Счастливое утро .

Анита. Я проснулась от того, что кто-то тихо дышал у меня над ухом. Тепло, ровно, спокойно. Я лежала, свернувшись клубочком, а его рука обнимала меня за талию. Пьеро. В этом было что-то невозможное. Нереальное. Как будто я проснулась не в его квартире в Болонье, а внутри самой любви. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Я осторожно повернулась лицом к нему и уткнулась носом в его шею. Запах его кожи — тёплый, родной, терпкий — был как лучшая терапия на свете. Я ещё крепче прижалась к нему, словно боялась, что если отпущу — всё исчезнет. — Доброе утро, одуванчик , — пробормотал он, поглаживая мою спину. — Доброе, — шепнула я. — Кажется, это самое счастливое утро в моей жизни. Он отодвинулся на мгновение, посмотрел мне прямо в глаза. — Ты не просто счастье, Анита. Ты моя любовь. Любовь всей моей жизни. У меня перехватило дыхание. Я провела пальцами по его щеке, потом по губам. Хотела что-то сказать, но слов не было. Потому что всё внутри меня кричало: “И я тебя. Всей душой. До безумия. До боли. До конца.” Мы так и лежали, не двигаясь, будто пытаясь прожить эту тишину вместе, запомнить её навсегда. На кухне всё пахло кофе, ванильными круассанами и им — Пьеро. Он варил кофе, что-то тихо напевая себе под нос, а я сидела на стуле в его рубашке, босая, с распущенными волосами, и улыбалась. Словно героиня итальянского фильма 60-х годов. — Всё-таки ты идеально вписываешься в мою кухню, — усмехнулся он, подавая мне чашку. — Тебе идёт моя рубашка. — О да, лучшее платье на свете, — пошутила я. Мы рассмеялись. И в тот момент я точно знала — это было необходимым. Эти минуты с ним . И тут… всё рухнуло. Раздался звук тормозов. Такси остановилось прямо перед домом. Пьеро бросил взгляд в окно, но не успел ничего сказать — я уже подошла к нему и замерла. Из машины, тяжело вылезая, вышла она. Мелания. С огромным животом, в белом коротком топике, который больше оголял, чем прикрывал, и в юбке, которую любая нормальная женщина с таким сроком давно бы спрятала куда подальше. Я резко обернулась к Пьеро: — Что она здесь делает? Эй, кажется, в роддом пора, а не к тебе! Он ничего не ответил, только помрачнел, вздохнул и направился к двери. Я осталась на кухне, сжимая чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Когда он открыл, она ввалилась в квартиру, покачиваясь как колобок. — О, buongiorno… — буркнула она, бросив на меня косой взгляд. Её губы скривились в какой-то то ли жалости, то ли высокомерии. Я ей, очевидно, портила картину. Она без приглашения прошла и села на диван, тяжело опустившись, как королева, усталая от жизни. — Я больше не могу, — начала она театрально, кладя руку на живот. — Малыш пинается, спать не даёт. Всё болит. Пьеро подошёл и сел рядом. Она тут же потянулась к нему, подставив живот. — Потрогай, он двигается. Он коснулся ладонью её живота, и на лице появилась мягкая, почти отцовская улыбка. — Он сильный. Настоящий боец. Я отвела взгляд. Меня будто окатили холодной водой. Я слышала их, видела, но в голове всё гудело. Слишком сильно. Слишком близко. И вдруг она посмотрела на меня через плечо Пьеро — с этой своей самодовольной полуулыбкой. Ей нравилось, как я страдаю. Ей нравилось, что я — лишняя. Когда она уже уходила, она подошла ближе. — Ты до сих пор думаешь, что он твой, дорогуша ? — прошептала она, почти нежно, как будто делилась секретом. —Никогда не был и не будет ! Я сделаю все возможное …! Я не ответила. Я не пошевелилась. Просто смотрела на неё — и в душе стало так тихо, что даже боль звучала глухо. Когда дверь за ней закрылась, я осталась стоять у окна. Пьеро вернулся в кухню, но я не обернулась. Я не хотела, чтобы он видел мои глаза. Я не хотела, чтобы он чувствовал мою боль. Но, что- то не давало мне покоя …А точнее - моя интуиция.