Глава 2 Цена чести

От вчерашнего снега не осталось и следа. Мостовая центральной площади привычно сияла, тщательно отполированная личными слезами простолюдинов. Витрина столичной сказки была безупречна: позолоченные ограды, фасады, выстроенные в ровные линии, салоны, играющие музыку. Все это для тех, кто носит форму и подчиняется приказам. На ночь, конечно, впускают в парадные залы, да только на утро, будь добр, выйди через черный ход. Она то и дело оглядывалась. Хотелось верить, что никто из своих не заметит. Королевский прием был окончен, всем дали официальный выходной, и тем выше была вероятность в толпе прохожих поймать случайный взгляд Армина или наткнуться на рыскающих в поисках съестного Сашу и Конни. Микаса резко свернула вбок. За фреской с изображением покровительницы столицы ветер задел край пальто, и она машинально пошла за ним. Так мостовая под каблуками из камня превратилась в щербатую плитку. Еще один шаг, и аромат свежевыставленного хлеба сменился кисловатым запахом гнили, дешевых духов и засохшей мочи. Красные фонари, поблекшие от времени, тускло мерцали в витринах, обещая удовольствие и никому не нужную иллюзию взаимности. — Не заходи глубже, малышка. — пробурчал полупьяный солдат, опираясь о стену. Крылья свободы на плече заставили его заткнуться прежде, чем Микаса успела что-либо ответить. Переулок противно смеялся гнусавым голосом женщин, давно позабывших, как звучит слово “нет”. Две таких стояли неподалеку, прислонившись к косяку дверей. Первая совсем еще девчонка, с синяками под глазами и залихватским бантом вместо гордости. И покрасневшие пятна на запястьях, скорее всего, от веревок. Вторая была постарше, и уж точно поопытнее. Глубокое декольте откровенно демонстрировало товар, а размазанная помада на губах, цвета спелой вишни, обещала не менее сладкое забвение. Завидев потенциального клиента женщина задорно подмигнула. Проходящий мимо мужчина был явно из знати: одет с иголочки и в сапогах, за стоимость которых этот полулегальный бордель мог кормиться с неделю, если не больше. Вишневые губы расплылись в широкой улыбке, и Микаса четко заметила отсутствующие передние зубы. В казармах шептались, что бесхозным омегам зубы выбивают специально, чтобы альфам было мягче. Услуга с гарантией. За спиной вновь раздался хохот. Тот самый, которым смеются, когда плакать уже неинтересно. Где-то за углом перекликались дети: — Омега-омега, продай свой мед! Тут все рано учатся экономике спроса и предложения. Микаса шла дальше, руками машинально прижимая пальто к груди, в попытке заглушить запах. Глупо, конечно. Любой альфа в двух кварталах чует, кто ты есть. Омега всегда остается омегой. И ни форма, ни гордо выправленный позвоночник не делают разницы между тобой и цветом спелой вишни. Сквозь гул торговых выкриков прорезался визг. Слишком высокий для взрослой женщины, слишком полный ужаса, чтобы его спутать с театральным. Микаса остановилась. — Пустите! Не хочу! Пустите! По узкому проходу двухэтажных лачуг тащили девочку лет десяти-двенадцати. Нищенское платьице на ней когда-то было горчичного цвета, теперь же истрепалось до серого. Ботинки с дырой и потрепанное пальто не по росту. Ее тащили за локоть двое: худая женщина в облезлом меху и сгорбленный мужичонка с кривыми пальцами. Толпа расступилась, давая им дорогу, словно эта маленькая процессия несла не ребенка, а сундук с заразой. Сбоку кто-то равнодушно шепнул: — Отдает за долги. Мать ее умерла недавно, а брат запил. Дом заложен, видно девка в счет погашения. Слова повисли в воздухе тяжелой монетой. Удобно. Удобно отдать тело ребенка за строку в чужой долговой книжке. Без лишней волокиты, суда и бюрократии. Омега просто ресурс. А возраст… всего лишь незначительная переменная. Девочка испуганно оглянулась. Глаза, как два черных блюдца у рыбы, выброшенной на берег. На мгновение их взгляды встретились. В ужасе ребенка было что-то до обидного знакомое — такая же беззубая улыбка будущего. Королевство всегда славилось своей гуманностью, здесь заботятся о каждом гражданине. Даже о тех, чье детство всего лишь пролонгированная отсрочка насилия. Для омеги свобода всегда кредит с бешеным процентом. А если не отдашь — тело арестуют. Девочку