«Я тоже»

      Камера едва уловимо дрожала, отражаясь в боковом стекле серванта и выхватывая смазанные контуры — мёртвенно-белые, затуманенные, будто сцена происходящего была недействительной. Наваждением.       Никто не закричал.       Тишина, ставшая предисловием к концу, заполнила собой комнату, и лишь глухой удар тела о пол — чужой, хриплый, без всякого геройства — нарушил её стерильность.       Кассиэль упал навзничь, будто подкошенный: не театрально, без защитного жеста. Лезвие, наспех выхваченное Малеком со стола, вошло под рёбра и исчезло внутри, как будто всегда было там.       В ту же секунду в угол кадра, почти незаметно, провалилось тело Одри.       Её глаза — уже остекленевшие, но ещё не утратившие узнавания, — метнулись в сторону Кассиэля, и, будто бы за мгновение до всего, она хотела сказать что-то… Предупредить? Простить? Но губы лишь дернулись, так и не проронив ни звука.       Малек стоял над ними, тяжело дыша, с кровью на запястьях и лицом искажённым почти детской скорбью.       — Одри, милая, — прошептал он, обращаясь то ли к мёртвым, то ли к тем, кто потом будет смотреть запись. — Я не успел… Прости меня.       Он наклонился, провёл пальцами по щеке девушки с почти церковной нежностью, и тонко усмехнулся, кажется сходя с ума: не от злорадства, скорее — от усталости.       — Не успел.       Резкое дыхание. Блики ночника скользнули по мрамору стола. Камера, застывшая на полу, как наблюдатель без возможности говорить, продолжала своё молчаливое наблюдение, фиксируя то, что позже будет воспринято иначе.       Он встал. Медленно. Отряхнул пальцы от крови — будто вымазанной краской — и подошёл ближе к объективу.       — Как давно, милая? Как давно он наблюдал за нами в камеру и планировал убить нас? — сказал он в камеру тихо, почти любовно.       Затем он развернулся, вытащил флешку из ноутбука, медленно.       Глухой шелест вентиляции и скрип архаичной мыши были единственными звуками в комнате. Синие отсветы от монитора змеились по скулам Синнера, придавая лицу тусклую неживость — как у статуи, пережившей собственных создателей.       Он вёл курсором по экрану с неторопливой методичностью человека, знающего каждый кадр наизусть, и не способного отвести глаз.       ⤷ Запись. Она начиналась с хаоса.       На экране дрожало изображение, искажённое и насыщенное бликами. Случайный кадр — угол комнаты, обломки стекла, яростные силуэты.       Одри в кадре — уже падает. Задета плечом, она теряет равновесие и с хрустом проваливается в разбитую стеклянную дверцу серванта. Осколки, точно льдинки, впиваются в обнажённую кожу. Короткий вскрик. И вот самый большой осколок проходит сквозь поясницу, задевая ближайшие органы брюшины.       Мужчина поворачивает голову. Лицо его искажено.       Он бросается на Кассиэля, как на живую мишень, без паузы, без сомнений. Проклятие срывается с его губ, но срывается глухо. Они падают вместе, тяжело, шумно, с грохотом мебели. Камера дергается. И только тогда становится ясно: в его правой руке — тонкий изогнутый стеклянный осколок.       Им он всаживает под рёбра.       Резко. Один раз.       На экране Кассиэль выгибается. Ладони накрывают порез, не в силах вынуть. Безуспешно всё.       Малек смотрит, как тот падает — и только потом, будто вспомнив, разворачивается к Одри.       Пауза. На видео всё тише.       Он подходит к ней. Садится на корточки рядом. Осторожно поднимает её руку — окровавленную, почти не сопротивляющуюся.       Проводит ею по своей щеке. Медленно, задумчиво. Словно просит благословения. Словно венчает себя ею.       …жмурится.       