Глава 6

Камелия вошла в поместье с одной мыслью, вдохнуть воздух, который не был бы пропитан чужими голосами и чужими требованиями. Но в зале совета её уже ждали, старейшины сидели полукругом, их голоса перекрывали друг друга, как стая раздражённых ворон. Они не заметили её появления, или заметили. — …а если мы сократим ритуальные расходы, это вызовет недовольство народа — говорил один. — Народ и так недоволен! Вы видели, что они сделали с Накамурой? — возражал другой. — Мы еще не знаем где находится Итикава который отвечал за это Камелия стояла в дверях, сжимая пальцами край кимоно, — Добрый вечер — сказала она. Никто не остановился. Голоса продолжали перекрывать друг друга, как будто её и не было в зале. Она удивлённо подняла голову. Её слово всегда было последним. Всегда. Но сейчас старики даже не повернулись в её сторону. В груди родилось что-то горячее. Гнев. Она хлопнула дверью. Древесина глухо отозвалась, и на мгновение воцарилась тишина. — Я сказала закрыть вам всем свои рты, — произнесла она Акихико медленно повернул к ней голову. Его лицо было спокойным, скучающим. — Тогда говорите вы, госпожа. — Он выделил последнее слово издевательской вежливостью — Мы пытаемся решить проблему. Если вам есть что сказать мы слушаем. Она сжала кулаки. Слова застряли в горле, как куски льда. Она знала, что должна что-то ответить. Что-то твёрдое. Что-то, что вернёт ей власть. — Мне любопытно узнать, почему они вообще начались, — выдавила она наконец. — Каждый из вас должен был играть свою роль. Выполнять свои обязанности. Акихико усмехнулся, и снова отвернулся. — Для исполнения своей роли герою нужен сценарий и сценарист — бросил он через плечо и вернулся к разговору со старейшинами. Она стояла, глядя на его спину. Её пальцы впились в кожу. Камелия хотела заморозить этот зал. Хотела показать им, кто здесь глава. Но она не была в этом уверена. Не была уверена, что они её послушаются. Не была уверена, что она вообще сможет что-то сделать. Она села на своё место и уставилась в пустоту перед собой, пока старейшины продолжали обсуждать её клан. Её город. Её жизнь. А когда Акихико встал и, уже у дверей, бросил через плечо: — Не забудьте про завтрашние традиции, госпожа, — и вышел, она не успела ответить Когда последний старейшина покинул зал, Камелия поднялась и пошла к двери. — Раньше ты уходила первой, — заметил Когараси. — Тогда я была уверена в том, что происходит здесь, — ответила она, и взгляд её упал на пустое место, где когда-то стоял Каваки. Там, у колонны. Всегда с терпеливым ожиданием, пока она закончит говорить, чтобы подсказать, что делать дальше. Она пошла в его кабинет. Дверь открылась без звука. Комната была такой, какой он её оставил. Камелия скрестила руки на груди, сделала глубокий вдох и вошла. Её взгляд скользил по вещам, по каждой мелочи, которая напоминала о нём. — Что ты собираешься делать? Опять реветь? — спросил Когараси. — У него должны быть рычаги давления на Римото, — сказала она, не отвечая на вопрос. — Разве не я главный рычаг давления? — парировал дух. — Мне нужно для себя, — отрезала она. Книги взлетели в воздух, страницы кружились, как снежинки в метели. Свитки разворачивались, документы падали на пол, бумаги летали по комнате, как стая испуганных птиц. — Что ты творишь?! — крикнула она, пытаясь поймать хотя бы одну вещь. — То есть тебе стыдно смотреть им в глаза? — голос Когараси звенел ледяной насмешкой. — До этого мы опустились? Что тебе нужен компромат на них, чтобы чувствовать превосходство? — Прекрати немедленно! — она пыталась схватить падающие бумаги, но они ускользали, словно