородью. Сердце стучало. Он сам не понимал, почему. Это было как... как будто он увидел что-то важное. Необычное. Как песню, которую слышишь впервые — и сразу запоминаешь. Он не знал, сколько времени так просидел, пока она не скрылась за воротами старого особняка. Солнце печёт. Пальцы липнут от хлеба. А в голове только одна мысль: «Кто она такая?» С этого дня Пьеро начал выходить из дома чуть раньше, чем нужно. Садиться у стены, делать вид, что поёт себе под нос — и смотреть, как Анита проходит мимо. Она не замечала. Или делала вид, что не замечает. Он не знал, что хуже. Он просто ждал. Как мальчишка, впервые увидевший что-то, чего ему точно не достать. — Они из Палермо, я тебе точно говорю, — говорил отец, откусывая от ломтя хлеба и пододвигая к себе тарелку с пастой. — Дом купили за наличные. Без торга. — И никто их не знает, — добавила мама, наливая воду в бокалы. — Это не семья, которая просто так переезжает. Там женщина... глаза у неё ледяные. А девочка — молчит всё время, как будто из стекла. Пьеро ел молча, сосредоточенно. Весь день он думал об этой девочке. О рыжих волосах, веснушках и взгляде, которого будто даже не было. А теперь мама говорит про неё — и всё становится ещё загадочнее. — Пап, — вдруг спросил он, — а что такое мафия? Отец уставился на него. Мама замерла с ложкой на полпути ко рту. — Кто тебе сказал это слово? — строго спросила она. — Никто. Просто... Я не знаю, что это. — Это когда взрослые делают плохие дела и притворяются, что всё нормально, — отозвался отец. — Не твоё дело. Тебе петь и в школу ходить, а не в дела взрослых лезть. Мама быстро сменила тему. Но слово уже засело у Пьеро в голове, как заноза. Мафия. Страх. Тайна. Он не мог это объяснить, но чувствовал, что всё, что связано с этой семьёй — с той девочкой — было другим, опасным, особенным. На следующий день солнце снова плавило улицы. Пьеро, в своих простых сандалиях, коротких шортах и любимой синей футболке с выцветшей эмблемой, выскочил из дома с пустой стеклянной бутылкой. — Принеси молока, и не забудь взять сдачу! — крикнула мама с балкона. Он кивнул и пошёл вниз по улице, поглядывая по сторонам. Может, она снова где-то появится... Пьеро был мальчиком пухлым, с круглыми щеками, которые краснели от жары и стеснения. Большие очки немного сползали с носа. Он часто поправлял их рукой. Он не был драчуном или заводилой, но зато мог спеть любую песню так, что все во дворе замирали. Только сам он этого не понимал. Когда он вошёл в лавку, в прохладный полумрак, за прилавком был уже хозяин Джино. — Бонжорно, Пьеро! Как голос? — улыбнулся он. Пьеро уже хотел ответить, как вдруг замер. У холодильника стояла она. Анита. В простом платье до колен. Рыжие волосы были заплетены в косу, а на носу лежали круглые солнечные очки, которые она сейчас снимала. Веснушки на лице будто светились в полумраке магазина. Она повернулась к нему и, к его ужасу, встретилась с ним взглядом. — Привет, — сказала она неожиданно. Голос у неё был низкий, немного хриплый, не похожий на девичий. Анита протянула руку. — Я Анита. Пьеро застыл. Он почувствовал, как щеки налились жаром, сердце грохотало. Он сжал бутылку в руках так крепко, что послышался скрип стекла. Он хотел сказать что-то... хоть что-нибудь... Но вместо этого он просто развернулся и выскочил из магазина, почти споткнувшись о ступеньку. Молоко он забыл. Сзади Анита смотрела ему вслед, чуть прищурившись. Её взгляд был всё таким же — непроницаемым, взрослым. Как будто она уже знала, что он вернётся. Детская площадка в Наро была старая. Железная карусель скрипела, как дверь в подвал, качели висели на одной цепи крепче, чем на другой, а песок под ногами давно перемешался с пылью и сухими листьями. Но всё равно сюда приходили дети — играть, спорить, драться, мечтать. Пьеро приходил сюда редко. Чаще сидел дома или помогал отцу в мастерской. Он знал, что на площадке легко можно стать посмешищем — особенно если ты в очках, с пухлыми щёками и не умеешь бегать быстрее всех. Но сегодня он пришёл. Сам не знал зачем. Наверное, надеялся. Он сидел на покосившейся лавочке, держал в руках бутылку лимонада и чертил пальцем по пыльной доске. Сердце билось медленно — до тех пор, пока не услышал знакомые шаги. Она появилась из-за деревьев, как будто просто вышла из другой реальности. На ней были джинсы, белая майка и рюкзак с нашивками в виде звёзд. Волосы снова были в косе, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Анита остановилась. Посмотрела на него. Он поднял голову и снова встретил эти глаза. Зелёные. Тихие. Не холодные — просто серьёзные. — Привет, — сказала она, и снова — спокойно, будто они старые знакомые. Пьеро сглотнул. На этот раз он не убежал. — П-привет. Анита подошла и села на край качели. Она не качалась. Просто сидела, положив руки на колени. — Ты тот мальчик из магазина. — Ага... — Он поправил очки. — Прости. Я просто... — Испугался? — усмехнулась она, но не зло. — Нет, — быстро сказал он. — Просто... стеснялся. Это была правда. Она чуть приподняла брови. Кажется, это её удивило. Или даже зацепило. — Обычно все просто убегают. Но не говорят почему. Они помолчали. Потом Пьеро вдруг спросил: — А тебе нравится здесь? — Не знаю, — пожала она плечами. — Здесь всё медленно. И тихо. — Это же хорошо. Тихо — значит спокойно. — Я не люблю спокойно. — Она посмотрела на качели. — Хочу, чтобы было как в кино. Или в песне. Понимаешь? Он понял. Он тоже хотел, чтобы было как в песне. Чтобы кто-то услышал его голос и замер. Но вслух он сказал другое: — А я пою. В школе, в церкви... где попросят. — Серьёзно? — Она посмотрела на него с интересом. — Это круто. Никто раньше не говорил ему, что это круто. Он не знал, что ответить. — Я бы послушала, — добавила она. — Только если ты не сбежишь снова. Пьеро покраснел. Они оба тихо засмеялись. Детский, сдержанный смех, как будто они не знали, можно ли так — смеяться вдвоём. — Меня Пьеро зовут. — Я знаю. Меня Анита. — Я знаю, — ответил он, опустив глаза. И впервые она не чувствовала, что её боятся. И впервые он не чувствовал, что его не видят.