поволокли к двери с выцветшей вывеской: “Музыкальный салон мадам Боне”. Очередной эвфемизм, чтобы не называть вещи вслух. В столице запрещено говорить "бордель", "насилие", "долговая яма". Это ведь может испортить вид из окна чиновника. “Они будут ее бить”, — сухо подумала Микаса. — “Чтобы не сбежала, научилась лежать красиво и не выла”. И от этих мыслей нутро едва не вывернуло наизнанку. Если бы в тот вечер, когда трое альф убили ее родителей, не появился Эрен… Она могла бы оказаться на месте той девчонки. Да и, по сути, оказалась. Просто ее отдали не старой мадам, а капитану отряда. Что же, в данном случае хотя бы хозяин был не так уж противен. Микаса прошла мимо. Не обернулась. Гулкие удары башенных часов огласили полдень, а вместе с ними пронизывающую уверенность, что избавиться от запаха этой улицы тело сможет. Гораздо сложнее будет выветрить ее вкус из памяти. Нарочитая роскошь и гниль по-прежнему менялись местами, как страницы плохо сшитой книги. Она прошла еще немного туда, где пыльные ступени квартала красных фонарей вели к аккуратным домикам придворных дам. Здесь уже пахло не мочой и потом, а лепестками роз в ваннах из серебра. Занавески обязательно кружевные, молочники всегда вовремя, и двери дружелюбно приоткрыты, но не для всех. Две молодые женщины, в белых мехах и платьях цвета морской волны, шли ей навстречу, перешептываясь. Одна поправляла шпильку в высокой прическе, другая тихо смеялась, чуть запрокинув голову. Они были красивы. Идеальны. До тошноты. На их пальцах сверкали камни, а в глазах… В глазах была та же пустота, что и у той, с выбитыми зубами. Микаса замедлила шаг. Она смотрела на этих женщин и не могла понять, кого из них ей больше жаль. Или кого больше ненавидеть? За дверями их апартаментов, они раздвигали ноги точно так же, только на мягких простынях с вышивкой фамильного герба. С более вежливыми словами на ухо. Таких омег не бьют. Таким дарят дорогие браслеты и одевают в шелка. И именуют их “госпожа”, “баронесса”. Да только тело все равно отдается не по желанию, а потому что так надо. — Таков порядок! — вспомнились любимые слова Закклая. Так устроен их мир. Сложные прически, умение улыбаться, когда хочется выть — все это впиталось с молоком матери, оттачивалось годами. Как в дешевом борделе учат расслаблять горло. Какая разница, сколько стоит твой наряд, если в тебе все равно видят только доступ к чужому удовольствию? Микаса сглотнула ком горечи, от которой невозможно откашляться. Слишком знакомо. И слишком поздно делать вид, что это не про тебя. Спустя полчаса блужданий, перешагивая через подтаявшие лужи, она наконец наткнулась на нужную вывеску: "Лекарственные снадобья”. За мутным стеклом витрины сидела пожилая женщина с серым, как отсыревший мел, лицом и книгой в руках. Микаса успела заметить исписанные корявым почерком страницы, какие-то формулы и старые рецепты. Настоящая ведьма, мать его. Мутно-зеленые глаза одарили ее презрительным взглядом. — Чего тебе? — хрипло бросила та, даже не удосужившись убрать книгу. — Абортивных нет. Микаса моргнула. Абортивных? С хрена ли именно эта мысль первой пришла ей в голову? Она даже рот открыть не успела, чтобы сказать, чего хочет. Что, на лице уже написано “омега” и, по всей видимости, нагуляла? Пальцы нервно сжались в кулак. Унижение снова полезло под кожу, как тогда, когда она впервые ощутила запах Леви. — Блокаторы. — Какие? — улыбка, мелькнувшая на губах старухи, начинала бесить. — Все, что работают. Аптекарша недовольно хмыкнула, демонстративно перелистнув страницу. — Тоже мне, приблудные омеги. — пробурчала она, направляясь в кладовку. — Бегаете от себя, носитесь по лавкам, а во время течки все равно бросаетесь на первого встречного. Против природы не попрешь. “Не попрешь… Как же”. — карга все грохотала коробками, а Микаса покорно ждала, до сих пор не веря в то, что находится здесь. Никогда даже подумать не могла, что до этого дойдет. Всего-то один день назад она была бетой, а теперь бегает по аптекам в поисках средства, чтобы скрыть свою истинную сущность. Достаточно того, что капитан Леви о ней узнал, собирать другие липкие взгляды на себе не хотелось. В тот вечер Микаса еще полчаса отходила от шока, губы