Глава 11 Тебя (лю)бить

Никогда раньше он не решался задать этот вопрос вслух. Но сегодня, глядя сквозь щель в заборе на соседского мальчишку, которого отец со смехом подбрасывал высоко в воздух, детское сердце впервые кольнуло от горькой несправедливости. — Мам, а у меня есть папа? Гребень, секунду назад мерно скользивший по длинным черным волосам, ударился о пол. В мутном зеркале напротив Леви заметил, как и без того бледное, исхудавшее лицо вдруг помрачнело. — Конечно, сынок. — наконец выдохнула Кушель. Губы изогнулись в вымученной улыбке, которая так и не коснулась глаз, застывших в немом оцепенении. Она медленно наклонилась, вернула гребень на место, а затем, сев на край кровати, бережно подоткнула одеяло под худые плечи сына. — Тогда почему он не живет с нами? Он нас бросил? В глубине души Кушель всегда знала, что однажды этот момент настанет. Но не думала, что так скоро. Сказать правду язык не поворачивался. Да и какая мать, глядя в полные надежды глаза сына, сможет признаться, что его отец давно гниет в безымянной могиле? Она сама до сих пор не оправилась от этой потери. Прошло уже пять лет, а рана все никак не заживала. Роуз, ее подруга и коллега по ремеслу, в свое время дала дельный совет. И Кушель им воспользовалась, скрывала правду любой ценой. Пусть все думают, что этот ребенок случайный приплод от загулявшего клиента. Так было безопаснее. А вот правда могла стоить им обоим жизни. — Нет, Леви. Он не бросал нас. Никогда так не думай. — Кушель сглотнула комок в горле и нежно коснулась лба сына, смахивая непослушные угольно-черные волосы. За ее словами скрывалась огромная, как само Подземье, пропасть. Уже тогда, еще будучи ребенком, Леви узнал, что такое тоска. Ею был пропитан каждый вздох матери, каждый взгляд, отведенный в сторону. — Тогда почему он ушел? — Так было нужно, милый. — А он вернется, мам? — в голосе мальчика прорезалась отчаянная надежда. — Я хочу… я хочу, чтобы он вернулся. Чтобы он защитил тебя. Да, она тоже хотела этого. Каждую секунду своего безрадостного существования Кушель мечтала, чтобы он вернулся. Чтобы дверь их жалкой каморки распахнулась, и он снова обнял ее своими крепкими руками, заставляя забыть о голоде и унижениях. Ей до боли хотелось еще хоть раз заглянуть в его сине-серые глаза. Холодные, как грозовое небо, которое ей, в отличие от их сына, довелось увидеть. Леви унаследовал их целиком. И этот цвет, и это строгое, совсем не по возрасту суровое выражение лица. И даже эту причудливую складку между бровей. Живое напоминание о человеке, который подарил ей короткую вспышку счастья перед тем, как тьма поглотила их окончательно. — Мы обязательно будем вместе. — прошептала она, прижимая Леви к своей груди, чтобы он не видел слез, катящихся по ее щекам. — Когда-нибудь мы все будем вместе. И слова эти не были ложью, ведь “вместе” в ее понимании уже давно означало не жизнь, а покой, который ждет их за чертой этого мира. Больше Леви об отце не спрашивал. А вот ждал — постоянно. В мыслях рисовал образ, сотканный из обрывков маминых сказок и редких слухов о мире наверху. Его отец наверняка был высоким и сильным. И совсем не таким, как сгорбленные обитатели трущоб или те жирные ублюдки, что посещали его мать. Нет, его папа точно был отважным и смелым, как те легендарные солдаты с поверхности, о которых шептались в подворотнях. Может, и он был солдатом? Эта мысль согревала Леви в холодные ночи. Если так, то все становилось на свои места. Тогда было ясно, почему ему пришлось оставить их. Там, под настоящим солнцем, он защищал что-то важное, пока они ждали его здесь, во тьме. Теперь Леви часто смотрел на дверь и замирал от каждого случайного стука в коридоре. Верил, что однажды она распахнется, и в нее войдет человек в сверкающих доспехах. Ждал его, пока реальность жадно обгладывала останки того, что он когда-то называл мамой. Он сидел в углу, в испачканной собственной рвотой и нечистотами ночной рубашке, обхватив колени. И смотрел. Смотрел, как Кушель медленно превращается в один из тех безжизненных камней, из которых были сложены стены их конуры. Он знал, что она уже не проснется. Больше не звал на помощь. Сил не осталось даже на то, чтобы просто встать и сделать шаг к кровати. В тусклом полумраке он наблюдал, как по ее неподвижному лицу начинают ползать маленькие белые черви. Леви завороженно следил, как они выходят из уголков ее глаз, из приоткрытого рта, который больше никогда не споет ему колыбельную. Ландыши в его руках давно засохли. Увяли, как и его мечта о солдате в доспехах. Ничего не осталось, кроме бесконечной тьмы, в которой он остался совершенно один.

