Параллельно у Мешки

— А что я могу поделать, — начинала плакать Анника, — если мой носок уже занят?! Все (трое бывших одноклассников Мешки) принялись успокаивать разволновавшуюся 43-летнюю даму, одну из подруг бывшего одноклассника, урвавшуюся зачем-то с ним. В то же время Солиц уже как час разводил гусей, а Инвар смотрел на Аннику, снимал одну за другой слёзы с ее лица и про себя невидно смеялся. Левая бровь при этом заметно дрожала. — Инвар, — зашипела Мешка, — что здесь смешного? — Прости, я просто ничего не понимаю. Какие-то носки, лук, немцы. Из-за чего так переживать? Фоска больно ущипнула Инвара за руку, которой он начал размахивать. — Ай, чёрт! Фоска!.. — Прости, пожалуйста, — залепетала Слада, — Фоска! Фоска потянулась ущипнуть Инвара второй раз. — Да отстань! Зачем ты вообще взяла своего гуся с собой! — Фоска — гусыня, — нашлась Слада и утянула шею гусыни черным кожаным поводком в сторону. — Чтобы щипалъ такихъ насмѣшливыхъ говняковъ, какъ ты, — вставил внезапно Кузан. Кузан был не из разговорчивых, это была первая его реплика. Анника смотрела на всех, уже успокоившись, привычным для себя мёртвым взглядом начальницы: ее глаза всегда вводили в ступор даже ловких. — А где вы работаете? — поинтересовалась Мешка у Анники, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я начальница отдела обработки чистой одежды. — А-а, и там вы познакомились с Кузаном? — догадался наконец Инвар. — Да. Такой статный, — слегка покраснев, начала Анника. — Сразу после войны пришел работать к нам в отдел. — Императорскій! — с гордостью отметил Кузан. За сегодня это была вторая его реплика. — Да-да. Наш отдел федеральный, но Кузан любит называть его императорским, — довольная словно сыном рассказывала Анника. — А вообще, хотя я вам и не начальник, Инвар, но я вас постарше. Поимейте уважение, — её тон с довольного резко стал каким-то презрительным. Прямая апелляция к старшинству или к иерархии почему-то всегда помогала Аннике выжить, хотя и являлясь среди людей беспомощным приемом, оголяющим полную беззащитность. Разумеется, у Инвара дёргалась бровь, но Мешка уже не спешила разоблачать своего хорошего, хотя и бывшего, одноклассника. Анника перестала волновать ее. Спустя три с половиной часа Анника стояла перед Кузаном без одежды, а Мешка в 55 километрах к югу и на 18,5 метров к верху от ископаемых останков великолепного длинношеего динозавра Brachiosaurus altithorax (всё ещё не выявленного) говорила своему бывшему однокурснику Констанцу: — Ну, на мой взгляд, помещики не должны иметь права убивать людей. Примечательно, что их спор начался из-за вопроса бывшей однокурсницы Лоппы, кому какое мороженое покупать. Десять минут половина потока не без интереса выступала пассивными участниками дискуссии Мешки и Констанца обо всём на свете, и вот дело докатилось и до помещиков тоже. Другая половина потока не пришла. Лоппа доканчивала шоколадный стаканчик и корила себя: несчастной казалось, что она виновата в эскалации горячего, почти конфликтного, спора своим вопросом про мороженое. «Теперь ребята ссорятся!» — вздыхала она. Спор, конечно бы, начался, спроси Лоппа о мороженом или нет; даже если её вовсе не было бы в живых на момент встречи (как большинства бывших одноклассников Мешки), этот спор не мог не случиться, слишком разные по взглядам почти на всё (от мороженого и до помещиков) были Констанц и Мешка. Скажи об этом Лоппе — и ничего бы не поменялось. Винить себя в чём-либо, кроме дыхания, и тревожиться за всех (но не за себя) слишком привычное для неё дело. Констанц был повержен и не отсвечивал до самого конца встречи. К счастью для него. «Ар-р! Прям как какой-то!.. Водолей», — грозно думалось Мешке. Кто совсем не поддавался дрессировке, так это её бывший коллега по детскому саду Славе́ниц. Именно на третьей встрече, на встрече бывших коллег-воспитателей, а не на четвертой (встреча бывших фронтовых товарищей), начался тот самый спор, под который успокоенно выключит Солица. Это была битва похлеще тех, где Мешке приходилось бывать. Мешка мобилизовала все свои силы, чтобы доказать, насколько разрушительной является зависть одного человека к другому. Оппонент её ничего плохого в зависти не видел, напротив, его посыл заключался в нормализации, детабуировании зависти как обычной человеческой эмоции: завидовать — абсолютно нормально и ничего страшного в этом нет. Для Мешки это стал экзистенциальный вызов. В споре со Славеницем пролетела вся встреча бывших коллег и вся встреча бывших фронтовиков. На каждый аргумент Мешки, подкреплённый фактами из её жизни, жизни ее друзей, знакомых, некоторыми выдумками, на которые ей пришлось осознанно пойти, примерами из истории, которая она знала благодаря Солицу (и про того же Гитлера и воду), у Славеница было глубоко личностное выражение мировоззренческой установки, ценности: нельзя табуировать человеческие эмоции. Славениц раскрывал: табуирование человеческих эмоций, установка блока на выражение эмоций в целом пагубно сказывается на формировании личности и на климате в обществе. Мешке не получалось пробиться сквозь подобный стиль аргументации. Поначалу спор показался ей ни о чём. Слишком банальная, прописная истина, лежащая на поверхности: завидовать плохо. Доказать это и разбить противника не должно составить труда. Мешка налетела внезапной валькирией, Славениц только проснулся (его подрубило после манки, которую организовали бывшие коллеги), какое-то время он не мог собраться с мыслями, и Мешке казалось, что Славениц уже готов развалиться на части. Однако вдруг Славениц оправился, и новые нахрапы на него уже не давали эффекта. Их спор уже никто не слушал, они плелись в хвосте коллектива, Славениц стоял крепко. Вдруг он подловил Мешку на морализации объективно-научного дискурса и с этих пор он всё время удерживал её исключительно в рамках заданной темы, не позволяя ни на миллиметр сместиться. Мешка очнулась, когда они уже неожиданно поднимались на первый этаж в её квартиру. Она не помнила, как прошла встреча бывших фронтовиков. «Если я проиграю, — подумалось ей, — ничто уже будет не важно; я погибну, а без меня все эти встречи всё равно не имеют никакого смысла. Их не должно существовать, если я не одержу верх, они будут этого недостойны. Но если победа будет, жертвы не напрасны». Слёзы выступили на её лице в тот момент, но в полумраке прихожей Славениц мог разобрать только звуки, доносившиеся от гусей Солица. Внешне всё было смешным, весёлым, Мешка посмеивалась, бодрилась. Под утро, когда квартира опустела без Славеница и он зашуршал по лестнице, Мешка со страшной горечью признала: «Всё кончено… Спор… проигран».