горели от его близости, во рту ощущался вкус собственной крови. Тело, вопреки сознанию, подчинилось его приказу, но где-то между лестницей и дверью его покоев, вдруг замерло. Воспоминание вспыхнуло резко: — Зайдешь ко мне после приема. Так говорят девкам в борделе. А она не девка, чтобы по первому зову раздвигать ноги. И неважно, что тело уже начало ломать от желания подчиниться ему. Она сама выберет, кому отдаться, и капитан Леви последний в этом списке. Пусть подавится. Пусть удавится своей важностью, своими приказами, своей гребаной невозмутимостью. Не все его желания обязаны сбываться по умолчанию. Он, наверное, и правда думал, что стоит ему шепнуть ей в ухо, и она прильнет к его сапогам, склонив голову в покорной благодарности. Мол, честь великая, выбрал. Обратил внимание. Херушки. Пусть подавится своим самомнением. И своим членом, который, скорее всего, такой же маленький, как и его рост. Хотя, учитывая, как намертво он всем телом вжал ее в каменную стену, там не в размере дело, а в умении загонять в тупик. Но с ней это не прокатит. С ней — не выйдет. Она не шлюха из квартала красных фонарей, и не бархатная кукла в постели благородных. Она — Микаса Аккерман. Не по совместительству омега, а по злому недоразумению. А если тело и дрожит при воспоминании о его губах, пусть дрожит. Пусть горит и ломает. Она переживет и никуда, мать его, не пойдет. — Вот, — наконец буркнула аптекарша, выкладывая на прилавок несколько флаконов, — отвары, мыло, мазь. Можешь обмазаться вся, если думаешь, что это поможет. Все равно, если альфа хочет — учует. Небольшой мешочек месячного жалования звонко звякнул, и Микаса, сложив в сумку все добро, молча направилась к выходу, не удостоив ведьму и словом благодарности. Она уже почти вышла из лавки, когда та вдогонку крикнула: — Только не сдохни от передоза, красавица!

***

Дворец дышал покоем, редкие голоса глухо откатывались эхом по каменным коридорам. Микаса шла быстро, стараясь не издавать ни звука. Боялась, что шаги могли выдать не только присутствие, но и все мысли, которые она так тщательно прятала. Тенью скользила вдоль стены, минуя двери офицерских комнат, когда услышала за углом громкий крик Ханджи: — Леви, я не давала разрешения! Вернись сейчас же! Вслед за этим раздался хлопок двери и нервный перестук шагов. Даже не видя его, она узнала бы эти шаги из тысячи. Тяжелые, с тем особым раздражением, которое он не тратил на слова. Сердце уже билось в горле. Поворот коридора, и взгляд цепляется за знакомую дверцу кладовой, в которой она просидела всю прошлую ночь, вжавшись в груду тряпья так, что ломило суставы. Унизительно? Более чем. Но тогда это спасло ей шкуру. Микаса осторожно приоткрыла дверь, и в нос ударил запах сырости, пыли и подгнившего хрен знает чего. Блевать хочется, но надежно. Этот запах отлично глушил все остальные. Особенно ее собственный. Вчера она только узнала, что омега. Не понимала, как скрыть то, что вдруг вырвалось наружу. Не знала, насколько сильно это привлечет его. Но прекрасно понимала, что Леви учует. И найдет. А она не пришла. Ослушалась. Отказала. Смертельно отчаянный поступок, особенно по отношению к нему. Кто знает, что бы он сделал, если бы поймал ее в ту ночь? Может, вцепился бы пальцами в волосы. Может, в горло… Или... Микаса опустилась на корточки, устроилась между мешками с ветошью, снова свернувшись калачиком. Плечи уперлись в холодный камень, колени стянулись к груди. Запах тряпья раздражал, забивался в кожу, но все же давал ей зыбкий шанс. Пока она только пробудилась, шлейф почти незаметен, а, значит, она могла затаиться. Хотя честнее было признаться, что пряталась она не только от него. От себя тоже, потому что если еще раз встретится с ним взглядом, вдохнет его запах, то больше не повернет назад. Никогда. Природа всегда берет свое. Вопрос времени. Минут через десять, когда шаги и голоса за стеной окончательно стихли, Микаса осторожно выглянула из кладовки. Коридор был пуст. Она облегченно выдохнула, позволяя себе короткую передышку. И сколько еще придется от него бегать? Хрен знает. Вечно точно не получится, но сейчас, к счастью, опасность миновала. Вышла, придерживая плечом дверь, и уже собиралась ее