***

Сон ушел моментально, стоило чужой ладони опуститься на плечо. Чистый рефлекс, но на этот раз без желания сломать нападающему руку. Леви приоткрыл тяжелые веки и наткнулся взглядом на Аккерман. Кого-кого, а ее он в своем кабинете сегодня созерцать точно не планировал. По крайней мере, сам он ее не звал. — Я думал, ты сейчас в городе, вместе со всеми. Выходной же. — хмуро бросил он, разминая затекшую шею. С дурацкой привычкой засыпать прямо в кресле пора завязывать, пока спину снова не заклинило, а то хрен он потом сможет молодняк тренировать. Уже проходили — знаем. Леви скользнул взглядом по настенным часам, а затем по окну, где в багряных красках медленно умирало солнце, бросая последние лучи в знак прощания. Половина седьмого. Надо же, как его сморило. Микаса стояла рядом, не проронив ни слова. Глаза в пол, вид виноватый. Переживает, что разбудила? Или что пришла без приглашения? — Ну? Так и будешь стоять над душой? Случилось чего, или ты соскучилась? — он специально выделил последнее слово ухмылкой, вопросительно вскинув бровь. — Нет, капитан. — Микаса качнула головой, проигнорировав подначку. — Я просто… подумала, что вы будете не против воспользоваться моментом, пока в штабе никого нет. Момент и правда был подходящий. Отсутствие лишних ушей и ее присутствие рядом — комбо редкое. Но вот эта внезапная инициатива с ее стороны вызывала вопросы. С чего вдруг она предпочла его компанию, а не посиделки со своими друзьями в каком-нибудь кабаке Троста? Пазл в голове сложился мгновенно, и Леви не отказал себе в удовольствии уколоть ее по привычному адресу. — Что, твой ненаглядный Йегер укатил на гулянки, а тебя с собой взять забыл? Тц… Вышло, пожалуй, резковато. Леви мысленно выругался на себя. Все-таки сейчас, когда между ними все изменилось, стоило бы попридержать язык и не бить по старым ранам. Но забирать слова обратно было поздно, да и политкорректностью он никогда не страдал. А судя по тому, как потяжелел и без того мрачный взгляд Аккерман, попал он точно в цель. Затянувшееся молчание было долгим и совсем не томным. Девчонка явно боролась с желанием зарядить ему в морду, а потом громко хлопнуть дверью, чтобы весь штаб слышал какой он мудак. Но вместо этого она лишь тихо спросила: — Почему вы всегда… такой? “Какой такой?” — подумал Леви, выстукивая пальцами по обивке кресла. Грубый? Прямолинейный? Можно подумать, она его впервые видит. Он и сам не знал, отчего внутри все стянуло жгутом гнева. Ревность? Какое громкое слово для того, кто привык довольствоваться малым. Скорее, это была злость. Каждый раз накатывало, стоило вспомнить, как она стояла здесь вся зареванная, с размазанной по лицу беспомощностью. Хуй его знает, что Йегер наговорил ей в ту ночь, но явно не в любви признавался. Леви не стал лезть в ее душу, рассыпаясь вопросами. Что толку? Микаса скорее себе язык откусит, чем признается. Но даже сейчас, после всего, деля с ним одну постель, она все равно продолжала смотреть на этого сопляка. Леви скользнул взглядом по ее лицу, подмечая каждую деталь: упрямо сжатые губы, тень под глазами, пальцы, нервно перебирающие край юбки. Она была здесь, на расстоянии вытянутой руки. Позволяла себя трогать, приходила сама, без приказа и приглашения. С покорностью исполняла все, что от нее требовалось, словно отбывала повинность. Как будто это было очередное задание, которое нужно выполнить безупречно. По