Глава 1 Пробуждение

— Пожалуйста, не надо… Но кто ее услышит? В этой комнате, в этом мире, в этой шкуре — никто. Твой голос здесь весит ровно столько, сколько весит твой фенотип. Поздно умолять, девочка. Поздно объяснять, что твое “нет” тоже имеет вес. Здесь не про согласие. Здесь про "так устроено". Вот оно, то самое будущее, о котором предупреждали лишь шепотом, стыдливо прикрываясь улыбкой, полной презрения и жалости. Будущее, от которого невозможно было сбежать. Природа сыграла с ней жестокую шутку, прописав в генах бессовестную необходимость быть чьей-то собственностью. Бремя, которое приходится нести без права отказаться, и без шанса на иной путь. Ее не создали свободной. Ее создали нужной. Для альфы, для тепла и плоти. Для власти, ради которой тебя сперва лишают власти над собой. Собственное тело теперь личный предатель и судья. Это тело не спрашивало разрешения на то, чтобы стонать от его поцелуев, прогибаться под его тяжестью, раздвигать ноги шире, позволяя ему глубже вторгаться в то, что она больше не смела назвать собой. Жестоко. Мерзко. И, мать его, приятно. Так приятно, что подкашиваются колени, пока где-то под ребрами поднимается кислая тошнота. Микаса ненавидела это удовольствие, как и ненавидела себя за то, что чувствует его. Пыталась найти виновного в своем рабстве, но кого ей винить? Вселенную, создавшую такую порочную цепь зависимости? Или общество, превратившее ее в неоспоримый закон жизни? Или же Леви, чьи жадные руки сейчас бесстыдно сжимали ее бедра, оставляя следы, которые уже никогда не сотрутся? Нет. Самая искренняя ненависть была направлена только на ту половину, что позволяла телу наслаждаться собственной несвободой, утопая в боли и удовольствии одновременно. Микаса повернула голову в сторону, стараясь укрыться от ощущений, но вместо спасения увидела лишь собственное отражение в зеркале. Вот он — Леви, грубо двигается в ней, нависая сверху. Абсолютно уверенный в своем праве на владение. И вот она — лежит на постели, с бесстыдно разведенными ногами, и стонет, как последняя шлюха, от каждого его толчка. Зрелище было унизительным. Взгляд метнулся к лицу, и она едва узнала себя. Кто эта девушка с потускневшими глазами и покорным телом, что отдается так легко, так безропотно забывая о том, что еще совсем недавно оно было ее собственностью? Неужели это она? Неужели ее судьба — всегда покорно склонять голову и молча соглашаться? Омега… Какое изящное название для касты, лишенной голоса. Красивое слово, в котором спрятана вся грязь, вся горечь подавленной воли. На языке оно смакует как осколки стекла, которые приходится глотать, улыбаясь. Сопротивлялась ли она? Едва ли. В агонии цеплялись огрызки гордости, последние клочки понятия “я”. Микаса закрыла глаза, и тьма оказалась милосерднее мужчины сверху. Она не хотела видеть, как он забирает ее свободу. Не хотела быть свидетельницей того, как ее тело, вопреки разуму, содрогается от наслаждения, уничтожая последние остатки самоуважения. Главная подлость природы заключалась не в том, что она подчинила ее мужчине, а в том, что сделала это приятным. Вот что действительно рвало изнутри. Окончательный крах наступил в миг, когда его клыки пронзили нежную кожу на шее, вырывая из груди короткий вскрик боли, тут же растворившийся в стоне невыносимого удовольствия. Это была черта, после которой уже не существовало обратного пути. Горячая струйка крови медленно стекала вниз, окрашивая белоснежное белье в алый цвет ее последней, похищенной невинности. Он не просто поставил клеймо — он вписал в ее тело свое имя, с корнем вырвал нутро, заменив его собой. И в этот момент Микаса поняла, что никогда больше не будет принадлежать себе. Теперь она всегда будет принадлежать только ему. Простая истина, слишком ясная, чтобы отрицать. Она не проиграла, нет. Ее даже не допустили к игре. Как протестовать, если твой гнев оборачивается против тебя же, сгущая воздух теми феромонами, которые легализуют насилие? Ее последняя битва была проиграна еще до того, как началась. Когда-то все было иначе. Проще, что-ли. Чище. И даже почти по-человечески справедливо. В то далекое время, когда она жила под удобным ярлыком “бета”. О, какая прекрасная ложь. Сладкая иллюзия равенства и свободы, которая никогда ей не принадлежала, но в которую она так охотно верила. Мир бет — серых, незаметных. Им не приходилось бороться за вершину пищевой цепи, как альфам, потому что им, черт возьми, просто не за что было бороться. Они не несли проклятие вечного подчинения, как омеги. У них не было меток, не было течек, не было запаха, способного свести с ума