Часть 3

И именно как Грим он слышал то, от чего у него каждый раз сжималось сердце. «Надменный зазнайка», «испорченный мажор», «повеса, с золотой ложкой во рту». Список был длинным и нелестным. Но иногда, в редкие моменты усталости или задумчивости, она говорила и другое. «Жаль, что он такой. У него же умные глаза, в моменты, когда он серьезен». Или: «Он, кажется, неплохо разбирается в ЗОТИ, я видела, как он помогал той первокурснице-гриффиндорке». Эти крохи одобрения горели в темноте, как одинокие угольки, и Сириус, лежа у её ног, ловил каждое слово, каждую интонацию. Он узнал, что она обожает запах мокрой земли после дождя и старые книги, ненавидит слизеринскую команду по квиддичу (что неудивительно) и шутки по поводу её волос. Она мечтала работать с магическими растениями, а её тайным страхом было разочаровать семью, так и не оправдав их слизеринских ожиданий. Он влюблялся. В тихую девушку с каштановыми кудрями. Она разговаривала с собакой, как с лучшим другом, и чья доброта была такой же глубокой и настоящей, как озеро в конце сентября. И теперь, зная, что у него есть всего два дня до позорной «разоблачительной акции» от его лучших (и самых безжалостных) друзей, Сириус чувствовал себя загнанным в угол. Страх парализовал его. Мысль о том, чтобы увидеть в её глазах разочарование, гнев или, что хуже всего, страх, была невыносима. Но и продолжать обман он больше не мог. Ложь стала слишком тяжёлой.