принуждению. Пусть и добровольному. А ему хотелось другого. Хрен он когда даже под пытками признается в этом, но ему пиздец как хотелось, чтобы она хоть раз посмотрела на него иначе. Не как на капитана или убежище, где можно переждать очередную бурю, устроенную Йегером, и уж точно не как на неизбежное зло. А искренне. Так, как смотрят на того, кто действительно имеет значение. Чтобы в этих серых глазах была ее воля, а не вечный траур по разбитым надеждам. Но вместо этого между ними снова стояла стена. — Какой “такой”, Аккерман? — Леви наконец прервал тишину, поднялся с кресла, медленно сокращая расстояние между ними. — Говорю правду, которая тебе не нравится? Так лучше бы ты училась делать выводы, а не дула губы. — А если и я начну говорить правду? Может, вы тоже тогда начнете делать выводы? Слова задели за живое. Он сразу это понял, поймав первую молнию из раскосых глаз. Микаса смотрела на него как бык на красную тряпку. Того и гляди, сожжет к чертям. И от этого взгляда внутри сладко потянуло азартом. — А ты попробуй для начала. — Леви усмехнулся, скрестив руки на груди. Аккерман резко встрепенулась, гордо задрав подбородок, сделала шаг навстречу, выпячивая палец прямо в его грудь. И понеслась. — Знаете, кто вы? Вы невыносимый, самовлюбленный ублюдок, которому насрать на всех, кроме себя. Считаете, что вы лучше всех, только потому что сильнейший альфа? Но это не так. Внутри неприятно кольнуло, но виду он не подал. Альфа. Вот ей обязательно было приплетать сюда эту хрень? В отличие от остальных, он своим статусом никогда не кичился. — И на самом деле вы… Вы тот еще трус! — Микаса ткнула пальцем прямо в солнечное сплетение, заставляя сделать шаг назад. — Так сильно боитесь потерять свое достоинство, что даже прощения не можете попросить за то, что вели себя как животное! Как животное. Вот эта фраза прилетела наотмашь. Перед глазами снова вспыхнули воспоминания о той ночи, и конечно Микаса не могла не припомнить ему это дерьмо при первой же возможности. После их “пакта” о перемирии он искренне считал, что прошлое осталось в прошлом. Оказалось — показалось. Леви плавно откинулся на край стола, скрестив ноги в щиколотках, и склонил голову набок. Вид у него был максимально невозмутимый. — Закончила? — Нет! — отчеканила Микаса, тяжело дыша. А щеки-то какие пунцовые, из ноздрей, того и гляди, сейчас дым пойдет. Он лишь приподнял бровь, демонстрируя абсолютное терпение. — Отлично. Я внимательно тебя слушаю, Аккерман. Продолжай. Девчонка явно не планировала разводить турусы на колесах. Пыхтела долго и нудно, но, надо признать, абсолютно по делу. Изливала душу, популярно объясняя, за какого конкретно ублюдка она его держит и как сильно ненавидит. Можно подумать, это было для него новостью. Леви слушал этот поток обвинений с каменным лицом, а внутри усмехался. Наивная. Как бы сильно она его ни презирала, переплюнуть его самого в этом деле у нее все равно не выйдет. Он сам себе судья и палач, и ее скромные розги на этом фоне — так, детский лепет. И пока из ее рта лились эти на удивление цензурные речи, Леви проматывал в голове каждое услышанное слово. Сейчас было самое время девчонку на место поставить, чтобы гонор свой поубавила, но здравый смысл победил. Она ведь права. Правду говорит. Он действительно повел себя как животное и хватит от этого бегать. Пора было сделать то, что он слишком долго откладывал в дальний ящик, считая