Глава 5. Неуверенность.

Утро. Поместье Камакура. Камелия сидела в своих покоях. Служанки вокруг нее наносили ей макияж и заправляли последние заколки в высокой прическе. — Доброе утро, госпожа. — Камору поклонился, но в голосе его чувствовалась заминка. — Старейшина Итикава… Камелия подняла глаза. Служанки остановилтсь. — Почему он не здесь? — Спросила Камелия. Камору сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось, и он не смог скрыть этого движения. — На поместье господина Итикава было совершенно нападение. Камелия повернулась к нему через плечо и выдохнув вытащила главную заколку и волосы рассыпались по плечам. Полчаса спустя. Поместье Итикавы находилось в восточной части города, там, где старые дома ещё помнили эпоху Эдо. Каблуки Камелии отстукивали по паркету сухой дробью, и каждый шаг отзывался в пустых коридорах гулким эхом. Внутри всё было разгромлено. Столы перевёрнуты, свитки разбросаны по полу, некоторые разорваны в клочья. Сёдзи были прорваны в нескольких местах, будто кто-то пробивал их с разбегу. Камелия остановилась в центре зала. Её взгляд скользил по обломкам, по следам борьбы, по той неестественной тишине, которая всегда остаётся после того, как уходит насилие. — Мы знаем кто это сделал? — спросила она, и голос её был ровным, но Камору знал: это спокойствие как застывший лёд, под которым бушует океан. — Еще не знаем, госпожа. Слуги ничего не видели. Господин Итикава исчез — Просто исчез? — повторила она Внезапно в её сознании раздался голос Когараси, не привычно язвительный, а странно задумчивый. — Здесь пахнет твоими родственниками. Камелия замерла. Её пальцы, касавшиеся разорванного свитка, остановились. — Тётя? — Не Инари. — Когараси замолчал, будто принюхиваясь. — Я чувствую этот запах — Ты можешь быть точнее? Холодный ветер не ответил. Камелия медленно выпрямилась. Её глаза, тёмные и бездонные, обвели помещение ещё раз, уже иначе не как место преступления, а как улику. Она сделала шаг к лестнице И в этот момент её телефон зазвонил. Экран высветил имя: Саико-Комон Акихико. Когараси усмехнулся, и в его голосе прозвучала почти дружеская насмешка — С каких пор его светлость лично тебе звонит? Обычно он посылает гонцов. Камелия приняла звонок. — Ты снова ставишь под удар нашу власть! — Голос Акихико был яростным, срывающимся на крик. Она никогда не слышала его таким. — Народ ждёт тебя! Ты должна была начать церемонию! Камелия выдохнула. Как будто выпускала из себя весь воздух, чтобы не взорваться. — Итикава пропал. Его поместье разгромлено. Я здесь. — Плевать на него, — отрезал Акихико, и его голос стал жёстче, холоднее. — Плевать на поместье. Ты нужна здесь. Немедленно. Или я не ручаюсь за то, что останется от твоей власти к вечеру. Он отключился. Камелия стояла неподвижно, сжимая телефон в руке. Её пальцы побелели от напряжения. Вокруг неё разгром, хаос, следы чьего-то тщательно спланированного удара. А она должна была оставить это и пойти танцевать. — Как он смеет так со мной разговаривать? — прошипела она сквозь зубы. — Я не удивлён, — ответил Когараси. — Он видел, как твой дед правил железной рукой. Он видел, как твоя тётя правила страхом. И видит тебя. — Знаешь, Камэ, иногда мне кажется, что твой дед был прав. Сила — это когда ты можешь заморозить город. Сила — это когда ты можешь послать всех к чёрту и уйти. Но ты, увы, не он. Ты идёшь танцевать, когда твой дом горит. Она не ответила. Она исчезла, воспользовавшись скоростью Когараси, оставив Камору одного среди разгрома поместья Итикавы. Площадь города Камакура ведущая к воротам кладбища была залита холодным утренним солнцем. Люди стояли плотными рядами сотни, может быть, тысячи. Все они ждали её. Камелия замерла на мгновение у входа, поправляя на себе тяжёлые одежды. Она даже не заметила, как переоделась Теперь на ней было фамильное тёмно-синее кимоно, расшитое серебряными волнами и снежинками. Волосы были высоко собраны, закреплены массивной серебряной заколкой с гербом Камакура, голова фантастического зверя. Тяжёлые рукава касались земли, когда она двигалась. Она чувствовала себя закованной в латы не стальные, а церемониальные. И от этого было тошно. — Ты выглядишь как настоящая Камакура, — заметил Когараси, и в голосе его, впервые за долгое время, не было насмешки. Только констатация. — Жаль, что ты сама