***

Наступил второй, последний день. Сириус пришёл к озеру позже обычного, почти на закате. Небо окрасилось в багрянец и золото, отражаясь в спокойной воде. Аделайн ещё не ушла. Она сидела, обняв колени, и смотрела на проплывающие облака. Плед и книга лежали рядом, а жестяная коробка с печеньем была открыта. — Я уже думала, ты не придёшь, — сказала она тихо, не глядя на него. Он подошёл и уткнулся холодным носом в её ладонь. В его движениях не было обычной собачьей беззаботности. Была какая-то человеческая нерешительность. — Что-то случилось, Грим? — Аделайн повернулась к нему, и её глаза были полны беспокойства. Она положила руку ему на голову. — Ты весь день какой-то... странный. Да и вчера тоже. Сириус не мог ответить. Он мог только смотреть на неё, впитывая каждый штрих её лица в предзакатном свете: веснушки на переносице, золотистые искорки в зеленых глазах, упрямый изгиб пухлых губ. — Знаешь, мне сегодня приснился сон, — продолжила она, глядя куда-то вдаль, на темнеющий лес. — Странный сон. Будто ты... говоришь. Человеческим голосом. И говоришь что-то важное, но я не могу разобрать слов. А потом ты превращаешься... — она замолчала и нервно рассмеялась. — В общем, неважно. Глупости. Нет, — хотел крикнуть он. Это не глупости. Это всё правда. Она вздохнула и потянулась к коробке. — Ладно, держи. Последнее на сегодня. Завтра попробую новый рецепт — с орехами и тёмным шоколадом. Эдмунду, наверное, не понравится, он сладкоежка, — она скривилась. — Хотя какая разница, он всё равно вряд ли обратит внимание…столько сил прилагаю чтобы заполучить его внимание, а он.. Сириус взял печенье, но не стал его есть. Он положил лакомство на плед и сел прямо перед ней, глядя ей в глаза с необычайной для животного интенсивностью. — Грим? — в её голосе снова зазвучала тревога. Пёс сделал шаг назад. Потом ещё один. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, рёбра не выдержат. Сейчас или никогда. Лучше от меня, чем от этих придурков с их дурацкими плакатами. Сириус закрыл глаза, сосредоточившись на том странном, двойственном ощущении, что жило у него внутри с пятого курса — на образе большого чёрного пса. Парень почувствовал, как мир на мгновение сжимается и переворачивается с ног на голову, как кости тихо щёлкают, принимая другую форму, как шерсть уходит под кожу, а лапы становятся руками и ногами. Раздался негромкий хлопок. Аделайн вскрикнула и отпрянула. Перед ней, на коленях, сидел не огромный чёрный пёс, а… Сириус Блэк. Его чёрные волосы были растрёпаны, лицо бледнее обычного, а в серых глазах стояла такая паника и надежда, что захватывало дух. На нём были простые чёрные брюки и рубашка с расстёгнутым воротником, тёплая накидка наилучшего качества — та самая одежда, в которой он был сегодня в замке. Наступила тишина. Даже ветер стих. Аделайн смотрела на него, широко раскрыв глаза, её губы дрожали. Она не могла вымолвить ни слова. — Аделайн, — его голос звучал хрипло от волнения. Он поднял руку, словно желая её успокоить, но не посмел прикоснуться. — Я всё объясню. — Ты... — она наконец выдавила из себя. — Ты... Грим? — Да. Нет. То есть... я — Сириус. Но я и есть Грим. — Он запутался в словах и с отчаянием провёл рукой по лицу. — Чёрт, я так и знал, что всё испорчу. Слушай, пожалуйста, дай мне объяснить. Я просто… Она не убегала. Она сидела, словно парализованная, переводя взгляд с его лица на озеро и обратно, как будто пыталась совместить в голове два несовместимых образа. — Всё это время? — её голос был едва слышен. — Весь этот год... это был ты? Сириус кивнул, не в силах говорить. — И печенье... и разговоры... и всё, что я рассказывала... — на её глазах выступили слёзы, и это было хуже любого крика. — Ты всё слышал. Ты всё знал. И ты... ты просто притворялся? — Нет! — он резко выдохнул. — То есть да, я притворялся собакой. Но я не притворялся другим. Мне нравилось быть с тобой. Быть рядом. Слушать тебя. Это был не обман... это было... — он искал нужное слово, — это была единственная возможность быть собой. Тем, кого ты не ненавидишь и не называешь повесой  — Тем, кого я не ненавижу и не называю повесой? — она повторила, и в её голосе послышались первые нотки гнева. — Сириус, я говорила с тобой о... о своих самых сокровенных мыслях! Я жаловалась тебе на... на самого тебя! Да я тут тебе душу открыла, можно сказать обнажила себя полностью! Ты думаешь, это смешно? — Вовсе нет! — вырвалось у него. — Слушать, как ты говоришь обо мне, как о каком-то монстре... это разрывало меня на части! Но я боялся, что если откроюсь, ты вообще перестанешь со мной разговаривать. И я предпочитал быть твоим псом, чем твоим врагом. Слёзы покатились по её щекам. Она отвернулась, смахивая их тыльной стороной ладони. — Почему? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? В начале? После той истории с книгой? Сириус глубоко вздохнул. — Потому что ты была права. Всё, что ты сказала тогда. Я вёл себя как сноб, как самовлюблённый идиот. Я пытался извиниться, по-человечески, но у меня не получалось. А потом... потом я стал анимагом. И увидел тебя одну у озера. И подумал, что как Грим я смогу... не знаю, как-то загладить вину? Просто быть рядом. А потом... — он замолчал. — Потом всё усложнилось. — Усложнилось? — Я влюбился в тебя, — сказал он просто и тихо, глядя прямо на неё. — Влюбился в девушку, которая разговаривает с собакой, печёт печенье с корицей и яблоком, ненавидит несправедливость и имеет самый заразительный смех в Хогвартсе. И я застрял. Потому что как Сириус Блэк я мог только вызывать у тебя раздражение. А как Грим... как Грим я был твоим другом. Аделайн смотрела на него, и в её глазах шла борьба: шок, обида, гнев и что-то ещё, какая-то щемящая понимающая грусть. — Друзья не лгут друг другу, Сириус, — наконец сказала она. — Знаю. — Он опустил голову. — И я больше не могу. Меня сегодня же разоблачат с фанфарами и плакатами, если я сам этого не сделаю. — Что? Он с горькой усмешкой махнул рукой в сторону замка. — Джеймс, Римус и Питер. Они всё знают. И дали мне два дня, чтобы во всём признаться. Иначе они устроят здесь цирковое представление с подробным списком моих «достоинств». Включая предположительное количество покорённых сердец, — он поморщился. — Они хотели помочь, в своём дурацком стиле. Неожиданно Аделайн фыркнула. Это был сдавленный, нервный звук, но всё же не плач. — «Переспал с третью Хогвартса»? — уточнила она, и в углу её рта дрогнула. — Преувеличение, — быстро сказал Сириус, но потом честно добавил: — Немного. Она снова замолчала, обдумывая всё услышанное. Сумерки сгущались, и первые звёзды зажглись над озером. — А Эдмунд? — вдруг спросила она. Сириус напрягся. — Что Эдмунд? — Ты ревновал? Как пёс? Он покраснел так, что это было видно даже в сгущающихся сумерках. Его можно было сравнить с закатом на фоне, такого же малиново-красного цвета было его лицо. — Ужасно ревновал, — признался он хрипло. — Каждый раз, когда ты произносила его имя, я хотел зарычать. Запустить в него одно непростительное заклинание. Или укусить его за лодыжку. На её лице наконец появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Это объясняет твои внезапные перепады настроения. Я думала, у тебя собачья язва Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была не такой натянутой. — Что теперь? — тихо спросила Аделайн. — Не знаю, — честно ответил Сириус. — Теперь решаешь ты. Я пойму, если ты захочешь, чтобы я исчез. Навсегда. Или... — он сделал глубокий вдох, — или ты можешь дать шанс Сириусу Блэку. Не анимагу. Не наследнику древнего рода. А просто... парню, который уже год безнадёжно влюблён в тебя и ведёт себя как полный идиот, пытаясь это скрыть. Он поднялся на ноги, отряхнулся. Его фигура в сумерках казалась одновременно такой знакомой (это же Грим, только вертикально) и такой новой. — Я оставлю тебя одну. Подумай. — Он сделал шаг назад. — И... я всё равно буду здесь завтра. В четыре. Если ты придёшь, я буду тут — в той форме, в какой ты захочешь меня видеть. Если не придёшь... я пойму. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и скрылся среди деревьев, оставив Аделайн одну на берегу озера с остывающим чаем, недоеденным печеньем и миром, который только что перевернулся с ног на голову.

