Между Болоньей и Нью-Йорком.

Анита. Прошло несколько месяцев с того вечера, когда он стоял на пороге квартиры моей мамы и произнёс эти слова, от которых мир ускользнул у меня из-под ног: «Я люблю тебя». С тех пор многое изменилось. И, одновременно, ничего не стало проще. Мы договорились — как взрослые, разумные люди, влюблённые по уши — что будем строить это всё несмотря на километры. Когда у Пьеро концерты, я в Нью-Йорке. Когда у него выдается несколько свободных дней — я в Болонье. Или он у меня. Мы, как два перекрёстных рейса в расписании, вечно ищем стыковку. Мы летаем друг к другу, как два упрямых сердца, отказывающихся сдаться. Это сложно. Бесконечно. Но когда его рука касается моей — всё становится неважным. Я продолжала работать в магазине. Эшли и Сара — мои ангелы-хранители — взяли на себя всё, что могли. Они подхватывали каждый заказ, встречались с поставщиками, даже на моей почте сидели, отвечая от моего имени. Я смеялась, когда Эшли однажды подписалась: “С уважением , Анита — ну, почти.” Но я знала — без них я бы не выдержала. Пьеро… он старался. Он был невероятно заботливым, внимательным, сильным. Иногда мне казалось, что он держит на плечах два мира: меня и Меланию. И в этом была его трагедия — он не мог полностью отрезать один, даже если хотел. Потому что в этом мире теперь будет жить его ребёнок. Беременность Мелании проходила хорошо, и Пьеро делал всё, чтобы она ни в чём не нуждалась. Лучшие врачи, бесконечная финансовая поддержка, машины, витаминки, бесконечные консультации… Иногда я думала, что она просто открыла Google и искала: «Чем ещё можно измотать бывшего парня, который теперь с другой?» Каждый день она звонила ему. Иногда в 3 ночи. То живот тянет, то она рыдала из-за отсутствия шоколадного мороженого. Один раз она пришла к нему домой, когда я тоже была там, и просто села на диван. — Я не могу быть одна… — сказала она дрожащим голосом. Но в её глазах не было страха — только вызывающее торжество. Как будто она говорила мне: «Я была здесь до тебя. И я останусь после.» Я улыбнулась. Ложная вежливость — единственное, что оставалось. Но внутри всё сжималось. Не от ревности. От бессилия. Я видела, как Пьеро сдерживался. Он не хотел обидеть ни её, ни меня. Он говорил мне потом: — Прости. Я правда стараюсь всё держать под контролем. И я верила. Я знала. Он делал всё, что мог. Даже больше. Но это не отменяло того, что между нами стояла женщина с растущим животом и непрекращающимися претензиями. И я начинала бояться. Не её — а себя. Боялась стать той, кто когда-нибудь скажет: «Я больше не могу. Я ухожу.» И вернуться — значило верить. До конца. Без страховки. В это «мы», которое каждый день шаталось между часами разлуки, километрами перелётов и голосом Мелании на другом конце провода. Я сидела на кухне в Болонье, наливала себе кофе, а он в это время говорил с ней по видео. Смотрел на экран, кивал, что-то говорил слишком тихо, чтобы я не услышала. Он был добрым. Он был правильным. Он был моим. Но внутри у меня рождался шёпот: А если однажды он устанет делить себя? А если он выберет покой, а не любовь? Я подошла к окну. За ним шумел город, машины, прохожие. Италия всегда пахла другими мечтами. Но где-то за стеклом была Нью-Йоркская квартира с моими кольцами, витринами, моей реальностью. В ту ночь я не спала. Лежала рядом с Пьеро, слушала, как он дышит. Он положил ладонь на мою талию, подтянул к себе, будто чувствовал — я отдаляюсь. Я закрыла глаза. И слушала, как ночью звонит его телефон. Имя на экране — Мелания. И всё начиналось снова.