Горячее латте.

Анита . Нью-Йорк жил своей жизнью. Громко, бесцеремонно, уверенно. Как будто ты не человек, а капля в реке, и куда она понесёт — туда и плывёшь. Я любила это чувство. Сегодня всё было по расписанию: утром — пробежка , потом — магазин. Наш уютный уголок с витринами, где искрятся украшения, будто каждая брошь шепчет тебе: «купи меня, ты достойна». Я шла по Пятой авеню в пальто цвета мокко и вязаном шарфе. Даже накрасила губы блеском . Какое- то особое настроение было сегодня.Воздух пах кофе, уличными пончиками и ещё чем-то... тревожным. Люди суетились, перекрёстки были перекрыты, кто-то размахивал флагами, кто-то нёс спортивные бутылки. Я на секунду замерла — вокруг было слишком много людей, даже по нью-йоркским меркам. Когда я зашла в магазин, Сара, не отрываясь от витрины, вздохнула: — Боже, мы же совсем забыли… Сегодня марафон! — Какой ещё марафон? — пробормотала я, снимая пальто. — Нью-Йоркский! Ну тот самый, помнишь? Говорили на прошлой неделе. — А… чёрт, точно. — Я закатила глаза и пошла к стойке. — Обещала себе посмотреть. Ну да, как обычно. Мы немного поболтали , потом началась рутина — витрины, новые подвески, проверка поставки. Но через полчаса я почувствовала, что хочу кофе. Причём немедленно. — Я за латте, — крикнула я и вышла. Любимая кофейня была через улицу. Там всегда пахло тёплой карамелью, и бариста знали меня по имени. — Как обычно, Анита? — Конечно. Карамельный латте. Горячий. Очень горячий. Сегодня нужен заряд. Кофе отдали в белом стаканчике с сердечком на крышке. Я улыбнулась, сунула сдачу в банку с надписью «на обучение бариста в Париже», и, глубоко вдохнув, толкнула дверь наружу. И в этот момент произошло то, чего боится каждый человек, держащий в руках горячий напиток. Бум. Я врезалась во что-то… большое и твёрдое. Горячая карамель полетела вверх. И вниз. На меня. — Ах!! — Я закричала, прыгнув на месте, будто танцуя на раскалённых углях. — Ma porca miseria! Ma che cazzo! È bollente! Голос с другой стороны тут же вмешался: — Mi dispiace! Mi dispiace davvero! È colpa mia! И только тогда я посмотрела. Прямо передо мной стоял парень в спортивной одежде, в кроссовках, с растерянным лицом, на котором... было что-то до боли знакомое. Густые брови. Чёткая линия подбородка. Очки были другие. Волосы — короче. Но глаза. Те самые. Маленький мальчик с полными щёками и застенчивой улыбкой — вырос. Он сказал: — Вы итальянка? И тогда всё словно остановилось. Шум улицы отошёл на второй план. Я забыла про кофе на пальто, про марафон, про работу, про Роберто. Мой рот чуть приоткрылся. Я смотрела на него и не верила. Он тоже смотрел на меня. Так, как будто между нами прошло не двадцать лет, а одно длинное, невыносимое ожидание. Я сделала шаг назад, вдыхая воздух Нью-Йорка — такого далёкого от Сицилии. И сказала: — Пьеро?