даже самого добродетельного. Их желания рождались в коре мозга, а не в ядовитой химии желез. Они могли выбирать кого любить, с кем спать, кому — и если — отдать свое тело. Простые глаголы, которые омегам выдавали по талонам, да и то редко. Выбор. Единственная настоящая роскошь этого мира. Бетам он принадлежал. Омегам — нет. Теперь, зная правду, Микаса вспоминала ту прежнюю, спокойную жизнь как изощренную насмешку судьбы. Как нелепую притчу о свободе, рассказанную прямо у дверей клетки. Какой бы сильной, умной или гордой ни была омега, какой бы власти ни сумела добиться — а это всегда было исключением, нежели правилом, ведь высокие посты принадлежали альфам, — в итоге все сводилось к одному. К спальне. К закрытым дверям. К прижатому телу и к приговору между ног. К стонам, в которых исчезало достоинство. К тому унижению, которое не прописано в законах, но вшито в плоть. Тело омеги всегда знало свое место. Сколько бы власти ты ни наработала днем — ночью природа смеется, срывая с тебя регалии вместе с одеждой. Грязная, капризная, бессовестная природа. Она никогда не терпела исключений. Ее мать тоже была омегой. Иногда Микаса задумывалась, была ли мать счастлива? Или она просто была талантливой актрисой, как многие из тех, кто научился прятать горечь под маской нежности и спокойствия? А может, действительно просто повезло, ведь отец не был тем хрестоматийным альфой-тира­ном с кулаками и правом на тело по умолчанию. Он любил ее. Уважал. Не повышал голос, не принуждал. Почти неправдоподобная идиллия. Но разве не было самой сутью унижения то, что даже идеальный альфа оставался хозяином? А мать была огненной. Сильной. Свободолюбивой. Женщиной с острым языком и еще более острым взглядом, способным поставить на место любого. И да, это досталось и Микасе: упрямство, непримиримость и вера в то, что мир можно изменить. Но правда была в том, что ее мать, какой бы независимой она ни казалась, так и осталась дома. Была тихой, была теплой. Удобной. Потому что именно этого ожидали от омеги. Ей позволено одно — быть послушной. Если повезет — любимой. Но любовь в этой системе милость, а не право. Амбиции? Засунь поглубже, дорогая. Мечты? Выброси, это не для тебя. Воля? Утопи ее, как котенка. В этом мире у тебя нет права на выбор. Ты здесь — просто ресурс. И как бы ты ни сопротивлялась, в конце концов, все равно станешь той, кому остается лишь покорно ждать, кому ее отдадут во власть. Микаса еще в детстве поняла, что не хочет такой жизни. Именно поэтому она с гордостью носила на себе ярлык беты. Эта броня трещала, но держалась, пока реальность одним под­хватом не свалила ее лицом в грязь и не прошептала на ухо правду так громко, что затрещали барабанные перепонки. Она была гордой, да. Свободной настолько, насколько это возможно, когда свобода завязана на самообмане. Сильной до тех пор, пока не выяснилось, что единственный, кому она позволила бы приблизиться — тот мальчишка, с которым они когда-то делили хлеб и безрассудные мечты — вырос и стал альфой. И снова гребаный плевок от природы, да такой смачный, чтобы сразу прочувствовать вкус. Как по команде, все безапелляционно стало на свои места. Мир в очередной раз напомнил ей, что ее жизнь пройдет не только на свободе, но и в одиночестве, потому что альфы не выбирают бет. Никогда. Это считалось грязным, постыдным. Признать бету, все равно что признать собственную неполноценность. Так же неприемлемы были и слишком сильные омеги. Они ломают порядок, а порядок хрупок, если его можно сломать. Эрен теперь же стал мужчиной. Резким, холодным, с каменным подбородком и тяжелым взглядом. В этих глазах было не просто безразличие — там плескалось хищное презрение. К ней? К себе? К самому миру, который потребовал столь жестокой трансформации? Микаса гадала: это гормоны так влияют? Или она всегда была ему отвратительна? Ответ шел рядом, но никогда не оглядывался. Вместе с крепкими руками и раздутым эго Эрен получил и свой собственный запах: древесный, смолистый, с дымными и земляными оттенками. Так, со слепой завистью во рту, описывала его Саша, утирая ладонью уголки губ. А для нее… Эрен все еще пах домом. Теплым, чистым, неприлично родным. Потому что беты не чувствуют феромонов, не подчиняются инстинктам. Их память держится на других ассоциациях. Дом — вот кем он всегда был и будет для нее. Микаса думала, что ее сердце свободно, потому что бетам позволено выбирать. Но месяц назад, накануне ее восемнадцатилетия, мир снова перевернулся тихим, неизбежным щелчком замка. Детская история закончилась, и началась взрослая... Хистория, теперь маленькая