глупой бессмыслицей. Леви дождался, пока она сделает короткий вдох, чтобы набрать в легкие воздуха для очередной тирады, и негромко перебил: — Прости меня. Микаса ожидаемо опешила, так и замерев с открытым ртом, словно птенец в гнезде. Весь боевой запал испарился за секунду, оставив после себя полнейшее замешательство. — Что?.. — только и смогла сипло выдавить. — Ты прекрасно все слышала. — Леви не отвел взгляда, снова повторил: — Прости. За то, что повел себя как ублюдок, и за то, что сделал с тобой тогда. Он говорил это как никогда искренне, без капли сарказма. Хватит уже. В конце концов, это он был альфой. И отвечать за последствия своих срывов тоже должен был он, но никак не Микаса. И если в будущем он действительно хотел от этой девчонки чего-то настоящего, а не очередного перепихона, этот шаг нужно было сделать самому. Первым. Спуститься со своего пьедестала и наконец признать, что он пиздец как облажался. Леви молча ждал реакции, внутренне готовясь к любому исходу. Но, надо признать, радости на лице от его внезапного раскаяния у Аккерман никак не наблюдалось. Скорее наоборот — вторая волна тирад была на подходе, и вздувшаяся на лбу венка уж точно не предвещала ничего хорошего. — И вы думаете, что этого достаточно?! Что после ваших извинений я просто забуду обо всем? Вы правда… Ничего лучше он не придумал, кроме как заткнуть этот возмущенный рот поцелуем. На сегодня он выслушал достаточно, да и Микаса уже явно пылила больше из принципа, чем из настоящего гнева. Позволять ей и дальше накручивать саму себя Леви не собирался. Он требовательно впился в ее губы, перехватывая инициативу так, как умел только он. От былого протеста не осталось и следа. Ее далеко не хрупкое тело, еще секунду назад натянутое тетивой, податливо обмякло в его руках, когда омега внутри взяла свое. Но Леви не питал иллюзий — времени у него было в обрез. Скоро эта пелена желания спадет, инстинкты поутихнут, а под ними проглянет все то же пренебрежение. С ней всегда так: мгновение страсти, подстегнутое их связью, а затем она молча собирает вещи и уходит, закрыв за собой дверь. И хрен ее заставишь остаться. К счастью, в штабе сегодня и правда ни души. Ханджи укатила по делам, остальные сопляки наверняка уже заливали глотки дешевым пойлом в Тросте, довольствуясь сомнительными связями. И как бы Леви ни исходился на яд, было чертовски приятно, что Микаса вместо этого балагана выбрала его. Какая бы на то ни была причина. А еще приятнее была редкая возможность насладиться ее стонами без необходимости зажимать рот и без страха, что дежурные за дверью услышат лишнее. Леви медленно прошелся взглядом по ее шее, скользнул ниже, на юбку, едва прикрывающую задницу. Специально нацепила эту тряпку? Знает ведь, как на него это действует. С самого утра только и думал о том, как ее снимет. Рывок — и вот она уже на краю стола. Стопки документов полетели на пол, но ему было плевать. Главный отчет на сегодня и так перед ним. Пальцы впились в спину, нащупали молнию. Резкий звук расходящихся зубцов утонул в ее рваном дыхании. Леви подался вперед, втянул на полные легкие аромат ландышей, и не просто поцеловал — выпил ее до дна жадными глотками. Одежда полетела на пол. Следом — бинты. Микаса не робела, не строила из себя скромницу, надломленно постанывая, когда его губы накрыли грудь. Когда пальцы вплелись в ее волосы, требуя большего. Но спешить не