закрыть, когда за спиной показалась чужая рука. Знакомые пальцы вцепились в плечо и рванули назад с такой силой, что Микаса не успела ни обернуться, ни вырваться. Затылок глухо стукнулся о каменную стену, и боль стянула голову тяжелым кольцом. Шишка обещала быть внушительной. На миг все потемнело, к горлу подкатила тошнота. Проморгавшись, первым, что увидела Микаса, был стальной взгляд сине-серых глаз. По бегающим на лице желвакам стало ясно, что ее капитан был не в настроении. Микасе часто доводилось видеть Леви в бешенстве, добрым нравом он никогда не славился. Она видела его раздраженным столько раз, что могла бы перечислить целый реестр причин: плохо убранные казармы, криво нарезанная картошка, грязь на сапогах. Даже обычный дождь за окном мог его вывести из себя. Но сейчас… сейчас это было другое. Леви смотрел так, словно хочет убить, и когда его рука вдруг сомкнулась на ее горле, Микаса поняла, что причина его гнева абсолютно точно была не в только что состоявшемся разговоре с Ханджи. Он искал ее. И нашел. В другой ситуации она бы ударила, попыталась сбить его с ног или хотя бы вывернуться. По силе они могли тягаться, но опыта Микасе знатно не доставало, глупо отрицать очевидное. Ни один их спарринг не заканчивался ее победой, и сейчас шансы были такими же ничтожными. Оставалось только смотреть ему в глаза и понимать, что в этой схватке, несомненно, она проиграет еще до того, как попытается оказать сопротивление. Леви по-прежнему крепко держал руку на ее горле, взвешивал пульс под подушечками пальцев и медлил принимать решение, что же с ним делать дальше. Гулкая боль в затылке расползалась горячей тенью. Микаса старалась дышать ровно, но не могла игнорировать то, что ощущала теперь особенно остро — его ауру. Пусть она и жила свою серую жизнь неприметной бетой, мир альф и омег был ей знаком по чужим рассказам. Чаще всего от Саши. Та могла часами живописать, что и у омег есть свой рычаг давления. Сладкий аромат покорности, делающий альфу послушным в постели. Но у альф, говорила она, этих рычагов куда больше. Их сила не только в запахе, сводящем с ума, но и в невидимой оболочке. У каждого альфы аура своя, и все зависит от характера. У милого, на первый взгляд, Армина, эта сила была похожа на жидкую ртуть под кожей. Холодную, скользкую, неуловимую. Зато стоило ему улыбнуться, и ледяная опасность становилась почти незаметной. После превращения в титана он стал спокойным, даже слишком, а от этого становилось неуютно. Кристально чистые голубые глаза теперь, казалось, принадлежали не ему, а покойному главнокомандующему Эрвину. Армин знал, как уничтожить врага, и ни на секунду об этом не забывал. Жан пах той самой стабильностью, пряной корицей и яблочным пирогом, только что вынутым из печи. И аура у него была такой же. Ни намека на угрозу, просто он есть. Весь такой большой, живой, надежный. С ним можно было согреться. Или перегреться. А Конни пах жизнью, свежескошенной травой и утренней росой. По ней только бежать без оглядки, да так, чтобы пятки сверкали. Он был как преданный уличный пес. Шумный, и в то же время готовый вцепиться в горло за секунду. Его энергия резала, как рваный ток по коже, не давая расслабиться, но заставляя смеяться до слез. С Эреном все было иначе. Саша боялась его ауры больше всего, и сначала Микаса только тихо посмеивалась над этим, пока сама не увидела, как та цепенеет рядом с ним. Даже когда они шумной компанией сидели вечерами у костра, Саша не могла избавиться от ощущения, что он — ходячий конец света. Эрен пах инстинктом, желанием, яростью. И его близость пугала больше, чем притягивала. Но самой сильной аурой обладал Леви. Под привычным спокойствием скрывалась в буквальном смысле смертельная угроза. Стоило ему войти в комнату, и вся эта разношерстная палитра мгновенно блекла. Другие альфы невольно вжимали голову в плечи, а омеги буквально растекались в его присутствии. Микаса всегда фыркала на это. Ну да, сильный. Ну да, суровый. Но как это непомерное эго на коротких ножках могло сводить с ума абсолютно всех вокруг? Ей это казалось смешным… пока сейчас страх не начал растекаться морозом по жилам, заставляя тело невольно вздрагивать. Рука на ее горле сжалась