королева их еще меньшего королевства, устроила ежегодный мемориальный прием в память обо всех павших в войне за человечество. Разведкорпус явился в полном составе, под командованием бесстрашной беты Ханджи. Но королевский дворец встретил их не парадом и аплодисментами, а злобными взглядами, натянутыми улыбками и сплошным шепотом за спинами. Высокопоставленные альфы, со всем своим отполированным достоинством, не гнушались грязных выражений в адрес своей монархини. Яд презрения висел в воздухе. Как, мол, слабая, хрупкая омега смеет сидеть на троне и отдавать приказы тем, кто родился с правильным набором хромосом? Их корежило от самого факта. Они мечтали видеть на троне кого-нибудь… с членом между ног. Желательно таким же огромным, как их самомнение. Да кого-угодно, но не девчонку, которую, как они считали, можно прижать к шелковым простыням и отыметь. Еще вчера эти люди тостами прославляли самопожертвование разведчиков; сегодня же мечтали найти для короны более подходящего бастарда и кляли бездетного Рода Рейсса за отсутствие вожделенного наследника-самца. Микасу ненавидели не меньше. Во-первых — за силу. Где это видано, чтобы беты клали на лопатки альф. Во-вторых — за высокомерное молчание. Она ни разу не признала правил, по которым живет их мир. Ущемленное достоинство вопило, но, как это часто бывает, только за спиной. В лицо — тишина. На прямую конфронтацию не хватало ни отваги, ни мускулов. Вот и сейчас трое юрких дворцовых альф распластались на скамье у мраморной колонны и громко обсуждали, как эта серая мышь таскает ящики, которые они втроем едва бы сдвинули с места. Хихиканье, ехидные взгляды, слова, брошенные невзначай. Микаса, конечно, слышала. Она всегда слышала. И никогда не лезла за словом в карман: — Ну что вы, нежные омежки, может, вам подушку подложить, чтобы жопы не натерли? Она обернулась и одарила их фирменным взглядом молний в грозовом небе. Затем подошла вплотную и опустила перед грязными сапогами нахалов два ящика. Опустила небрежно, с сочным ударом дерева о мрамор. Капитан Леви будь здесь — и пижоны уже лизали бы пол до зеркального блеска. Обида вспыхнула моментально: “Бета!” — и смеет? Уязвленные альфы тут же рванулись в стойку. Мышцы вздулись, губы скривились, клыки блеснули. Но пафос кончился, когда один попытался поднять ящик и грохнулся на спину. Пятая точка жестко встретила пол. Тихий смешок, с нескрываемым злорадством и сладким чувством возмездия, прокатился по залу. Оставив их переваривать позор, Микаса направилась в дальний угол. Там, по колено в тканях и гирляндах, возилась Саша. Растрепанные волосы липли к разгоряченному лбу, щеки пылали. — Да чтоб их всех! — шипела она, дергая тяжелую портьеру. — Таскать эти тряпки, украшать зал... Мы, между прочим, не дворняжки, а ветераны, последняя гребаная линия защиты за стеной Мария! Где вся эта выхоленная челядь? Или они теперь служат только в спальнях? Каждое слово сквозило той самой неприятной правдой. Им всем досталось и вот теперь, вместо наград и почестей, они занимаются грязной работой, как дворовые крысы. Официальная версия была проста: “Весь персонал занят подготовкой к приему”. Неофициальная же прыгала между строк: помните свое место. Элегантная расправа заставить героев перетаскивать столы, пока альфы в мундирах смакуют вкус чужой победы. К Саше тут же подтянулись Конни, Жан и Армин. Кто-то закатил глаза, кто-то раздраженно пнул стул, а кто-то начал ругаться вслух, не выбирая слов и не стесняясь выражений: — Сколько, мать его, этот пиздец будет продолжаться? — прорычал Жан, швыряя атласную ленту на пол. — Мы для этого воевали, да? Чтобы теперь стулья расставлять и цветы нюхать? — Мы вообще должны были сдохнуть! — подхватил Конни, едко усмехнувшись. — А теперь из элитного щита человечества превратились в посудомоек при короне! Микаса стояла, слушала и чувствовала, как внутри медленно нарастает гнев. Грудь сжималась, руки предательски дрожали, но внешне она оставалась спокойной. По крайней мере, так было до одного момента. — Где Эрен? — выпалила она вдруг с обеспокоенностью, которой не планировала, и уж точно не хотела показывать вслух. Голоса замерли. Все одновременно затихли, напряженно переглянувшись. Стало ясно, что правда будет неприятной. И, как всегда, первый шаг сделал Армин: — Его… Хистория пригласила к себе утром. На аудиенцию… Он замолчал, потупив взгляд в пол в надежде, что на этом можно остановиться. Но взгляд Микасы требовал продолжения. — И с тех пор из ее покоев доносятся… звуки. Громкие. Очень… характерные звуки. Тишина ударила по ушам. Зал вдруг стал слишком большим и