этого не чувствуешь. Она не ответила. Она подняла голову к небу. Солнце висело низко, бледное, почти белое, как керамическая тарелка, затянутая лёгкой дымкой. Свет был холодным, жёстким, он не согревал, а лишь подчёркивал тени, делая лица людей резкими, почти карикатурными. Камелия смотрела вверх, и ей казалось, что солнце издевается над ней оно было слишком ярким, слишком чистым для того дня, когда всё внутри неё было покрыто инеем. Она сделала шаг вперёд. Толпа замерла. Тысячи глаз устремились на неё, и она чувствовала каждый взгляд как иглы, как уколы льда. Её шаги были медленными, тяжёлыми, каждое движение давалось с усилием. Позади стояли старейшины. Шестеро стариков в чёрно-белых церемониальных одеждах, волосы аккуратно уложены. Они стояли неподвижно, как статуи, их руки были сложены перед собой. Даже стоя спиной Камелия видела из взгляды. Накамура смотрел с благодарностью он помнил, что она приехала в больницу. Като опустил глаза он всё ещё был унижен. Остальные смотрели с разной степенью напряжения. Акихико стоял чуть впереди остальных. Он не смотрел на неё. Он смотрел поверх её головы, на толпу, на небо, куда угодно, только не на неё. И это было оскорбительнее любого поклона. — Приветствуем госпожу Камакура! — произнёс Акихико, и его голос был ровным и громким, чтобы слышала толпа. — Мы, старейшины клана, приветствуем вас на церемонии памяти предков. — Начинайте, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Старейшины поклонились. Они всегда ждали. Каждый того чего хотел. Ждали, когда она ошибётся. Ждали, когда покажет слабость. Ждали, когда она станет той, кем они хотели её видеть. — Мы следуем за тобой, — сказал Акихико, выпрямляясь — Как и наши предки. Камелия шагнула вперёд. И старейшины последовали за ней медленно, на почтительном расстоянии, но она чувствовала их присутствие за спиной, как давящую тень. Путь к фамильному кладбищу начинался от главных ворот города и тянулся на километр вверх по каменной лестнице, высеченной в склоне холма. Вдоль неё стояли старые сосны, их ветви были перевязаны белыми бумажными лентами символами чистоты и памяти. Камелия шла медленно, как того требовал ритуал. Тяжёлые одежды шуршали, касаясь земли, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Сосны качались, их ветви скрипели, и белые ленты трепетали на ветру, как призраки. Каждый шаг давался ей с усилием. Каблуки стучали по камню, и этот звук казался ей слишком громким. Она чувствовала, как её руки дрожат под тяжёлыми рукавами кимоно. Она сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь. — Они видят — думала она. — Они видят что я не Камакура. Но никто не смотрел на неё. Старейшины смотрели вниз. Народ позади. — Ты слишком много думаешь, — раздался голос Когараси. — Они не видят твоей неуверенности. Они видят госпожу. И это единственное, что имеет значение. Она не ответила. Она поднялась на вершину. Кладбище Камакура раскинулось перед ней бесконечные ряды каменных плит, покрытых мхом и временем. Здесь покоились десятки поколений её рода. Имена, которые она знала только по книгам. Имена, которыми она должна была гордиться. — Мои предки шагали по этим плитам чтобы не забывать боль которую они причинили любимым, и ты не ослабел, зачем мне это делать? — Это превратилось в традицию. Она прошла мимо первого ряда. Плиты были старыми, почти стёртыми ветром. Камакура Сигэру. 1542–1601. «Верный слуга клана. Пал в битве при Одаваре». — Твой пра-пра-прадед, — сказал Когараси. — Умер от болезни, а не в битве. Но это звучало недостаточно героически. Она прошла дальше. Камакура Хидеки. 1605–1670. «Исполнил свой долг до конца». Камелия остановилась у следующей плиты. Камакура Тэтсуй. 1732–1789. «Великий. Беспощадный. Отец клана». Вот он. Тот, кто убил тринадцать своих братьев и шесть сестёр, чтобы занять трон. Тот, кто приказал вырезать клан Ияши. Её собственный дед. Она смотрела на его имя, и внутри неё поднималась волна смесь гнева, боли и странного, почти болезненного уважения. — Мой любимец, — почти нежно сказал Когараси. — Он знал, что такое сила. Он не спрашивал разрешения. Он не ждал одобрения. Камелия долго смотрела на его имя. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. — Разве он похоронен не в резиденции Римото? — спросила она. — Тело там, — ответил Когараси. — А могила здесь. Для галочки. Для церемоний. Чтобы люди думали, что он покоится рядом с предками. Настоящее место его упокоения там, где он и захотел. Она пошла дальше. Тяжёлое кимоно шуршало по траве, её шаги были медленными, почти нерешительными. Она смотрела на имена, и каждое из них вызывало в ней страх. — Я не такая, как они — думала она. Но она шла. Потому что другого пути не было. Она остановилась у следующей могилы. Камакура Даллия. 1755–1830. «Беспощадная». Даллия. Та самая. Которая столкнула всю свою семью с балкона. Которая полюбила Сукуну. Которая разорвала его на куски, когда поняла, что он её предал. — Бывало ли у нее такое? — тихо сказала Камелия, почти шёпотом. — Нет, — ответил Когараси. — Она была Камакура, когда это значило только одно. Ты пытаешься быть чем-то другим. Она не ответила. Она пошла дальше. Каждый шаг был мучительным. Тяжёлые одежды тянули её вниз, как будто хотели приковать к земле. Она чувствовала взгляды старейшин за спиной они ждали, когда она ошибётся. Ждали, когда она покажет слабость. — Я не покажу, — думала она. — Я не дам им этого. — Ты уже дала им это. Пляшешь под их дудку — Сказал Когараси. Она дошла до последней могилы. Основатель рода Камакура, Минамото-но Ёритомо, покоился в самом центре кладбища. Его могила была самой большой, самой внушительной массивная каменная плита, покрытая золотыми иероглифами. Рядом с ней стояли каменные фонари и ритуальные чаши для возлияний. Камелия остановилась перед могилой. Она опустилась на колени перед могилой. Тяжёлые одежды распластались вокруг неё, как тёмное море. Она выпрямила спину и закрыла глаза. За её спиной старейшины поклонились. Она слышала шорох их одежд, тихие шаги, они отошли на несколько метров, чтобы оставить её наедине с предком. Она открыла глаза и посмотрела на могилу. — И что мне делать сейчас? — спросила она тихо. — Ты Камакура или я? — ответил Когараси. Его голос был резче обычного. — Ты сегодня слишком ненавидишь меня, — сказала она. — Ты позоришь свой род, — отрезал он. — Камакура никогда не плясали под дудку старейшин или народа. Они сами были тем, кого боялись. А ты? Ты сидишь здесь, на коленях, и спрашиваешь, что делать. Если ты не знаешь ты не достойна этого места. Камелия сидела неподвижно, глядя на могилу основателя. Ветер дул в лицо, холодный, резкий, и она не знала, был ли это ветер, или Когараси, или что-то ещё. Она не знала, что делать. Нерешительно, медленно, поднялась на ноги. Тяжёлые одежды потянули её вниз, и она на мгновение покачнулась, но устояла. Она выпрямила спину и пошла к старейшинам. Каждый шаг давался с трудом. Она чувствовала, как ноют ноги, как болит спина, как болит шея. Она чувствовала вес одежды, вес короны, вес своей собственной неуверенности. Она остановилась перед ними. Они стояли в ряд, как солдаты перед битвой. Акихико в центре, остальные по бокам. Их лица были спокойными, но она видела их взгляды. — Мы клянёмся в верности, — произнёс Акихико, и его голос был громким и твёрдым. — Мы, старейшины клана Камакура, клянёмся служить госпожа Кацураги Камелия, до конца наших дней. Они поклонились. Низко, почтительно, так, что лбы коснулись травы. Камелия смотрела на них. Она чувствовала их страх, их надежду. И она чувствовала свою собственную неуверенность. Она глубоко вздохнула и заговорила. — Я принимаю вашу клятву. Когараси молчал. И это было хуже всего. Дары были розданы. Камелия стояла на возвышении, наблюдая, как слуги раздают народу то, что было обещано. Ткани сверкающий шёлк и плотный хлопок, аккуратно свёрнутые в пачки. Рис мешки, которые мужчины взваливали на плечи с довольными улыбками. Монеты звонкие, новые, с выбитым гербом Камакура. Люди подходили по одному, по двое, по трое. Кто-то кланялся, кто-то просто кивал. Кто-то шептал благодарности, кто-то молча уносил свою долю. Но все они смотрели на неё. Она видела их лица. Страх на глазах ушёл, сменившись довольством, удовлетворением, даже радостью. Дети бегали между взрослыми, держа в руках кусочки сладкого риса, который слуги раздавали отдельно. Женщины шептались, показывая друг другу куски ткани, которые они выбрали. Камелия смотрела на них, и внутри неё поднималась странная смесь чувств. — Они довольны, — думала она. — Они получили то, что хотели. Но что они сделают завтра, когда им снова станет чего-то не хватать?