сильнее, и она ясно ощутила, как кровь приливает к лицу, а шум в ушах заглушает все остальные звуки. Сделать что-то было невозможно, желание бороться просто исчезло. Инстинкт самосохранения отступил, вытесненный другим, более древним и унизительным. Сладким оцепенением перед чужой силой. Аура Леви накрывала, лишала воздуха иначе. Хотелось опуститься на колени и склонить голову, позволив ему решать, что будет дальше. Разум, как упрямый зверь, цеплялся за остатки гордости, но тело уже предательски отзывалось сладко-болезненным спазмом внизу живота, обжигая внутренности. — Долго еще собираешься прятаться по кладовкам, как последняя крыса? Запас кислорода в легких стремительно заканчивался. Микаса, собрав остатки воли в кулак, вцепилась в его предплечье, выдавила сиплое: — От… отпу…стите. Леви ослабил хватку, но ладонь не убрал. Микаса тут же жадно втянула воздух, закашлялась, прочищая горло. — С каких пор ты позволяешь себе ослушиваться моих приказов? — С тех самых, — сказала она, тяжело дыша, — как они стали угрожать моей чести. — Честь у омеги? Не смеши. — А честь есть только у альфы? Или вы решили, что ваш статус это пропуск в любую постель? В уголках рта мелькнуло что-то похожее на тень улыбки, но слишком резкое, чтобы быть настоящей. — Осторожнее, Аккерман. Не нужно меня злить. — Злить? — улыбнулась она, чувствуя, как та самая липкая смесь страха и возбуждения снова поднимается внизу живота. — Я думала, вы уже на пределе. Разочарую, видела вас злее из-за криво нарезанной картошки. Леви медленно убрал руку, но отступать не спешил. Их дыхание смешалось, и запах терпкого кедра начал окутывать сознание сладкой пеленой. — Играешь с огнем. — тихо бросил он. — В следующий раз за невыполнение приказа придется отделаться не только синевой на шее. Микаса видела, что он едва сдерживается, и это было почти так же опасно, как если бы он перестал. На секунду повисла напряженная тишина, два яростных сердца отбивали разные ритмы, но одинаково быстрые. Затем он, почти срываясь, сказал: — Умойся, приведи себя в порядок и зайди ко мне. Придешь добровольно и мы поговорим как двое взрослых, а не как крыса и кот. — А если не приду? — Тогда я найду тебя так же, как сейчас. Только разговаривать будет бесполезно. Пальцы дрогнули, и сумка выскользнула из руки. На каменный пол глухо упали маленькие баночки с отваром, следом травы, пахнущие полынью и мятой, и завернутое в ткань мыло. Леви перевел взгляд вниз, потом на нее, и лениво кивнул в сторону находки. — Не поздно ли, Аккерман? Внутри у нее все тут же ощетинилось. Да как он смеет? Какое право вообще имеет устраивать допрос, держать за горло, как щенка? — Я не хотела этого! — едва не крича, Микаса толкнула его в грудь. — Вчера только узнала, что я омега! И уж простите, капитан, но я не виновата, что в тот момент рядом оказались именно вы! Гримаса яда на его лице медленно изменилась. Взгляд, еще секунду назад острый, как лезвие, вдруг смягчился. Уголки бровей опустились, губы перестали быть тугой линией. Гнев уходил, и вместо злости пришло спокойствие. Микаса почувствовала его так же ясно, как смену ветра перед бурей. Леви отпустил ее, но прежде чем она успела выпрямиться, шагнул вперед и резко прижался лицом к ее шее. Глубокий вдох, и воздух вокруг стал тяжелее. Рука скользнула вдоль линии ее ключиц, задержалась на горле, потом опустилась чуть ниже и замерла над грудью, кончиками пальцев поглаживая то место, где сейчас почти остановилось ее сердце. — Аккерман, — прошептал он в самое ухо, — сделай что угодно, чтобы я больше не чуял твоей вони. Ощутимый наклон головы, его губы почти коснулись ее рта, и слова вылились горячим обещанием: — Или я тебя живьем сожру. Леви ушел, оставив ее одну посреди коридора, с разбросанными на полу вещами и сердцем, готовым вот-вот вырваться из груди. Недоумение боролось с коварным, унизительным желанием, чтобы однажды он действительно исполнил каждую из своих угроз. Спустя пару часов Микаса узнает причину криков Ханджи. Капитан покинет столицу сам, поздней ночью, не сказав ни слова. Через три дня Разведкорпус вернется обратно в штаб, а она так и не сможет выжечь из памяти его слова, блестящие глаза Эрена и метку на шее Хистории.