каждый вздох эхом бился о мраморные своды. Сердце Микасы пропустило несколько ударов, а потом рухнуло на самое дно унижения и разочарования. Внешне она была абсолютно невозмутима, и только где-то внутри, в самой глубине ее существа, с болезненным треском рушилась последняя иллюзия о том, что для Эрена она имела еще хоть какое-нибудь значение. Но боль, как оказалось, далеко не всегда внезапна. Иногда она просто неизбежна. Предсказуема до омерзения. Ей бы стоило уже привыкнуть, но всякий раз, когда это происходило, она поражалась, насколько точно и цинично мир умел наносить свои удары, выбирая именно те места, где будет больнее всего. Хистория — безупречный, выверенный до запятой образ правильной омеги. Миниатюрная, хрупкая, почти кукольная с глазами цвета ясного неба и мелодичным голоском. А уж запах… Феромонов Микаса не ощущала, но видела, как на этот невидимый шлейф реагируют прочие альфы: лицо плавится, зрачки стекленеют, инстинкт подменяет разум. Запах, должно быть, сладкий, как растаявший мед. Идеальная наживка, не иначе. От Хистории пахло слабостью, которую так удобно защищать. Пахло молчаливым согласием, прячущимся за застенчивым румянцем. Пахло добровольным подчинением, которое так легко перепутать с любовью, если очень хочется верить в собственную благородность. Микаса вспомнила, как когда-то Эрен смотрел на королеву еще в те времена, когда и сам считал себя бетой. Уже тогда в этих взглядах было слишком много желания и слишком мало той свободы выбора, в которую он якобы верил. Теперь все стало иначе. Он альфа — гордый, сильный, упрямый. Теперь все было по правилам. Все логично, закономерно до тошноты. И где-то сейчас, за тяжелыми дверями королевской спальни, один властный альфа берет свою послушную омегу. И оба в этот момент, должно быть, чувствуют себя на своих местах. Он — хозяин, она — собственность. И оба счастливы той иллюзией, которую им с рождения выдала природа. А она… она вне системы. Просто ошибка, отказ принять правила. Все ее существо это вызов, неудобство и провокация. Ни запаха, ни податливости, ни румянца — только холодный взгляд и сильные руки. Слишком много силы. Слишком мало… трепета. Не женщина, а сплошная проблема. Судьба, верная своему излюбленному трюку, провела их траектории настолько близко, чтобы видеть друг друга, но не касаться. Она всегда идет рядом, но по параллели, никогда не пересекающей назначенный маршрут. Микаса стиснула зубы, кожа под ногтями вспухла белыми полумесяцами, но ни один мускул на лице не дрогнул. Если бы кто-то посмотрел на нее в этот момент, он бы сказал, что она в порядке, потому что так держались те, кого не замечают. Те, кто научился выживать в мире, где все уже давно решено за них.

***

В комнате, которую им с Сашей отвели на ночь, пахло сыростью, лавандой и дешевой пудрой. Очередная попытка королевской челяди придать почти подвальному помещению презентабельный вид. Микаса стояла перед тусклым трельяжем и затягивала последний крючок на спине алого платья. И без того тесная ткань бесстыдно облегала фигуру, подчеркивая каждую линию тела, словно нарочно провоцируя взгляды. В последнее время, без вылазок и миссий, ее волосы заметно отросли. Пришлось даже сделать праздничную укладку. Тонкие пальцы скользнули по разрезу вдоль ног, машинально проверяя, не слишком ли он открыт. Сердце в груди тревожно билось, и это ее беспокоило гораздо больше, чем чужие взгляды и нелепая женственность, в которую ее упрямо пытались упаковать. — Невинная кровь… — прошептала она, не отрывая взгляда от ткани, мягко струившейся по бедрам. — Интересно, кто сегодня пустит ее первым? Она вздохнула, отворачиваясь от зеркала и глядя в окно. За стеклом сгущалась темнота и мирно падал снег. Тихо, равнодушно, как и полагается зимней ночи. Мир снаружи, как и всегда, был абсолютно безразличен ко всем ее страхам и тревогам. Надолго ли это притворное спокойствие? Кто знает. Микаса выпрямилась и направилась к банкетному залу, где уже собралась вся придворная свора. На лице безукоризненно гладкая маска и лишь в черных зрачках вспыхивали игольчатые искры. То ли от новости об Эрене и Хистории, то ли от тошнотворной атмосферы этого королевского курятника, но ее начало мутить. Вонь. Мир вокруг вдруг начал источать едкие ароматы, от которых хотелось вывернуть себя наизнанку. Приторные запахи духов, чужого пота, возбуждения, страха и лжи — все сплелось в одну невыносимую симфонию. С каждым вдохом это месиво проникало глубже, словно хотело навязать ей чужие инстинкты, чужое… желание. Если бы она не была бетой… Если бы она не прожила почти восемнадцать