хотелось. Хотелось целовать ее долго и влажно; мять упругие бедра, вырисовывать пальцами круги на животе и опускаться ниже. Туда, где было уже мокро и невыносимо жарко. Припасть губами, вбирая каждую каплю ее возбуждения, и слушать, как надиктованное уставом “Капитан” окончательно сменится молящим “Леви…”. Слушать, как его девочка поет для него одного. Леви толкнул ее в плечо, заставляя откинуться на лопатки. Одну ногу — себе на поясницу, вторую — на плечо. Пальцы с трудом вошли внутрь, растягивая, заставляя судорожно вздохнуть. То нежно, чтобы сбить с толку, то грубо — чтобы не забывала, кто здесь хозяин. — Капитан… — выдохнула Микаса, закатывая глаза. Она плавилась. Тело теряло контроль, прогибаясь под властью инстинктов. Леви смотрел на нее, непокорную и несгибаемую, и кровь в жилах кипела от того, как жадно она принимала его ласку. — Быстрее… Леви, быстрее. В ответ на ее просьбу он вынул пальцы. Взглянул на влажный сок на коже, поблескивающий на солнце, и с силой втиснул их в ее рот. — Оближи. Микаса обиженно посмотрела на него, лишенная разрядки, но подчинилась. Приоткрыла губы, впуская их внутрь. Языком обвела подушечки, посасывая, не отрывая взгляда от его лица. Знала бы она, что он сейчас представлял на их месте… Но для этого пока рано. Позже научит. Леви рванул ее на себя в ту же секунду, усадил поудобнее, впиваясь в губы глубоким поцелуем. На вкус она была сладкая. Сука, какая же она сладкая! Чистый мед, челюсти так и сводит. Петру он чаще всего брал сзади. Не хотелось видеть наивность в ее глазах и молчаливую мольбу о метке. А вот с Микасой все было наоборот. С ней хотелось кожа к коже, глаза в глаза. Чтобы только он был в ее мыслях и никто больше. Вот только с ней было так… охуенно. По-другому и не скажешь. Леви сколько угодно мог строить из себя гордеца, но каждый раз скулил щенком от этого невыносимого удовольствия. И вот сейчас тоже скулит, когда медленно входит на всю длину. Когда ловит ее пьяный взгляд, целует припухшие губы и засаживает снова, глубже, до самого упора. Пальцы до багровых синяков сжались на ее бедрах, фиксируя намертво, лишая малейшей возможности отстраниться или сбежать. “Какая же красивая” — бьется в дурной голове единственная мысль, пока он ускоряет темп. Темные волосы разметались, грудь вздымается быстро-быстро, в лучах уходящего солнца блестят капельки пота на бледной коже. Блядь, просто невыносимо красивая. Снова за десять минут отстрелялся, словно подросток. Видел бы его сейчас Майк… Ржал бы неделю. Леви шумно выдохнул, упираясь лбом в ее плечо, а затем отстранился. Привычно потянулся за платком, брезгливо вытер семя со столешницы. Он молча смотрел, как она поднимается и идет в спальню. Длинные ноги, плавно покачивающиеся бедра, грудь вздымается при каждом шаге. Губы распухли, глаза все еще подернуты дымкой экстаза. Она даже не оборачивается. Знает, что он пойдет следом. Знает, что ждет ее за этой дверью. Он возьмет ее еще не раз за этот вечер. В ванной, прямо под обжигающими струями воды, вдавливая спиной в холодную плитку. Чуть позже — под свист ветра за окном и бледный свет луны, заливающий спальню. Свое получил? Да, сполна. А внутри, как в пустом колодце. Гулко и тошно. В постели с ней все было легко. А вот лежать после, глядя на ее лопатки — невыносимо. Страсти от Микасы с избытком, но лишь с поправкой на то, что он — держит ее за горло. Леви не дурак, понимал, что это