Глава 9.

      Утро. Лондон окутан серым, плотным туманом, будто город завернули в старое, пропитанное влагой одеяло. Дождь больше не хлещет, как в день похорон, но продолжает моросить — тонкая, упорная, холодная сырость, которая просачивается под воротник, пропитывает обувь и ложится на душу тяжёлым предчувствием. Воздух влажный, густой, пахнет мокрым асфальтом, ржавчиной и чем-то ещё — запахом конца, запахом, который остаётся после того, как кто-то исчезает не просто из жизни, а из самой реальности.       Город дышит тишиной. Не привычной утренней суетой, а зловещей, настороженной тишиной. Будто все знают, что произошло, но никто не осмеливается назвать это вслух. Автобусы скользят по мокрым улицам, оставляя за собой рябь в лужах, где отражения фонарей дрожат и рвутся, как обрывки памяти, которые невозможно собрать воедино. На стенах домов — мокрые граффити, где буквы «S» и змея, нарисованные чьей-то отчаянной рукой, уже стираются под дождём. Камеры наблюдения молча следят за пустыми тротуарами. Никто не бежит. Никто не смеётся. Все идут, опустив головы.       Джеймс Поттер не спал всю ночь. Он сидел в гостиной своего дома, в том самом кресле, где когда-то читал Гарри сказки. Теперь кресло пустое. Джеймс сжимает в руке старую, потрёпанную фотографию — цвет уже выцвел, края загнулись. На снимке — компания друзей в Хогвартсе, их выпускной год. Он сам — в центре, с ухмылкой, рука на плече у Сириуса. Ремус — сдержанно улыбается, держа в руках диплом. Лили — светится, как всегда, её глаза смотрят прямо в объектив, в них — будущее. А Питер… Питер стоит чуть в стороне, будто случайно попал в кадр. Его улыбка натянутая, руки сжаты, как будто он боится. На заднем плане — школа, её готические шпили теряются в тумане.       Питер всегда был тенью. Тихий, незаметный, всегда на периферии. Мы шутили над ним, мы тащили его с собой, мы думали, что он просто боится жить. Но тени не умирают от сердечного приступа. Тени не оставляют следов, но их не стирают из школьных архивов, из медицинских карт, из памяти друзей. А его стёрли. Полностью. Ни одной фотографии. Ни одного упоминания. Только пустота.              И эта пустота — не случайность. Это работа.              Кто-то стёр его. Не просто убил. Стёр. Как файл. Как ошибку в коде.              И я знаю, где искать виноватых.

***

      Джеймс ворвался в Скотленд-Ярд. Он не позвонил, не попросил разрешения, не дождался вызова. Он прошёл мимо поста охраны, оттолкнув молодого констебля, который попытался его остановить. Охрана крикнула что-то в рацию, но Джеймс уже был внутри. Его лицо было искажено гневом, глаза горели, как угли. Он знал, куда идёт. Кабинет Аластора Грюма.       Коридоры полицейского управления были тихими, почти мёртвыми. Только тиканье старых настенных часов и низкое гудение серверов нарушали тишину. На стенах — десятки экранов, на которых мелькали кадры с камер наблюдения: перекрёстки, метро, аэропорты, школы. Город под присмотром. Контроль. Порядок. Или иллюзия порядка.       В углу — биометрический сканер, мигающий красным светом. На экране высветилось: «Доступ запрещён. Уровень угрозы: Средний». Джеймс прошёл мимо, не оглядываясь. Он больше не был просто отцом, мужем, бывшим хакером. Он был обвинителем.       Дверь кабинета Грюма была приоткрыта. Джеймс ворвался внутрь.       — Вы его убили! — закричал он, схватив Грюма за грудки. — Вы его схватили, вы допрашивали, вы его стёрли!       Он тряс его, как в ярости трясут того, кто отказывается признать свою вину. Грюм не сопротивлялся. Он сидел в своём кресле, массивный, словно высеченный из камня, с лицом, изрезанным шрамами и временем. Его механический глаз — стеклянный, жужжащий — медленно повернулся к Джеймсу. Холодно. Без эмоций. Как у хищника, который уже оценил добычу.       — Мы не стираем людей, Джеймс, — сказал он спокойно, почти устало. — Мы их ловим.       — Ловите? — Джеймс выпустил его, но остался стоять, сжав кулаки. — Он был человеком! У него была семья! У него были друзья! Он был… он был нами!       — Был, — перебил Грюм. — Теперь — статистика. Причина смерти: остановка сердца. Случайный инцидент. Не подлежит расследованию.       Джеймс оглянулся. На одном из экранов — запись допроса. Питер сидел в кресле, бледный, дрожащий, его пальцы судорожно сжимали подлокотники. Губы шевелились — он что-то говорил, но звука не было. Потом — резкий обрыв. Видео погасло. На экране появилась надпись: «Удалено. Протокол Железный Занавес активирован».       — Это не удалено! — закричал Джеймс, ударяя кулаком по стене. — Это уничтожено! Вы стёрли его, как файл! Как ошибку в коде!       Грюм медленно встал. Он не был высоким, но излучал такую силу, что комната словно сжалась вокруг него.       — Нет, — сказал он, глядя прямо в глаза Джеймсу. — Мы его арестовали. А что с ним случилось дальше… — он сделал паузу, — не в нашей компетенции.       — Не в вашей? — Джеймс засмеялся, и смех его звучал как стекло, ломающееся под колёсами. — Вы его арестовали, а потом он просто… исчез? Из всех баз? Из всех записей? Из памяти? Вы хотите сказать, что не знаете, кто стёр его из системы? Кто убрал его тело? Кто похоронил его как безымянного бродягу?       Грюм не ответил. Он просто сел обратно, взял сигару и закурил, не спрашивая разрешения. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с холодным воздухом кондиционера.       — Уходи, Джеймс, — сказал он наконец. — Это не твоё дело.       — Это стало моим делом, когда вы убили моего друга, — прошептал Джеймс. — И если вы не расследуете это… я сделаю это сам.