лет, уверенная в серости, которая хранила ее от насилия тела… возможно, она бы подумала, что это пробуждение. Что ее собственная природа наконец прорвалась наружу, взяв свое. Но нет. Поздно. Генетика уже расставила все флажки. Свободная… Когда-то это слово казалось священным. Теперь — больше походило на насмешку. Потому что эта свобода не спасала от ощущения, что весь этот зал ничто иное, как гребаный вольер. Тесный, душный, наполненный феромонами, плотью и неискренностью. Тело подрагивало, виски сдавливала ноющая боль, выдергивая сознание из привычной простоты и заставляя почувствовать то, что она не имела права чувствовать. Но несмотря на весь хаос в голове, мысли все равно ползли к самому важному: Эрен не показывался на публике уже несколько дней. Значит, у Хистории действительно началась течка. О, течка… Кульминация физиологических и эмоциональных изменений. Апогей разрушения, когда в женщине умирает человек и рождается омега. Мучительно-прекрасная смесь боли, желания и потери контроля. Подарок природы — такой щедрый и такой ядовитый. Унижение, облаченное в страсть и отвращение к себе. И как удачно, что рядом оказался именно Эрен. Теперь многое становилось понятным: его внезапная нетерпеливость, это желание оказаться в столице, этот странный блеск в глазах. Как давно между ними возникла связь? Когда он впервые ощутил этот запах? Но главным вопросом оставалось другое: решится ли он поставить метку? Это было бы поступком, выходящим за рамки закона и здравого смысла. Почти самоубийство. Не будь он носителем силы Титана, ему бы немедленно отрубили голову за подобное святотатство. Но сейчас все было иначе. Эрен стал другим, и пока его голова еще держалась на плечах, невозможно было даже представить, чем закончится его безрассудство. Метка… Это не просто заживший шрам на коже. Это сакральный, непоправимый ритуал, в котором душа навсегда сливается с другой. Невидимая цепь, которая соединяет пару на глубочайшем, инстинктивном уровне. Это клятва, обещание, которое невозможно взять назад. Для общества метка — окольцованная собственность. Доказательство, что омега принадлежит только этому альфе. Поэтому большинство довольствовались временным подчинением, телесной властью, жалкой иллюзией контроля. Смелых, решившихся на истинную метку, было мало, ведь она требовала большего. Такая метка вскрывала сознание, обнажала душу, вытаскивала наружу все самые темные воспоминания и страхи, смешивая их с воспоминаниями и страхами партнера. В старых книгах говорили, что во время ее формирования люди слышали мысли друг друга, разделяли счастье, боль и отчаяние. Полное, неразрывное единство. Но слишком высокая цена… Чем тяжелее багаж, тем мучительнее ритуал. Альфы со шрамами на душе приносят боль не только себе — их тьма проникает в омегу, как яд в рану. Бывали и случаи, когда слабое сердце омеги не выдерживало нахлынувших кошмаров. Разорвать истинную метку невозможно. Есть лишь две крайности — полное слияние или смерть одного из звена. Потому монаршие уши веками дрожали от самого слова “метка”, ведь оно ставило личное выше династии, а инстинкт — выше закона. А жизнь Эрена была не просто тяжелой — она была сплошной, зияющей раной. И если он все же решится метить Хисторию, сливочный аромат королевы обернется для нее адским пеплом на губах. Ее хрупкое сердце может не вынести объема его боли — она попросту утонет в черных водах чужого гнева. И вопли будут слышны далеко за пределами дворца… Это не та боль, которую можно сдержать или вытерпеть в тишине. Это крик души, которую рвут на части, смешивая с другой, такой же изувеченной. И может быть, в этом была последняя надежда Микасы. Если Хистория не вынесет темноты Эрена, связь может разорвать ее изнутри, и тогда померкнет сладкий аромат покорности, которым сейчас дурманятся мужчины зала. Если же вынесет… значит, она действительно королева, достойная вести за собой даже чудовищ. Тогда система рухнет в другом месте, и новые трещины дадут Микасе шанс пробить стену. Поток беспощадных мыслей оборвался сам собой, когда в центре зала появилась Хистория, одетая в белоснежное платье, сотканное из долга и обязательств. Меховая накидка небрежно сползала с хрупких плеч, а громоздкая золотая корона, усеянная гранатами, казалась слишком большой и неуместной. Впрочем, как и все, что было на ней. Тонкий голосок разрезал зал, заставив на мгновение утихнуть гул разговоров. Придворные уже успели обсудить вопросы логистики, безделье Разведкорпуса (паек получают, а где свежие трупы, спрашивается?) и даже прогноз урожая пшеницы. Хистория поприветствовала всех