просто последствия их сделки, а стоит закончить, как она снова уходит в себя, воздвигая стены. Взаимность из нее страхом не выбьешь. И в этом главная проблема. Он вдруг вспомнил ту ночь, когда она пришла к нему сама, просила обнять. И сейчас пиздец как хотелось, чтобы попросила снова. Чтобы ей было нужно его тепло, а не только его член. Но Микаса молчала. В стенах этой спальни она была его. А снаружи — все та же собачонка Эрена. Сколько не старался, а разорвать эту связь не получалось. Она все тянулась к нему, как полоумная, а Леви от этого только злее делался. Злился на нее, злился на себя. За то, что ему, взрослому мужику, вдруг всрались эти нежности. Хотелось, чтобы сама. Чтобы просто подошла и уткнулась лбом в плечо, без всякого повода. Чтобы эти объятия были не платой за спокойную ночь, а потому что ей так, блядь, захотелось. По-настоящему. Леви усмехнулся, мысленно отвесив себе оплеуху. Совсем размяк, капитан. Может, еще стихи начнешь ей писать и в кустах под окнами караулить? Идиот. Тебе дали идеальное тело, беспрекословное подчинение и лучший секс в твоей жизни. Бери и пользуйся, пока дают. Но инстинкт собственника внутри не унимался. Мало ему было владеть ее телом. Он хотел стать для нее всем. Выжечь Йегера из ее сердца и занять его место. Микаса лежала в его постели как обычно, завернутая в кокон одеяла. Вечно она завернется, зароется, да еще под бока края подоткнет для верности. А ему теперь снова голову ломай, как этот рулон распаковывать. — Ты сегодня подозрительно тихая. — буркнул Леви, садясь на край кровати. — Что-то не так? — Нет. Все в порядке, капитан. — Не ври мне. — Правда. Все в порядке. — Тогда почему молчишь? Она наконец неохотно вынырнула из своего укрытия. Взгляд — как у загнанного зверька: настороженный, будто все еще ждала от него подвоха. — Спасибо, что сдержались. — Не за что. — сухо ответил Леви, коснувшись пальцами темного пятна на ее шее. Черт, еще немного, и он бы зубами кожу в лоскуты порвал, а не просто засос оставил. — Прости. Тяжело было держать себя в руках. — Я знаю. И ценю, что вы уважаете мои желания. Уважает желания? Хмыкнуть бы в голос, да нельзя. И что за наивный лепет. Знала бы она, как хотелось прямо там, на столе, вцепиться в эту шею и закрепить права так, чтобы любой другой альфа (и один конкретный сопляк в первую очередь) за милю чуял — занято. Навсегда. Но он сдержался. И срать ему было на ее желания. Поставь он метку сейчас, и она возненавидит его. А ему не нужна была послушная кукла, которая будет покорно раздвигать ноги по расписанию. Ему нужна была Аккерман, со всем ее упрямством и дикостью. Но приползшая к нему сама. Чтобы отдала себя не потому, что ее прижали, а потому что по-другому больше не может. Метка будет, никуда не денется. Просто надо подождать. Если даже он не в силах противиться инстинктам, то она — тем более. Течка не за горами, и когда ее тело полыхнет по-настоящему, она сама подставит ему шею. Сама попросит забрать ее волю, потому что назад дороги нет. Ни у нее, ни у него. И какая же он все-таки мразь... Леви потянулся к вещам, брошенным на стуле. Хотелось поскорее убраться из комнаты, пока окончательно не захлебнулся в собственном дерьме. — Если хочешь, можешь идти к себе. — Я хотела бы остаться. Если вы… не против, конечно. — вдруг говорит Микаса в ответ. Он-то не против. Устроится на диване, как обычно, чтобы не мозолить ей глаза лишний