***

      Дверь кабинета Грюма была приоткрыта — не полностью, а так, как будто кто-то оставил её чуть приоткрытой намеренно, будто приглашая подглядывать. И в этом узком проёме, прислонившись к косяку, стоял Сириус Блэк.       Он не вошёл. Не постучал. Просто стоял, как призрак из прошлого, в своей потрёпанной чёрной кожанке, с мотоциклетным шлемом под мышкой. Ветер с улицы трепал его длинные, растрёпанные волосы. На шее — следы от недавнего укола, едва прикрытые воротником. Его зрачки были расширены до предела, чёрные, как дыры в реальности, и при этом странно блестящие, будто внутри горел чужой свет. Это были глаза не человека, а кого-то, кто уже на грани — между сном и бредом, между жизнью и цифровым эхом.       Он дышал часто, почти шумно, вдохи рвались из груди, как будто каждый из них давался с усилием. Но когда он заговорил, его голос прозвучал с ледяной ясностью — тихо, но так, что каждое слово врезалось в тишину кабинета, как нож.       — Нет. Это не полиция. — Он сделал паузу. Грюм и Джеймс одновременно обернулись. — Это система. И она растёт.       Грюм медленно повернулся в кресле. Его механический глаз — стеклянный, с тонким жужжанием — щёлкнул, фокусируясь на Сириусе. Внутри раздался тихий клик: активирована запись. Система зафиксировала появление потенциального нарушителя. Уровень угрозы: Средний.       Джеймс почувствовал, как по спине пробежал холод. Он смотрел на Сириуса с ужасом. Он не должен был здесь быть. Он не должен знать. Он вообще не должен был прийти. Что он слышал? Сколько?       Но Сириус, казалось, читал его мысли. Он улыбнулся — криво, почти жестоко, как человек, который слишком много видел и давно перестал бояться.       — Ты думаешь, это Грюм? — спросил он, глядя прямо на Джеймса. — Нет. Он просто пёс.       Он кивнул на Грюма, не сводя с него глаз.       — Он лает, когда ему велят. Но хозяин — другой.       Сириус поднял руку и указал на главный экран, где в углу мерцал логотип: «Уроборос» — змея, кусающая свой хвост.       — Хозяин — тот, кто решает, кого стирать, а кого оставлять в живых. Кого помнить, а кого… превратить в ошибку.       Он сделал шаг вперёд, но не вошёл в кабинет. Остался в проёме, как будто между двумя мирами.       — Они уже не следят, Джеймс.       Голос его стал тише, но от этого — ещё страшнее.       — Они решают, кто существует.       Тишина повисла, как дым. Грюм не двигался. Только его механический глаз медленно поворачивался, фиксируя каждую деталь: дрожь в пальцах Сириуса, расширение зрачков, учащённое дыхание. «Оборотень» в системе. Уровень концентрации — высокий. Вероятность неадекватного поведения — 87%.       Джеймс отпустил Грюма. Тот не поправил китель, не отряхнулся. Просто сел обратно, положил руки на стол, как будто только что не был на грани физического конфликта. Его лицо осталось каменным.       — Иди домой, Джеймс, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Поплачь. Выпей. Забудь. Это лучшее, что ты можешь сделать.       Джеймс не ответил. Он развернулся и вышел. Прошёл мимо Сириуса, не глядя на него, но чувствуя его взгляд, как прикосновение.       Сириус пошёл за ним. По коридору, мимо экранов, мимо камер, мимо стен, где отражался их двойной силуэт — один — бывший хакер, раздавленный болью, другой — байкер, живущий на грани.       На лестнице Сириус остановился. Он оперся рукой о перила, будто ему вдруг стало тяжело дышать.       — Я не могу с тобой, — сказал он.       — Что? — Джеймс обернулся.       — Мне нужно… найти источник.       Джеймс нахмурился.       — Что за источник?       Сириус посмотрел на него. В его глазах — не безумие, а какая-то мучительная ясность.       — Тот, кто даёт мне «Оборотень». — Он сделал паузу. — Тот, кто знает, как не умереть от этого мира.       Он не стал объяснять. Просто развернулся и начал спускаться вниз, шаги его гулко отдавались в пустом коридоре. Через мгновение его фигура исчезла за поворотом, как будто его и не было.