собравшихся, поблагодарила за отвагу и за потери — за человечество в целом. Слова соскальзывали с алой бархатной дорожки и растворялись, никого не зацепив. Альфы лениво моргали, один зевнул так широко, что челюсть щелкнула. Для них Хистория годилась разве что в символы, но уж точно не в ораторы. Речь затянулась, секундомер скуки защелкал громче пера в чернильнице. Омега, пусть и королева, не имеет права быть многословной. Гул пересудов поднимался снова и снова: шорох атласных рукавов, приглушенный смешок, чей-то тихий комментарий о том, “как мило она старается”. Охрана, не дожидаясь окончания, настойчиво вывела Хисторию к ее месту за высоким столом. Она еще попыталась бросить в зал один из своих чарующих взглядов, но никто не ответил. Все ждали другого. И вот появился он — Даариус Закклай. Суровый, высокий, с сединой на висках, тяжелым шрамом на скулах и голосом, звенящим, как обнаженная сталь. Альфа до кончиков ногтей. Стоило ему ступить на паркет, и зал встрепенулся. Остальные альфы выпрямили плечи, подбородки поднялись на символический градус, глаза заблестели восторженной солидарностью. Вот, наконец, фигура, за которую не стыдно. Сильный. Н-надежный. Мужчина, чье присутствие оправдывало их собственную касту и спасало от унизительного зрелища королевы-омеги и ее неуместной речи. Микаса едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Вместо этого отчетливо фыркнула, чтобы ближайшие уши ловко считали ее дерзость. Тошно. Это вечное лизоблюдство, эта беззубая верность миражу силы. Эта пошлая жажда подчинения перед тем, кто умеет говорить громко и морщить лоб в нужный момент. Закклай занял место на возвышении, откупорил свою ораторскую мощь, и понеслось. Полчаса монотонных декламаций о былых победах и о необходимости сплотиться перед очередной, пока что гипотетической, угрозой. Слова лились густым соусом поверх притихших омег и самодовольно подрагивающих альф, а в каждом тезисе слышалось: порядок, порядок, порядок. Кто-то за ее спиной даже шепнул “браво”. “Жополизы” — подумала про себя Микаса. Когда наконец стих последний кульминационный раскат его голоса, зал выдохнул в унисон. Музыканты зашевелились, смычки коснулись струн, и под сводами поплыла нарочито торжественная мелодия. А у Микасы внутри все кипело. Гнев нарастал медленно, как подогретая смола. С каждым вдохом хуже. Бесило буквально все. Эти скучающе-самодовольные взгляды альф, лениво скользящие по кукольному лицу Хистории. Эта музыка, эти бесконечные разговоры, наполненные пустотой и притворной значимостью. Даже безобидные шутки Конни начали бить по ушам. А платье… вот уж главный враг этого вечера. Шелк предательски соскальзывал с плеч, открывая декольте глубже, чем это позволяли какие-либо рамки приличий. Микаса нервно дернула ткань и стиснула зубы. В который раз прокляла ту злополучную прогулку с Сашей в поисках "достойного наряда". Слушать надо было себя, а не чужие наставления. Но хуже всего были запахи. Они были просто повсюду. Тяжелые, сладкие, острые, едкие — сливались в чудовищную какофонию, от которой кружилась голова. Тело горело изнутри, щеки полыхали. Влажные волосы прилипли к шее, на спине выступили капли пота. Одна скатилась между лопаток, оставляя после себя липкую дорожку. Микаса не выдержала, бросила взгляд на друзей, что все еще громко обсуждали пышность столов и жир мясных нарезок, и вышла из зала, не сказав ни слова. Стеклянные двери захлопнулись за спиной, приглушив светский гул. Балкон. Единственное убежище, где нельзя задохнуться чужими амбициями. Февральский ветер хлестнул по щекам, и она жадно втянула ледяной воздух. Легкие заполнились морозом, жар отступил, кожа усеялась мурашками. Здесь пахло только зимой, елью и снежной пылью. Честные запахи без примесей власти и ретушированного желания. Тело, наконец, нашло опору. А разум… горел ровным, синим пламенем. Эрен так и не появился… В голове вдруг снова возник образ Хистории, идеальной до скрипа, в платье цвета невинности, и с воротником, слишком аккуратно скрывающим ключевое место на шее. “А вдруг он поставил метку?” — от одной мысли грудную клетку вывернуло наизнанку. Любила ли она его на самом деле? Или это была благодарность за тепло, спасшее ее от приюта одиночества? С ним было привычно и, черт побери, безопасно. Наверное… Может, ей просто хотелось в это верить. Но была ли это любовь? Ладони легли на холодный камень, мороз защипал пальцы до боли, помогая отделить чувство от мысли. Если за все эти дни Эрен не нашел и минуты, чтобы сказать ей хоть слово, значит, уравнение решилось без нее. “Значит, все просто…” Для него она не