живые. — Боюсь, ты не заметила на совете. Твои слова ничего не значат даже для Римото. — Замолчи! — Ты хочешь стать тем, кем не являешься. По крайней мере не становись позорищем своего рода. Каваки Ияши, последняя душа клана, отдал душу за тебя. Она сжала кулаки. — Зачем ты цитируешь мне его? Но Когараси не остановился. — «Я всегда любил тебя, — начал он, и голос его стал чужим, не его, а Каваки. — Не говорил. Боялся превратить это чувство в ношу для тебя. Боялся, что мои слова станут ещё одной цепью в мире, где у тебя и так не было свободы.» — Что это? — Непонимая спросила она — «Я пытался быть рядом. Пытался быть полезным, нужным, незаменимым. Искал оправдания, чтобы оставаться в твоём поле зрения. Может, это выглядело навязчиво. Наверное, я и вправду плохо справлялся.» — Каваки? — прошептала она, и голос её сорвался. — Что… что это значит? — «Но ты полюбила первое настоящее в своей жизни. Этот самовлюблённый, невыносимый самодур, вечно прячущий глаза за очками и улыбку за шуткой. Он называл себя сильнейшим и, чёрт возьми, возможно, так и было.» Она смотрела в пустоту перед собой, и перед глазами встало его лицо, его улыбка, его руки, которые всегда были готовы помочь. — «И если именно с ним твой холодный мир наполняется тем самым светом, который я всегда в тебе видел, то я не могу этому мешать.» Она рухнула на колени. Бумаги вокруг неё продолжали кружиться, но она их не видела. — «Поэтому вот мой последний подарок. Если для твоего счастья ему нужно дышать, а мне перестать, то это не жертва. Это наконец-таки ясность.» — Прекрати, — выдохнула она. Голос дрожал, срывался на шепот. — Прекрати, умоляю. — «Будь счастлива, Ия. Я просто рад, что мой свет хоть раз смог коснуться твоего.» — ХВАТИТ! — закричала она, вцепившись пальцами в волосы, сжимая их так сильно, что корни заболели. Она села на пол, среди разбросанных бумаг, и забилась в угол, как загнанный зверь. — Хватит! Заткнись уже! Заткнитесь все! Она качалась вперёд-назад, сжимая голову ладонями, пытаясь заглушить его голос. Но Когараси не умолкал. — Я не просила ничего из этого! — крикнула она — Я не просила убивать за меня! Не просила умирать! Не просила! Я не хотела! НЕ ХОТЕЛА! — «Умоляю, господин, пощадите детей!» — процитировал Когараси чей-то чужой крик, крик из прошлого, крик клана Ияши. — Не просила убивать за меня, — повторяла она, как молитву, зажмурившись до боли. — Не просила… — «Каори, прости, умоляю, прости…» — голос отца. — «Мы, нет, я пойду и остановлю его» Твоя мать остановила его Камэ — Прекрати, умоляю, хватит, — она зажала уши ладонями, но голос звучал внутри, в самой глубине её существа, там, где не было защиты. — Он любил тебя, Камэ, — сказал Когараси — А ты замечала его только тогда, когда нужен был секретарь. Она зарыдала, судорожно, с хрипом, выдыхая вместе со слезами все, что копилось внутри. — Ты замечала его только тогда, когда нужна была помощь, — продолжал Когараси. — Когда уставала, когда мир рушился. Он был твоей опорой, а ты даже не заметила, что у него не было своей жизни. Потому что он отдал её тебе. Она не могла ответить. Она только сжимала волосы, качаясь вперёд-назад, и беззвучно шевелила губами: «Прости… прости…» Ее руки, вырывающие волосы, накрыли другие. Она подняла глаза, перед ней на корточках сидела Инари. Ее лицо выражало осуждение — Что ты делаешь? — спросила Инари. Камелия смотрела на неё, не в силах ответить. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она уже не рыдала. — Боюсь, твои волосы — последнее, что у тебя осталось от Камакура. Хотя бы их не лишайся. Инари поднялась и оглядела комнату. Полный, абсолютный хаос. — Этим ты хочешь сказать, что не можешь управлять городом? — спросила Инари, медленно расхаживая по комнате. — Без бастарда? — Каваки Камакура-Римото, — продолжила Инари, и в голосе её появилась знакомая язвительная нотка, — который в итоге оказался бастардом Фудзикоро и шлюхи из Ияши. Камелия все еще смотрела на нее снизу вверх, а Инари остановилась и посмотрела на неё сверху вниз. — Я вот что не могу понять, Камелия, — сказала она, и голос её стал тише, почти задумчивым. — Что сложного в том, чтобы управлять этим городом? Камелия поднялась, выравниваясь с тетей, но под ее взглядом все равно казалось что она выше. — Я видела, как ты управляла, — наконец твердым спокойным голосом заговорила Камелия. — Ты видела один отрубленный палец. — Сузила глаза Инари — А я вижу избитых старейшин, пропавшего Римото, замороженный континент. Я вижу, что народ забыл своё место при тебе. Слова застряли в горле, потому что она была права? Или Камелия была не в состоянии ответить ей. — По лицу вижу, что хочешь спросить, — сказала Инари, останавливаясь напротив неё. — Я правила вместе со старейшинами. Я слушала их, а не высокомерно выходила из зала совета, бросая всё на плечи Каваки. — Я не… — Возможно, ты не заметила, — перебила её Инари, и голос её стал жёстче. — Но именно после того, как он умер, всё в Камакура начало рушиться. Не значит ли это, что он занимался всеми твоими делами? Камелия сжала кулаки, но вспомнила, как часто она оставляла бумаги ему. Как часто она уходила в храм, а он оставался в кабинете. Как часто она полагалась на него, не задумываясь, что у него тоже есть предел. — Так о чём я? — продолжила Инари, не дожидаясь ответа. — Я правила со старейшинами, выслушивала их принимала решения с ними. Но когда дело доходило до реальной власти, ни Саико-Комон, ни один другой человек не смел мне перечить. Не то чтобы затыкать меня или отчитывать. Она сделала паузу и посмотрела прямо в глаза Камелии. — Я бы отрубила им не только пальцы. Хоть со мной и не было холодного ветра, меня боялись. А тебя собственные старейшины ни во что не ставят. Она подошла к двери и остановилась, не оборачиваясь. — Старейшин, конечно, нужно слушать, — сказала она, — Но это не отменяет того, что их целый род. Пруд пруди. Если один не справится, найдётся другой. Но ты боишься ошибиться сильнее, чем они тебя. Она обернулась и посмотрела на Камелию — Но мне ли поучать главу клана? — усмехнулась она. Сибуя. Город всё ещё залечивал раны. Не те, что оставили проклятия, не те, что выжег Сукуна а те, что пришли с зимой, которую никто не ждал в июне. Сатору Годжо вошёл в свой дом. Шесть Глаз гудели от перенапряжения целый день переговоров, отчётов, бумаг. Даже для «Сильнейшего» замять заморозку целого континента было затруднительно. Полгода прошло, а всё новые вопросы выплывали наружу, как льдины из-под тающего снега. Кто-то требовал компенсаций. Кто-то объяснений. Кто-то просто хотел знать, что это было. И он, как мог, отводил удары. Переступив порог, он почувствовал знакомый холод. — Сама госпожа Зима пожаловала? — усмехнулся он, проходя в гостиную. Она сидела за столом. Собранная, как всегда, белые волосы были стянуты в высокий, идеально гладкий хвост, на ней было тёмно-синее платье, от хаоса не осталось и следа. Перед Камелий на столе стояли контейнеры с едой. — Первогодка научилась готовить? — спросил он, садясь напротив. — Выучила номер доставки, — ответила она, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Поручила Камору? — поддел он, открывая контейнер с рисом. — Ты есть будешь? — спросила она, игнорируя его подколку. Он