***

      Джеймс остался один. Он вышел на улицу.       Дождь прекратился, но воздух остался тяжёлым, влажным. Небо было серым, как старый экран. Он достал телефон. Ни одного сообщения. Ни от Лили. Ни от Гарри. Ни от кого.       По пути в голове одна за другой всплывали картины — как кадры из старой, повреждённой плёнки.       Он вспомнил, как Питер дрожал в баре, как его пальцы судорожно сжимали бутылку пива, как он всё время оглядывался, будто ждал, что кто-то войдёт и назовёт его по имени. Тогда Джеймс подумал, что он просто нервный. Теперь он понял: Питер знал. Он знал, что за ним охотятся.       Он вспомнил, как Лили уходила к Северусу, не оглядываясь, в чёрном пальто, с лицом, закрытым, как броня. Он кричал ей вслед: «Ты снова туда?!» — а она лишь отвечала: «Это работа». Но работа не требует столько тайн. Работа не заставляет человека лгать каждым жестом, каждым вздохом.       Он вспомнил, как Гарри показал ему фото могилы — снимок, который не мог существовать. А потом исчез, как будто его и не было. Как будто сама реальность отказалась его признать. «Файл повреждён. Восстановление невозможно». Слова, которые не относятся к фотографии. Они относятся к человеку, к памяти, к правде.       И он вспомнил слова Сириуса, сказанные в дверях кабинета, как пророчество: «Они решают, кто существует». Эти слова ударили его сильнее, чем кулак Грюма. Они врезались в сознание, как код, запускающий перезагрузку.       Я думал, я свободен, — пронеслось в голове.       Я думал, я просто живу. У меня есть работа, семья, сын. Я пью пиво с друзьями. Я спорю с женой. Я злюсь. Я люблю. Я горюю.              Я думал, это мои чувства. Мои выборы. Моя жизнь.       А на самом деле… меня тоже программируют.       Мои воспоминания. Мои реакции. Даже мой гнев — он им нужен. Чтобы я кричал, а не действовал. Чтобы я винил Грюма, чтобы я дрался с охраной, чтобы я выглядел как сумасшедший, а не как свидетель.       Чтобы я не задавал вопросов.       Чтобы я не видел, кто на самом деле стоит за всем этим.       Но теперь я понял: враг не человек.       Враг — это порядок. Это тишина после крика. Это система, которая говорит: «Ты жив, пока я считаю тебя живым».       И если они стёрли Питера…       Кто следующий?       Я? Лили? Гарри?       Дождь снова закапал. Лёгкий, холодный. Джеймс шёл дальше, пока не увидел старый киоск на углу улицы. Тот самый, где ещё в его детстве продавали газеты, сигареты и конфеты. Теперь он выглядел заброшенным, но внутри горел тусклый свет.       Дверь скрипнула, когда он вошёл.       Продавец — пожилой мужчина в очках с толстыми стёклами — поднял взгляд от газеты. За его спиной — полки с пачками сигарет, батончиками и старыми блокнотами, пыльными и неинтересными для современного покупателя.       — Что-то нужно? — спросил он хрипловато.       Джеймс не стал ходить вокруг да около. Он подошёл к полке и взял первый попавшийся блокнот — чёрный, в твёрдой обложке, без логотипов, без QR-кодов, без чипов. Просто бумага и пружина. Рядом лежала ручка — чёрная, с потёртой надписью «Не теряй меня».       — Это, — сказал он, кладя оба предмета на прилавок.       Продавец посмотрел на него, потом на блокнот, потом снова на него.       — Редко кто берёт такие теперь, — сказал он. — Всё на телефонах. Всё в облаке.       Джеймс положил деньги. Они звякнули по металлической поверхности.       — Мне нужно, чтобы это осталось, — ответил он тихо, но твёрдо. — Навсегда.       Продавец кивнул. Будто понял. Будто сам когда-то делал то же самое.       Джеймс вышел. Сел на скамейку у остановки. Открыл блокнот. Первая страница — чистая. Белая. Истинная.       Он нажал на ручку. Сделал первую запись. Чёрные чернила впились в бумагу, оставляя след, который нельзя удалить, переписать или зашифровать.