больше, чем запасная свеча, которую зажигают только тогда, когда светить больше некому. Снежинки лениво спускались на землю, и мир потихоньку исчезал под белым ватным покрывалом. Все вокруг — карнизы дворца, выгоревшие фонари, дальние крыши Столицы — выглядело неправдоподобно чистым, тихим и равнодушным. Как всегда, все хорошее истончается раньше, чем успеваешь привыкнуть. Микаса облокотилась на балконный парапет, с каждой секундой все дальше уходя от реальности. Она не знала, сколько простояла вот так. Время внутри гулко искажалось, а здесь, под открытым небом, будто и вовсе застыло. Шорох шагов позади заставил мышцы инстинктивно напрячься, но голос прозвучал прежде, чем она успела обернуться: — Что ты здесь делаешь? До смеха знакомый тембр. Догадаться не составило труда. — Внутри этого… клоповника слишком жарко. И слишком шумно, капитан. — ответила Микаса, бросив короткий взгляд в его сторону. — Хотела побыть одна. Леви кивнул и незаметно встал рядом. В руке у него был тяжелый хрустальный стакан. Янтарная жидкость тихо плеснулась, когда он сделал глоток. Микаса впервые видела, чтобы он пил. И пил что-то крепче чая. — Что привело вас на свежий воздух? — вопрос прозвучал больше из вежливости, чем из любопытства. Хотя только сейчас Микаса поняла, что впервые видит его за весь вечер. Неужели все это время на балконе прятался? — Как ты метко выразилась, в этом клоповнике слишком шумно. — вечно непроницаемый взгляд устремился к далеким крышам города. — Я, правда, называю это место менее цензурно. Уголки ее губ изогнулись в едва заметной улыбке. Слова извинения за неуместные сравнения уже готовы были сорваться, но Леви лишь хмыкнул на это, перехватив стакан двумя пальцами. — Попробуй. Снаружи холодно. Микаса удивленно уставилась на протянутый напиток. — И вам потом… не будет противно? — Я не настолько брезглив, как ты думаешь. К тому же алкоголь дезинфицирует. Полезная штука. Вкус алкоголя как раз таки Микасе никогда не нравился, но в этот вечер оказался единственным спасением от ненужных мыслей. Да и капитан сам предложил. Отказываться — абсолютный моветон. Стоило сделать первый осторожный глоток, как горечь растеклась огнем, ударив в грудь. Снежинка растаяла на щеке, запечатывая новый пласт ощущений. — Крепко... Черт… — прошептала Микаса, возвращая стакан. — Как вы это пьете? — Виски редко бывает приятным на вкус. — заметил Леви, делая еще один ленивый глоток. — Но согревает лучше, чем сладкое вино. Где-то внизу жалобно завыл ветер, шевельнув флаг над башней. Микаса поймала себя на том, что плечо Леви почти касается ее руки. Он неторопливо отпил виски, взгляд скользнул по черному провалу сада, и вернулся к ней. — Куда делся Эрен? — Это у нее надо спрашивать. — хмыкнула она сквозь зубы, едва не выплюнув “королевы”. — Вот как… Проблем и так по горло, а он еще свой член сует куда ни попадя. При встрече пересчитаю ему все кости. Впервые эти слова не вызвали у Микасы вспышки гнева. Наоборот, по губам скользнула легкая улыбка. Она даже не заметила, как сказала вслух: — Это было бы кстати. Леви коротко хмыкнул и с легким удивлением протянул ей стакан. Микаса сделала щедрый глоток, горло тут же обдало жаром, и она закашлялась, тыльной стороной ладони прикрывая рот. В этот момент шелк опять предательски соскользнул вниз, оголяя ту часть, которую ее капитану видеть не стоило бы. Чужие пальцы коснулись кожи. Быстрым движением Леви подтянул ткань обратно на плечи. — Не обязательно надевать на королевский прием то, что половина зала примет за приглашение. — буркнул он. — Не все тут такие благородные, какими хотят казаться. Микаса хотела было извиниться за свой неподобающий вид, но слова вдруг застряли в горле. В нос ударил аромат. Странный коктейль из кожи, черного мускуса и терпкой древесины кедра. Запах, полный власти и силы, от которого инстинктивно хотелось склониться и признать свое подчинение. Это был его запах. Такой невозможно забыть — им можно лишь заразиться. Вдохнув глубже, Микаса просто замерла. Сознание на миг поплыло, низ живота свело сладко-болезненным спазмом. Капля пота скользнула по шее, затерялась в ложбинке между грудями. Ноги предательски дрогнули, воздух внезапно стал невыносимо тяжелым. Едва она пошатнулась, как крепкая рука тут же обвила талию, удерживая от падения. Острота тишины стала физической. Леви все еще удерживал ее, не позволяя ни упасть, ни убежать. — Что с тобой? Что с ней? Да черт его знает… Весь вечер то в жар, то в холод бросало, а теперь еще и ноги словно прикипели к земле. Микаса, пытаясь нащупать опору, машинально сжала стакан. Хрустнуло. Толстое