На экране — стоп-кадр. Он дотрагивается до мыши.       «Клик».       ≫> | Перемотка.       Золотистый свет раннего вечера мягко стекал по оконному стеклу, лениво задевая фарфоровую поверхность чашек, тишина, царившая в комнате, казалась слишком аккуратной, разве что пульсация в висках и мерный отсчёт стрелки настенных часов не давали покоя девушке.       Одри стояла у кухонной стойки, аккуратно перемешивая сахар в кофе, слишком медлительно.       Замок щёлкнул.       Малек вошёл беззвучно, подошёл вплотную, как всегда, и губами коснулся её шеи. Мягко. Почти заботливо.       Она коротко улыбнулась.       — Какой аромат, — пробормотал он, принимая из её рук чашку, и эта мнимая благодарность прозвучала даже чуть по-издевательски.       Они сели напротив друг друга. Она — с идеально прямой спиной, с опущенными глазами. Он — чуть развалившись, заговорил: жестикулировал, усмехался, с издевательской мягкостью комментировал что-то, возможно, про её друзей, преподавателей, про новую статью.       Одри не отвечала. Лишь изредка кивала. И всё чаще её глаза соскальзывали на часы за его спиной.       Секундная стрелка отстукивала собственную симфонию плохого предчувствия.       Он коснулся её запястья — привычным, лениво-властным жестом. Она чуть дёрнулась, но вовремя остановила это движение, замаскировав его под поглаживание складки на юбке. Пальцы её были холодны. Он не заметил. Или сделал вид.       Именно в этот момент — резкий, глухой стук в дверь.       Девушка замерла. Синнер поставил чашку на стол.       Дверь распахнулась. В комнату, точно ураган, ворвался Кассиэль. Его лицо — перекошенное от слишком долгой молчаливой боли, от страха, смешанного с гневом, — будто потеряло очертания.       Он что-то говорил. Камера, оставшаяся в дальнем углу, не улавливала ни слова.       Малек поднялся. А Одри… Одри начала пятиться.       Она молча отступала, будто не веря, что всё это происходит. Остановилась, врезалась в стену лопатками.       ≫> | Три дня назад.       Одри медленно прикрыла дверь в комнату. Щелчок замка. Свет был включён на половину — лампа у кровати приглушена. Она обернулась, проверила — никто не следит. Ни звука из ванной.       Быстро пробролась к книжной полке. Привстала на носки, сняла с верхнего ряда небольшую коробку и достала камеру. Просто нажала на запись, установила объектив между книг. Проверила угол — захватывало почти всю комнату. Кровать, часть двери, пол и кресло. Главное — не привлекать внимания.       Она села. Аккуратно. Ровная спина, скрещённые руки. Взгляд — вниз. Губы сжаты. Камера фиксировала её неподвижность почти минуту.       Звук воды в ванной давно отключился, не понятно чего он медлил. Через несколько секунд открылась дверь. И Малек всё же вышел в полотенце, волосы мокрые, слипшиеся на висках. Он выглядел спокойно — на первый взгляд. Подошёл к ней. Не сразу заговорил.       — Ты долго была в магазине, — ровный голос.       Одри чуть заметно приподняла голову.       — Я просто…       — Просто? — подошёл ближе. — Или снова пыталась встретиться с ним?       Голос стал чуть громче. Он схватил её за запястье. Демонстрируя силу.       Она не сопротивлялась. Глянула в сторону, потом снова на него. Он замер на долю секунды, а потом… улыбнулся. Медленно.       — Одри, не пытайся обмануть меня.       Он наклонился чуть ближе. Прошептал:       — Если он сделает шаг к нашей квартире, я не буду церемониться.       Он смотрел в упор. Её глаза не дрогнули.       Камера всё снимала. Он не знал.       Запись закончилась.       Малек молча откинулся назад и провёл рукой по лицу. Не ругался. Не бил. Он просто понимал. Одри не была глупой.       