«Питер Петтигрю. Убит не сердцем. Убит системой.»

      — Надо пойти выпить — Джеймс тихо говорит себе под нос — Помянуть старого друга.

***

      Поздний вечер. Джеймс вернулся из бара «Дырявый котёл» под мокрым плащом, капли дождя стекали по его плечам и шляпе. Взгляд был тяжёлым, будто налился свинцом от всего пережитого за день — похороны Питера, ссора с Сириусом, этот пустой, безмолвный взгляд Ремуса. В руке он сжимал пустую бутылку из-под виски, последний символ попытки заглушить то, что не поддавалось забвению. Не зажигая свет, он бросил бутылку в мусорное ведро у двери. Звон стекла эхом отдался в тишине прихожей.       Дом казался вымершим, но не пустым. Где-то наверху, за закрытой дверью, сквозь щель под косяком пробивался тусклый свет — Гарри ещё не спал. Джеймс постоял секунду, прислушиваясь к тишине, будто ожидая, что кто-то выйдет, скажет слово, даст понять, что всё в порядке. Но никто не появился.       Он прошёл вглубь дома, и его взгляд случайно упал на стену в коридоре. Там висела старая семейная фотография — их свадьба. На снимке Лили сияла в белом платье, он обнимал её за талию, смеясь во весь рот, а чуть сзади, в тени, стоял Северус Снейп. Он не улыбался. Просто наблюдал. Его тёмные глаза смотрели прямо в объектив, будто предвидя всё, что ещё должно было случиться. Фотография была слегка перекошена — один уголок отошёл от стены, как будто кто-то недавно касался её, но не стал поправлять. Джеймс на мгновение задержал на ней взгляд, потом отвёл глаза и пошёл дальше, не прикасаясь к рамке.       Джеймс вошёл в спальню Лили. Комната была тихой, погружённой в полумрак, лишь уличный фонарь за окном бросал на пол тусклую жёлтую полосу. Он остановился у комода, где она держала свои вещи — старую кожаную сумку, которую раньше брала с собой в лабораторию. Он хотел оставить туда записку, что вернётся позже, что ему нужно побыть одному. Просто оставить и уйти.       Но, открыв ящик, он увидел не сумку, а маленькую флешку в прочном чёрном чехле. Она лежала под сложенными свитерами, будто её нарочно спрятали, но не слишком надёжно. На боковой стороне чехла была наклейка с чётким, машинным шрифтом:

«ОБОРОТЕНЬ. ФАЗА 3. ТОЛЬКО ДЛЯ ДОСТУПА С КЛЮЧОМ».