поднял на неё взгляд. В её глазах, таких тёмных и глубоких, не было привычной ледяной отстранённости. Было что-то другое, что-то, что он не мог сразу прочитать. — А десерт будет? — спросил он, улыбнувшись. Она закатила глаза. — Чем ты занимался? — спросила она, и в голосе её прозвучала едва заметная нотка, которую он не мог не уловить. — Обычно я тебя донимаю вопросами, — сказал он, откладывая палочки. — Что-то случилось? — Всё бывает в первый раз, — ответила она. Он подсел к ней вплотную. Не для того, чтобы смутить, а чтобы быть рядом. Чтобы она чувствовала тепло. — Расскажешь, что случилось? — спросил он тихо. — Ничего, что имеет значение, — сказала она, и её голос был ровным, почти безразличным. — На самом деле, я пришла задать вопрос. — М? — Если я стану той, кем должна быть, — сказала она, и голос её чуть осел — Ты будешь рядом? Он смотрел на неё, на человека который боялся, что станет слишком чудовищным для него. И он улыбнулся, не наглой улыбкой, за которой прятал усталость, а той, что появлялась только в самые редкие моменты, когда он позволял себе быть самим собой. — Я всегда отключу технику, чтобы ты смогла ударить, первогодка, — сказал он. Она выдохнула, вместе со всеми страхами и переживаниями которые накопились за ночь. Камелия еще долго смотрела на него, пока не заметила позади него на тумбочке коробку печений с предсказаниями — Давно ты в такое веришь? — Кивнул на коробку спросила она. — Ты купил печенье для детей? — Я купил печенье для себя. Я ребёнок в душе — Не прекращая есть ответил он. — В душе ты ребёнок, а в голове подросток, думаю этот мир в очень большой опасности. — Опасность лично для тебя в том, что если не перестанешь бубнить, я тебя накормлю этими печеньями, потому что бубнёж отвлекает меня от важных мыслей, — он плюхнулся рядом с ней на пол. — У тебя есть важные мысли? — Мои мысли всегда важны, я думал о том, какой у меня красивый профиль, когда шёл сюда, это была очень плодотворная мысль. — Ты думал только о своей красоте? — Нависнув над ним недовольно спросила она. — Ну и о том, что ты снова начала одеваться как старушка — Съязвил Сатору Камелия шуточно придушила его — Я своих слов обратно не возьму! — Притворяясь задыхающимся сказал Сатору. Камелия встала и взяла пачку печенья, и вернулась обратно. — Ты воруешь мои печенья — Захочу не только печенье украду — не глядя, Камелия распечатала коробку и вытащила одну штуку. — Моего сердца тебе не хватило? — Чуть приподнявшись спросил Сатору. — Какой же ты нытик, Сатору — Она протянула ему печенье. Он взял его, разломил пополам, и отправил половину в рот. — Ну что там, — сказал он, жуя. — Что написано? «Счастье ждёт тебя за углом»? «Ты встретишь человека своей мечты»? Она заглянула в бумажку внутри своей половины. — «Ваше высокомерие скоро встретится с реальностью». Он засмеялся, Камелия сперва поникла, и следом улыбнулась — Твои печенья не врут — Сказала она кладя вторую половинку ему в рот. — Еще чего — Написано: «Годжо Сатору, ты не так крут, как тебе кажется». Я сейчас перефразировала, но суть та же. — Это неправда. Я идеален. — Ты думаешь о своём профиле каждые пять минут. Это уже не идеальность, это диагноз. — Ты просто завидуешь моему профилю. Она закатила глаза, но улыбнулась. Он ухмыльнулся в ответ, чувствуя, как на душе становится легче, как тогда, когда они только начинали. Когда мир был проще. — Дай мне бумагу, — сказала она. — Я напишу тебе доверенность на то, чтобы ты мог это не забывать. — Я сам себе доверенность. Я же сильнейший. Она фыркнула, качая головой. — Самодур. — А ты моя первогодка, — сказал он. — Моя.