Аэропорт.

Анита. Я сидела у окна, смотрела, как за стеклом скользят серебристые самолёты, будто гигантские птицы, готовые унести каждого в его правильное место. Мой рейс на Нью-Йорк задерживался — и, наверное, это было даже к лучшему. Мне хотелось ещё немного побыть в этом состоянии — между «здесь» и «там», между прошлым и будущим, между им и собой. Единственные билеты, что я нашла, стоили как половина моей зарплаты за месяц. Я купила их без колебаний. Не потому что спешила — а потому что больше не могла оставаться в Болонье, в его доме, среди его вещей, в его тишине. Где он каждый день всё чаще молчал. Где телефон светился чужим именем. Я не была зла. Ни на Пьеро, ни на ту женщину. Даже на ребёнка — нет. Ребёнок — это дар. Это целая вселенная в ком-то совсем маленьком. И если это правда, если она действительно беременна от него… Я не могла претендовать на его вселенную. Я пришла в его жизнь позже. Я была любовью без плана. Я была неожиданностью, вспышкой, чувством, которое врывается с огнём и уходит с дымом. Он не сказал мне. Наверное, потому что сам не знал, как. Я же понимала: такие новости — как снежная буря. Слепят, обрушиваются, сбивают дыхание. Ему нужно было время. А мне — силы уйти, не дожидаясь, пока меня попросят. Я сложила свои вещи в чемодан , пока он был на интервью. Я оставила записку. Без слёз, без упрёков. Просто: «Спасибо за всё. Я понимаю. Не бойся — я не исчезаю. Я просто ухожу.» В груди сидел страх. Он пульсировал внутри, как нерв, который никак не заглохнет. Я ведь могла бы остаться. Могла бы бороться. Но я не хотела становиться женщиной, которая просит, держится, ждёт, пока её выберут. Я хотела быть той, кто уходит с достоинством, даже если внутри всё рвётся. Я чуть не позвонила ему. Телефон был в руке, палец завис над его именем. Но я не нажала. Потому что, если бы он хотел сказать мне правду — он бы сказал. А если ему нужно было время — теперь оно у него есть. Объявили посадку. Я встала, держа в руке маленький подарочный пакетик, в котором была записка и кулон — его. Я хотела вернуть. Но потом сжала его крепко и сунула обратно в сумку. Пусть останется. Теперь не я его мир. Когда я шагнула в рукав самолёта, сердце сжалось. Было тяжело. Но внутри была надежда. Слепая, дурацкая. Но моя.