      Джеймс замер. Его пальцы сжали флешку. Она была холодной, почти металлической на ощупь. Он знал, что не должен этого делать. Он знал, что вторжение в её личные вещи — предательство. Но в голове всплыло лицо Питера — его последний взгляд, полный страха, который он пытался скрыть за улыбкой.       Он мёртв. А официально — сердечный приступ? Да пошли они.       Он вспомнил, как Лили каждый вечер уходила к Снейпу. «Работа», — говорила она. Но какая работа требует столько времени? Какая работа заставляет её возвращаться с пустым взглядом, будто часть её оставалась там, в этой лаборатории, под холодным светом?       — Что ты скрываешь? — прошептал он вслух, но ответа не было.       Не раздумывая больше, он вышел из спальни и направился в кабинет. Взял свой старый ноутбук, тот самый, на котором ещё в юности взламывал школьные оценки. Открыл его. Экран загорелся тусклым светом. Джеймс вставил флешку в USB-порт.       Он ожидал запроса пароля, биометрической проверки, хотя бы предупреждения. Но ничего не произошло. Через секунду на экране появилась папка с названием «WEREWOLF_PHASE3». Доступ был открыт. Слишком легко. Слишком… подозрительно.       Он щёлкнул по папке. Внутри лежали десятки файлов: видео, логи, отчёты. Один из них назывался «SUBJECT_17_DEATH_REPORT».       Джеймс почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не знал, что найдёт. Но он уже понял — он не сможет остановиться.