Если она включила одну камеру — значит, были и другие. Она всегда оставляла запасной вариант. План Б. Он знал это лучше, чем кто-либо.       Он встал. Прошёлся по комнате. Сначала быстро проверил ящики. Потом — методично: балкон, под кроватью, за книгами, шкаф. Угол зрения. Угол наклона.       Копался уже минут пятнадцать. Он мысленно представлял, где бы спряталась она, если бы хотела, чтобы никто не нашёл, но он — нашёл. Остановился у старой полки. Снял с верхней полки коробку с мягкими игрушками, переворошил их одну за другой.       На дне — чёрный корпус. Обычная камера. Старая модель. Без шнура. С аккумулятором.       Он прищурился. Сел прямо на пол. Включил.       Пауза.       Экран мигнул.       Кадр: Одри в своей комнате. Пижама, волосы собраны, нет макияжа. Она сидит прямо напротив объектива. Несколько секунд молчит. Потом, шёпотом:       — Это не ради работы. Это на случай если он догадается. Если я смогу выбраться, я передам эти записи в нужные руки… и тогда он больше не сможет причинить мне вреда.       Голос дрожал. Но не от страха. От усталости. Она замирает. Смотрит прямо в объектив. Не мигает. Камера продолжает снимать. Одри не двигается. Только дыхание — поверхностное, будто каждое слово ей далось слишком дорого.       Затемнение. Камера на секунду выключается — или запись обрывается.       Следующий кадр — снова она. Но теперь — слёзы. Красные глаза, размазанная тушь. Её рука тянется за косметичкой. Она открывает её прямо перед объективом.       Смотрит в камеру, как в зеркало.       Ровным движением — тональная основа. Кожа щеки — багровая, свежий синяк. Под ним — ссадина, будто от удара пальцами. Слишком знакомая форма.       Она смотрит в объектив. Потом медленно начинает говорить, но слова глушатся рвущимся дыханием.       — Я… не знаю, сколько ещё смогу. Он сегодня…       Замолкает.       Кадр сменяется.       Красная точка на корпусе горела ровно, почти незаметно в щели между книгами. Угол был выставлен правильно: немного сбоку, чуть сверху — чтобы видеть кровать, часть пола и тех, кто окажется в кадре.       Одри едва успела отойти от полки, как дверь открылась.       Синнер как обычно вошёл без стука. Волосы были влажные, футболка натянута на спину, штаны — те же, в которых он ходил весь день. Он остановился, глядя на неё — спокойно, с привычной настороженностью, которая всегда предшествовала сценам.       — Что ты здесь делаешь? Уже лучше?       Она повернулась к нему, стараясь отвечать спокойно.       — Просто разбирала книги.       Малек медлил. Он смотрел на неё как на незнакомку. Будто что-то считывал. И всё же подошёл ближе и, не сказав ни слова, резко потянул её за шею. Не с яростью — с уверенностью. Его ладонь обвила её сзади, пальцы легли под ухо, чуть прижали.       Повёл её назад, заставив пятиться, пока её ноги не упёрлись в край кровати. И тогда он толкнул. Не грубо — уверенно. Они оба рухнули на матрас. Он сверху.       Она лежала, не сопротивляясь. Только взгляд ушёл в сторону — туда, где между книг стояла камера. Не на объектив — чуть ниже, мимоходом. Убедилась: красная точка всё ещё горит.       Мужчина целовал спешно, будто искал подтверждение, что она всё ещё здесь. Его губы скользнули к шее, вниз — к груди. Он поднимал её футболку рывком, как мешающую деталь. Ни ласки, ни слов. Всё в нём действовало машинально — методично.       Когда он стянул с неё майку, остановился на секунду перед обнаженной грудью. Он смотрел на неё, но не с желанием — с собственническим удовлетворением. Ладонью прошёлся по коже, зафиксировался. Он всегда держал — как будто боялся, что она исчезнет, если не будет под контролем.       