Ты достойна лучшего.

Анита. Нью-Йорк словно знал, что происходит внутри меня, и нарядился особенно красиво. Улицы блестели после дождя, фонари отражались в лужах, ветер слегка путал волосы. Мы шли с Пьеро бок о бок по аллеям Центрального парка, медленно, без спешки, будто боялись, что, если ускорим шаг, этот вечер кончится. Он рассказывал о каком-то забавном эпизоде из тура, мы смеялись, а я всё никак не могла отделаться от ощущения нереальности происходящего. Пьеро Бароне. Нью-Йорк. И я. Вместе. Через двадцать лет. Словно кто-то щёлкнул пальцами и перенёс нас из 2004 прямо в 2024, только со взрослыми лицами. И вот, на одной из особенно тихих аллей, он вдруг повернулся ко мне и спросил: — А у тебя как с личным? Есть кто-то?… Я опустила взгляд. Пауза была долгой, как перед прыжком в воду.Я надеялась, что он не спросит . — Да, — тихо выдохнула я. — Я… замужем. Слова повисли между нами. Как будто воздух стал плотнее. Он молчал. Я даже не решилась поднять глаза сразу. Но потом услышала его голос — чуть тише обычного, но с той самой его искренней интонацией: — Я рад за тебя…Ты достойна самого лучшего, Анита. Вот это, наверное, и было самое болезненное. Его доброта. Его честность. Потому что в этот момент мне вдруг безумно захотелось, чтобы он не был рад. Мы шли дальше. Тишина между нами уже не была неловкой — она была общей, тёплой. — Помнишь, — вдруг сказала я, — как мы убегали с тобой от родителей, чтобы съесть ещё одно мороженое, хотя уже болело горло? Он рассмеялся, оборачиваясь ко мне: — Помню. Ты ещё тогда сказала: «От мятного не болеют, это научный факт!» — Научный факт из моей головы! — Ну, я тебе верил, — пожал он плечами. — Я тебе всегда верил. Я улыбнулась. Потом мы остановились у старой деревянной скамейки. Он посмотрел на меня с тем взглядом, который я знала давно. Очень давно. — А помнишь, — вдруг сказал он, — как ты учила меня целоваться? Я застыла. Медленно повернулась к нему. — На самом деле я и сама то не умела! — Да ты что! Врунишка! Ты тогда говорила, что спец в поцелуях. — Я просто тогда пересмотрела десятки фильмов и сериалов с поцелуями! — засмеялась я. — Ну я вроде старался, правда? — Это было ужасно, Пьеро! — мы засмеялись искренне, от всего сердца. — Не порть мои детские воспоминания! — обиженно сказал он. — Первые поцелуи были еще нормальные, ведь ты не высовывал язык … — Я же не знал, что нужно еще язык высовывать! Это была детская травма! — добавил он смеясь. — А когда мы целовались с языком, это было что-то! Но ты на полном серьёзе пытался держать график: «целуемся по пятницам и вторникам, в остальное время — перерыв». — Я был очень организованным ребёнком. — Он хмыкнул. Мы оба смеялись. Но где-то между этими смешками проскальзывало другое. Воспоминания, которые не потеряли вкус. Тепло, которое не исчезло. И вопрос, который никто не задал. Но оба слышали. Я опустила взгляд. Муж. Жизнь. Пьеро. Ночь была тёплой, но внутри меня пробежал холодок. Потому что я не знала, чего я боюсь больше — того, что он уйдёт…или останется.