хрустальное дно лопнуло, как яичная скорлупа. Осколок впился в подушечку большого пальца, и алые капли одна за другой упали на белоснежное покрывало, ставя кровавые точки во фразе, которую она не смогла произнести. Леви перехватил ее руку прежде, чем боль успела дойти до мозга. Глаза расширились, зрачки растеклись чернильными кругами, почти полностью поглотив сине-серую радужку. Так реагируют альфы, когда чуют омегу. Но она бета. Должна быть… Аромат превосходства вновь ударил в нос. Запах Альфы — его запах. И… она чувствует его всем телом. Шок сорвался волной мурашек, расколов сознание. “Неужели я… омега?” — мысль вспыхнула, как молния, и ослепила. Мир, к которому она привыкла, только что прямо на глазах рассыпался карточным домиком. Микаса попыталась вернуть контроль, резко дернулась, но Леви держал крепко. Попыталась оттолкнуть его свободной рукой, сорваться с места — без шансов. Одним движением он притянул ее ближе, и в этот миг она поняла, что разбитое стекло просто ничто в сравнении с тем, что может произойти дальше. — Не рыпайся. — прошипел он, перехватывая ее запястье. Пальцы намертво сомкнулись вокруг хрупких костей, а затем произошло то, чего Микаса никак не ожидала. Леви поднес ее раненую руку к своему лицу, тонкие губы осторожно коснулись порезанного пальца. Влажный язык медленно прошелся по подушечке, слизывая кровь. Движение было до того интимным и одновременно животным, что воздух застрял в горле, превратившись в колючий комок. А затем Леви наклонился ближе. Кончик носа скользнул вдоль линии шеи, жадно наполняя легкие ее запахом. Так себя ведет хищник, который наконец поймал давно потерянный след. Горячее дыхание обожгло кожу, вызывая волну мурашек. Губы скользнули выше, к ее уху, и он едва слышно прошептал: — Значит, ты все-таки омега… Микаса хотела оттолкнуть его, обложить проклятиями, но не успела. В ту же секунду он уволок ее за колонну, где всего несколько минут назад стоял сам. А затем впился в ее губы резким, голодным поцелуем. Голова качнулась назад, больно ударившись о каменную стену. Из горла вырвался негромкий стон, приглушенный чужим дыханием. Леви удерживал ее одной рукой за талию, а второй крепко держал запястья, прижав их к холодному камню. Микаса не могла пошевелиться, и все, что оставалось — только чувствовать, как его язык бесцеремонно стирает ее границы. Выжигает прошлое дотла и выдувает пепел. Осталось лишь сломать, чтобы потом собрать ее заново, по своим правилам. Это был поцелуй не любви, а одержимости и отчаянной жажды обладания. А тело уже предательски откликнулось. Она ненавидела себя за то, как губы невольно раскрылись навстречу. За то, как пальцы сами собой вцепились в ткань его камзола, притягивая ближе. Разум кричал — “Нет!”, но сердце, захлебнувшись в этом новом, оглушающем чувстве, умоляло: “Еще…” Леви отстранился лишь на миг, и оба судорожно втянули воздух. Глаза были абсолютно черными, дикими, безумными. Альфа во всей красе. Таким Микаса не видела его никогда прежде. Чужие руки вновь принялись блуждать по ее телу. Скользнули вверх по талии, поднялись к плечам, затем опустились вниз, не спрашивая разрешения, ныряя под платье. Горячие пальцы бесстыдно сжимали ягодицы, раздвигали бедра, запоминая каждый изгиб. Губы вновь нашли ее шею, и тогда Микаса, дрожа всем телом, прошептала: — Пожалуйста… не надо… Леви замер, медленно поднял голову и посмотрел ей в глаза. Насмешливо-жестокий взгляд скользнул по бледному лицу напротив. — Что “не надо”, девочка? — хрипло спросил он, поглаживая влажное пятно на белье. — Целовать? Касаться? Или тебе страшно признать, что ты сейчас хочешь этого не меньше, чем я? — Не ломайте… — умоляя прошептала она. — Пожалуйста… Не сейчас. Несколько секунд молчания превратились в целую вечность. Ветер за колонной качнул снежную пыль, и белые хлопья пролепетали в свете факела. Леви медленно выдохнул и, к удивлению, разжал свою железную хватку. В пальцах осталось только крошечное эхо тепла. Он медленно выпрямился, возвращая себе безупречную выправку, и отступил на полшага. — Иди. — короткий приказ прозвучал почти ровно. Микаса сделала неуверенный шаг назад. Каменный выступ холодом прижался к лопаткам, напоминая, что бежать нужно сейчас и, желательно, побыстрее. На губах остался соленый привкус страха и запретной близости. Болезненный контраст. Второй дался чуть легче, и внутри, осторожно, на цыпочках, появилась слабая надежда на то, что она все еще способна управлять ситуацией. Но эта надежда превратилась в пепел, стоило ей услышать собственный приговор за спиной: — Зайдешь ко мне после приема.