раз. Но то, что она решила остаться именно сегодня… Видимо, идти ей и вправду было некуда, и это он знал лучше всех. Безысходность — вот и все, что им обоим осталось. Леви кивнул, подхватил рубашку. Уже готов был встать, когда взгляд мазнул по ее лицу. Сердце пропустило удар, а потом будто в тиски зажали. По щекам Микасы катились слезы. Глаза, как два бездонных колодца. И смотрит так, будто он ей только что оплеуху отвесил. — Неужели я вам настолько противна? Он так и замер с рубашкой в руках. В голове на секунду стало пусто. И с чего вдруг эта бредовая мысль посетила ее черепную коробку? Его самого от себя воротило, наизнанку выворачивало от того, что творил, а она… всерьез думала, что дело в ней? — Что за бред ты несешь, Аккерман? — Тогда почему вы всегда уходите? — голос ее надломился, превращаясь в придушенный всхлип. — Почему вы никогда не остаетесь со мной до утра? — Не думал, что тебе это надо. Вроде как я тебе противен. Зачем терпеть мое присутствие дольше необходимого? — Если бы вы были мне противны, я бы никогда не согласилась спать с вами. Вы плохо меня знаете, если думаете, что я могу так долго притворяться. — У тебя и выбора-то особо не было. — Может, и так… — Микаса замолчала, собираясь с силами. — Но я сама прихожу к вам. Разве этого было мало, чтобы понять? Она приподнялась на локте, ловя его взгляд. Посмотрела так, прямо в душу, что по спине тут же продрало ознобом. Голос упал до едва различимого шепота: — Знаете, почему я пришла к вам в тот вечер? Нет. Он не знал. Гадал дохуя и ответ внутри себя уже давно нашел, но услышать настоящую версию событий все же хотелось. Леви отрицательно качнул головой. Микаса тяжело, как-то совсем по-мертвому вздохнула. Выпрямилась в постели, а затем обессиленно уронила голову обратно на подушку, уставившись в потолок. — В тот вечер я пришла к вам, потому что Эрен сказал, что я — вещь. Ваша вещь. И что я больше никогда не буду свободна. А когда вы уходите… вот так… Вы будто только подтверждаете его слова. Вот оно что. Неудивительно, что Йегер в их последнюю встречу наплел ей какой-то дряни, но чтобы настолько… Даже его черная душонка не была способна на такую жестокость. Хотя ему ли сейчас о морали рассуждать. Грудь стянуло от злости вперемешку с горечью. Насколько же сильно этот сопляк ее приложил, если она, гордая и до одури верная, сама пришла в его кабинет. Подтверждение своей никчемности искала? Пришла, чтобы он закрепил за ней статус шлюхи, раз уж Эрен так заботливо растоптал ее мир. А он что? Попользовался, пока давали. И чем он после этого лучше Йегера? Ничем. Такой же ублюдок, только постарше и поопытнее. Хотелось развернуться и ударить что-нибудь. Стену, стол, а лучше — самодовольную морду этого куска дерьма. Зубы выбить к ебеням, чтобы говорить разучился. И что тут скажешь? Нихера. Смотреть в глаза умирающему товарищу и твердить про то, что его жертва не будет забыта — это он умел, опыта хватало. А вот штопать словами разбитое в хлам сердце… Здесь он был полным профаном. Леви взглянул на нее. Микаса смотрела в ответ, снизу вверх, жадно, затаив дыхание. С такой бешеной надеждой в глазах, что внутри все перевернулось. Ждала, что он вытащит ее из этой ямы, в которую ее вколотил Эрен. И он вытащил. Ловко, как завзятый шулер. — Это все ложь. — наконец сказал Леви. Рука сама потянулась к ее лицу, и пальцы на редкость бережно убрали выбившуюся прядь с ее лба. — От