***

      В доме стояла та особенная тишина, что бывает перед бурей — не пустота, а напряжение, скопившееся в углах, висящее над головой, как обещание удара.       Лили вошла. Тихо, как тень. Она сняла пальто, не глядя на вешалку, и оно упало на пол. Никто не поднял. Она прошла на кухню, не включая свет. Только слабый отсвет уличного фонаря ложился на кафель, выхватывая из темноты раковину, кран, её отражение в мутном стекле окна.       Она открыла воду. Холодную. Начала мыть руки — медленно, тщательно, как будто с кожи нужно было смыть не просто грязь, а что-то большее. Что-то, что уже проникло внутрь, в кровь, в кости.       И тут он бросил флешку на стол.       Тук.       Маленький чёрный прямоугольник лег на дерево, как труп.       — Это что, Лили?       Его голос не был громким. Он не кричал. Но прозвучал, как удар ножом по стеклу — резко, хрупко, безвозвратно. Лили замерла. Вода продолжала течь, капая в раковину. Кап. Кап. Кап.       Она медленно обернулась. Глаза — узкие, как лезвия. В них не было слёз. Ни капли. Только маска, отточенная годами лжи, работой, страхом. Но за этой маской — страх. И вина. Глубокая, как могила.       — Где ты это взял?       — В твоём ящике, — сказал Джеймс. — С маркировкой «Фаза 3». Как будто это что-то нормальное. Как будто ты кладёшь туда не флешку с убийствами, а старые рецепты.       Она сделала шаг вперёд. Воду выключила. Теперь тишина была полной. Только их дыхание — её быстрое, его тяжёлое, как после бега.       — Я не убиваю! — выкрикнула она. Голос сорвался. — Я изучаю! Я пытаюсь понять, что происходит!       — Понять? — Джеймс схватил флешку, сжал в кулаке. — Ты смотришь в глаза людям, которые умирают от твоего «препарата», и называешь это изучением? Ты знаешь, кто умер вчера? Питер. Мой друг. А ты? Ты сидишь в лаборатории. Ты ужинаешь с этим ублюдком Снеггом. Каждый вечер. Как будто ничего не случилось.       Он швырнул флешку на пол. Она ударилась о плитку, отскочила, покатилась в угол, остановившись у плинтуса — маленькая чёрная точка в трещине между досками.       Лили не подняла. Она просто стояла. И впервые за много лет Джеймс увидел в ней не жену, не мать его сына — а чужую. Чужую, чьи мысли он не может прочитать, чьи руки, возможно, уже запачканы.       — Ты хочешь знать правду? — прошептала она. — Хорошо. Сейчас никто не проводит эксперименты над людьми, используются только подопытные крысы. А эти записи... были сделаны тогда, когда Гарри только родился.       Джеймс почувствовал, как что-то внутри него ломается. Словно пол под ногами проваливается.       — Ты в этом участвуешь? Какие ещё эксперименты над крысами? Это же безумство, Лили! Почему ты просто не уйдёшь оттуда?       — Я пыталась остановить это! — её голос стал тише, но острее. — Я просила. Умоляла. Но если я скажу «нет» — они сотрут и меня и тебя. И Гарри. Ты думаешь, я это делаю ради науки? Ради славы? Я это делаю, чтобы вы остались в живых. Чтобы вас не стало следующими на их списке.       Она говорила, и он видел: она не лжёт. Но и не говорит всего. Где-то в глубине, за этими словами — ещё один слой. Ещё одна правда. Та, что она боится произнести вслух.       Он не знал, верить ли. Не знал, что хуже — ложь или правда, которую он не готов услышать.       Лили отвернулась. Подошла к двери. Рука легла на ручку.       — Я ухожу. Пока ты не успокоишься.       — К нему? — бросил он, как будто бросал камень. — Снова?       Она остановилась. Не обернулась.       — Да. Потому что он — единственный, кто знает, как это остановить.       Щелчок. Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась. Как будто дом вздохнул и решил больше не вмешиваться.       Джеймс остался один.       Он стоял посреди кухни, в темноте, среди осколков того, что когда-то называл семьёй.              Он не двигался. Только смотрел на дверь, за которой исчезла Лили.       И впервые за столько лет брака он почувствовал: он не знает этой женщины.       И, возможно, никогда не знал.       Джеймс сел за кухонный стол. Сел не как человек, ищущий покоя, а как тот, кто вынужден опуститься под тяжестью невидимого груза. За окном дождь царапал стёкла, как будто пытался проникнуть внутрь, увидеть, что происходит в этом доме, где любовь уже не грела, а только напоминала о своих осколках.       На столе, рядом с пустой бутылкой, лежала фотография. Старая. Полярной, с потускневшими краями. На ней — они втроём: Лили, Гарри и он. Лето. Парк. Гарри на руках у отца, смеётся, а Лили прижимается к нему, её глаза — светлые, как будто в них ещё не было тени. Джеймс тогда держал их обоих, как будто знал: однажды это станет хрупким.       Он взял фотографию. Пальцы дрожали не от выпитого, а от чего-то глубже — от осознания, что доверие, как стекло, можно разбить одним движением, но собрать — никогда.       Он резко разорвал снимок. По линии, где их с Лили разделяла пустота между телами. Два обрыва. Два мира.       Один кусок — с ним и сыном — он бросил в мусорное ведро. Без сожаления. Как будто выбрасывал иллюзию, что семья ещё может быть целой.       Другой — с её лицом — он оставил в руке. Поднёс к раковине. Достал зажигалку. Щёлкнул. Огонь вспыхнул, жёлто-синий, дрожащий, как предсмертный вздох.       Он поднёс уголок фотографии к пламени.       Сначала медленно — бумага почернела, завернулась, задрожала. Потом огонь обрушился на изображение, пожирая её улыбку, её глаза, её волосы. Пламя лизало лицо Лили, превращая его в дрожащую тень, а потом — в пепел.       Джеймс не отводил взгляда.       Он видел не сгорающую фотографию. Он видел её слова, брошенные в лицо: «Ты не понимаешь. Ты никогда не поймёшь». Слова, в которых не было злобы — только усталость. Усталость от него. От их жизни.       Перед глазами всплыл Питер — в баре, бледный, с дрожащими пальцами, смотрящий в стакан, как в могилу. Он тогда не знал, что это последний раз когда он видел его живым. Не знал, что его смерть будет стёрта, как файл. Что его имя сотрут из архивов, как будто его и не было.       А потом видение подсознания — Сириус, на похоронах, с кровью на губах, шепчущий в дождь: «Это не полиция. Это система. И она растёт».       Джеймс закрыл глаза. Огонь погас. В раковине остался только пепел, смешанный с влагой. Как слёзы, которые он не мог пролить.       Он давно перестал быть тем, кто верит в удачу, в дружбу, в справедливость. Он не герой. Никогда им не был. Он — просто мужчина, который любил женщину, а теперь не знает, кого он любил на самом деле.       Но он — отец. И это теперь единственное, что имеет значение.       Потому что он знает: кто-то убивает. Кто-то стирает. Кто-то переписывает реальность.       А его жена — не жертва. Она — часть этого.       И если он ничего не сделает, следующим, кого сотрут, будет Гарри.       Он встал. Подошёл к окну. Смотрел в ночь. Там, за дождём, за тьмой, за экранами, которые никогда не спят, что-то двигалось. Что-то большое. Холодное. Безликое.       Система росла.       А он — остался один.