***

Она сидела так ещё долго, пока не стало совсем темно и не зажглись огни в окнах Хогвартса. Потом медленно собрала вещи, её пальцы дрожали. По дороге в замок её мысли путались: обман, предательство, но также... те долгие часы дружбы, утешения, тихого понимания. Образ надменного Сириуса Блэка сталкивался с образом преданного, умного Грима, и они начинали сливаться в одного сложного, запутавшегося, уязвимого человека. У входа в пуффендуйское общежитие её ждала группа взволнованных однокурсниц. — Аделайн! Ты где была? Ты не поверишь, какие слухи ходят! — затараторила одна из них. — Про Сириуса Блэка! Говорят, он анимаг! И что он уже год прикидывается каким-то бродячим псом и крутит роман с какой-то пуффендуйкой у озера! Аделайн остановилась как вкопанная. — Что? Кто... кто это сказал? — Да все уже говорят! Особенно гриффиндорцы. Поттер и Люпин что-то ухмылялись, а Петтигрю весь красный ходит. Блэка никто не видел с обеда. Ты же часто у озера сидишь, ты не видела там огромного чёрного пса? Девушка почувствовала, как жар охватывает её щёки. — Видела, — сказала она как можно спокойнее. — Но это, наверное, просто слухи. Завтра всё прояснится. И, пробормотав что-то о необходимости поспать, она проскользнула в туннель. Сердце её бешено колотилось. Джеймс Поттер... Он, конечно, не стал молчать. Но, кажется, пока что не назвал её имени. Это была своеобразная рыцарская поблажка — дать ей время, но при этом подтолкнуть ситуацию. Войдя в уютную спальню, Аделайн упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. Перед глазами стояло его лицо — не маска надменного красавца, а открытое, испуганное, полное искренней мольбы. «Я влюбился в тебя». И самое ужасное было в том, что, проклиная его за обман, она уже знала ответ. Потому что за этот год она тоже влюбилась. В Сириуса, чёрт его дери, Блэка.  — О, Мерлин…дай мне сил. Завтра в четыре. Ей нужно будет принять решение.