Шорты соскользнули с бёдер вслед за нижним бельём — всё слишком быстро, будто он боялся, что что-то помешает. Он не смотрел в глаза. Пальцы прошлись по внутренней части бедра. Она сжалась, но не отстранилась. Он не обратил внимания. Или сделал вид.       Вошёл в неё одним толчком. Без подготовки. Резко. Она дернулась — рефлекторно. Грудь вздрогнула от напряжения. Синнер зафиксировал запястья — прижал их к матрасу. Двигался резко, размеренно, тяжело дыша, будто избавлялся от накопленного раздражения.       Одри не издала ни звука. Только дыхание — рваное, но ровное. Взгляд — в сторону, туда же. Камера всё ещё писала.       Он не ускорялся. Контролировал темп. Его бёдра сталкивались с её телом в ритме. Ни ласки, ни близости — только процесс, в котором ей отводилась функция, а не роль. Ведь сегодня она достаточно успела его вылечить и такого рода наказание он считал нормой.       Где-то в середине он склонился ближе, царапнул зубами кожу у ключицы, сжал пальцами бёдро, наваливаясь сильнее. Она не шевелилась. Только прикусила губу.       И в конце ускорившись заполнил её внутри. Просто остановился, выдохнул в её шею, остался лежать на ней на несколько секунд. Иллюзиорная волна удовольствия окатило лишь одного.       После он встал. Не глядя на неё, натянул штаны и вышел из комнаты.       Дверь закрылась.       Она осталась на спине. С руками, сведёнными к груди.       Камера продолжала писать.       Она сидит, обхватив колени. На ней старая домашняя рубашка с выцветшими пуговицами. Рукава длинные, но она их не закатала — прижимает к себе, будто мёрзнет. Волосы растрёпаны. Щёки блестят от слёз. Сначала — просто тишина. Только дыхание. Глубокое. Рваное.       Она всматривается в камеру.       — Он был не таким сначала…       Голос низкий, почти шёпот. Она говорит не в объектив. Смотрит в пустоту.       — Я не знаю, когда это начало происходить. Всё было постепенно. Очень медленно. Сначала он просто спрашивал, где я была. Потом говорил, что прожил достаточно, чтобы «доверять людям». Что «беспокоится».       Она хрипло смеётся — тупо, вымученно, без следа радости.       — Сейчас я не могу сбежать. Я не могу говорить с другими. Он… он всегда знает, где я. Кто мне звонит. Он просматривает сообщения, читает мои черновики. Я… — она глотает воздух, — …я даже не знаю, что от меня осталось.       Пауза. Слёзы просто медленно стекают по щекам.       — Я хочу сбежать. Очень. Но я боюсь.       Она сжимает пальцы до белых костяшек. Вгляд на секунду дергается к двери — будто услышала шаги, но ничего не происходит.       — Он говорит, что если я уйду, он «разрушит всё». Что я — «его». Что без него я никто. Иногда я думаю, что, может, это правда. Может, я уже никто.       Она сглатывает.       — Если… если кто-то это смотрит… значит, я нашла способ. Или не нашла. Я не знаю. Я просто хочу, чтобы… кто-то знал. Чтобы это не исчезло. Чтобы не казалось, что всё было нормально.       Её голос срывается. Она закрывает лицо руками. Не рыдает. Просто сидит — тихо, сломлено.       ▶ Открыть.       ≫> | Любимый. 12.10.       Экран мигнул.       Картинка появилась не сразу. Шум ветра, расфокус — и затем, ясный кадр: парк. Деревья. Скамейка. Солнце падает сквозь листву.       На экране — Одри и Кассиэль.       Она в светлой рубашке, на плечах шарф, волосы собраны. Лицо без косметики. Она улыбается. По-настоящему. Камера явно в его руках — она иногда выглядывает в объектив, хмурится, прикрывает лицо ладонями.       — Перестань снимать! — смеётся девушка, отодвигая ветку с его головы. — Ты выглядишь как ёжик, клянусь.       Голос парня за кадром — тёплый, ленивый. Он смеётся, приближает камеру к её лицу.       — Я хочу это запомнить.       Она фыркает. Берёт камеру, резко поворачивает объектив на себя.       — Это говорит человек, который неделю назад собирался признаться мне в любви и потом убежал.       — Я не убегал.       — Ты бежал, Кассиэль. Почти со скоростью ветра. Мимо кассы, кофе и собственной гордости.       Она засмеялась. Камера дрожит в руках, видно, как они возятся, на секунду кадр сдвигается. Потом — замер: они сидят рядом, и Одри опирается на его плечо. Никаких слов.       Экран заливает мягкое солнце. Тепло. Жизнь.       Пауза.       Малек не двигается.       Он жмёт «стоп», потом «назад», потом снова «пуск». Сцена повторяется. Тот же смех. Те же глаза. Те же движения. Всё — до миллиметра. Он смотрит ещё раз. И ещё.       В какой-то момент он слегка наклоняет голову.       Смотрит в ту точку на экране, где Одри кладёт руку на грудь Кассиэлю.       ▶ Открыть.       ≫> | Любимый. 05. 02.       — Ну, хватит, — Кассиэль отшатывается, но улыбается.       — Нет, не хватит, — Одри тут же тянется ближе и чмокает его в щеку.       — Ты… как муха назойливая, — бормочет он.       Она опять целует. Один, второй, третий раз. Быстро, дразняще. Всегда в одно и то же место — ближе к скуле. Оставляет следы. Заталкивает его на диван, садится рядом, как ни в чём не бывало.       Камера дрожит. Объектив расфокусирован, но контуры видны.       Смотря на это, Синнер оглядывается на лежащее на полу — тело Кассиэля. Он лежит на спине, рука вытянута. Грудь не двигается. Кровь медленно растекается под лопаткой.       Ниже — Одри. Она чуть сбоку, на осколках стекла, в странной позе — затылок наклонён, рука прижата к животу. Её глаза открыты. На лбу — тонкая порезанная линия.       ▶ Открыть.       ≫> | Любимый. 29. 03.       — Ты знаешь, ты отвратительно упрямая, — произносит Кассиэль, глядя на неё с серьёзным видом.       — Я знаю, — отвечает Одри.       Он качает головой.       — Вспыльчивая, саркастичная, шумная…       Она медленно подбирает ложку крема с пирожного и, не глядя, мазнёт ему по щеке.       — Угу. И сладкая.       Кассиэль на секунду замирает. Потом хватает её за запястье.       — Одри!       — Что?       Они смеются.       Тот же диван. Только теперь — перевернутый, ножки кверху. Под ним — остатки разбитой вазы. На полу эти же две фигуры, только без эмоций, окружённые собственной лужей крови.       На фоне продолжают играть их некогда живые голоса, на записи, в руках их убийцы.       — Одри, ты реально невыносима.       — Поэтому ты всё ещё со мной, — отвечает она, лениво помешивая кофе.       — Потому что ты… — он запинается.       Она бросает взгляд через плечо.       — Потому что я?       Он молчит. Она усмехается.       — Именно.       ≫> Вперёд.       Она выдыхает.       — Люблю.       Пауза.       Она смотрит прямо в объектив. И впервые — улыбается. Тихо.       — Я люблю тебя.       Кадр замирает.       Малек откидывается на спинку кресла. Его лицо — бесстрастное. Он не улыбается. Просто смотрит. Долго.       Он уверен: это было ему.       Поднимает руку, пальцем касается экрана, как будто мог дотянуться до неё — до прошлого. До момента, где она это сказала. Где всё ещё была жива.       — Я тоже, — шепчет он в пустоту.       Он не знает, что камера в тот день стояла на другой полке, в другой комнате. Он не знает, что Одри смотрела мимо объектива — не туда, где был не он.       Выключает камеру. Медленно. Убирает экран. И остаётся сидеть в темноте.       Один.