первого до последнего слова. — Вы правда так считаете? — выдохнула Микаса, накрывая его ладонь своей. — Правда. Соврал и не поморщился. Глядел прямо в эти бездонные озера и уверенно чеканил каждое слово, как на докладе у Эрвина. Потому что слова Йегера были истиной: никогда она больше не будет свободной. Но знать ей об этом не обязательно. Леви застыл, рубашка полетела обратно на спинку стула. — И чего ты сейчас хочешь? Микаса с минуту молчала, пуская в него невидимые молнии, будто он очевидных вещей не понимает. — Обнимите меня. И… останьтесь со мной. Вот и сказала. Сама. Но почему-то вместо победного салюта внутри стало тошно. Ему хотелось этой просьбы, но не такой ценой. Не тогда, когда она смотрит на него глазами побитой дворняги, которая готова лизать руку любому, кто не прогонит на мороз. Не к нему она тянулась сейчас, а от своего ящика бежала. И Леви был единственным, кто стоял рядом с открытой дверью. Какое же блядство. — Иди сюда. — хрипло выдохнул он, сбрасывая штаны. Стоило ему лечь на матрас, как Микаса вросла в него всем телом. Обвила руками-ногами, вцепилась мертвой хваткой, тяжело дыша в шею. Леви замер, не привык к такой близости. Тихой, отчаянной. Не имеющей ничего общего с похотью. Ему вдруг стало тесно в собственной коже. Захотелось оттолкнуть ее, выругаться и уйти на диван, лишь бы не чувствовать, как ее сердце колотится о его ребра. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. Он осторожно обнял ее в ответ, накрывая их обоих одеялом, и прижал к себе. Крепко так, чтобы между ними и воздуха не осталось. — Спи уже. — буркнул в макушку. — Никуда я не уйду. Микаса затихла, свернулась калачиком, мирно посапывая. На часах за полночь, а проснется он, как всегда, в пять тридцать. Уже много лет страдает бессонницей, и минута в минуту, какой бы сон ни снился, какая бы усталость ни свалила, в пять тридцать он обреченно открывал глаза… и, чертыхаясь, плелся в душ. Сегодня он, как ни странно, был бы не прочь выспаться, но в ту ночь Леви так и не сомкнул глаз. В тусклом лунном свете долго изучал ее лицо, слушал ее мерное сопение над самым ухом, считая созвездие родинок на шее. И все же она и вправду совсем еще девчонка. Не идеальная машина для убийств, которую все привыкли видеть, а измученный, бесконечно одинокий ребенок. Недолюбленная, недоласканная. Слишком рано вышвырнутая во взрослую жизнь. Такая же, как и он. Успевшая хлебнуть столько дерьма, что хватило бы на десяток лет. Как он раньше этого не видел? Разве можно быть настолько слепым? Вот она лежит в его руках, беззащитная, хочет простого тепла, а он по этому светлому и чистому своим сапогом прошелся. Растоптал. Использовал ее уязвимость, и, что самое паршивое, — собирается использовать дальше. Сейчас она нужна ему гораздо больше, чем он ей. Они были слишком похожи, чтобы оставаться порознь. И слишком похожи, чтобы их союз был мирным. Но он ее не отпустит. Больше — никогда. Хочет она того или нет, ненавидит его или ищет в нем спасение — похуй. Судьба все решила за них в ту ночь, когда он впервые попробовал ее на вкус. Она будет его. Он выжжет клеймо собственности на ее шее и в ее сердце, раз уж Эрен Йегер так опрометчиво освободил для него место.

***

С каждым днем эта игра становилась все более подлой и грязной, но Леви накрепко затыкал рот собственной совести. Микаса сама вложила ключи в его руки своим откровением в ту ночь, и хрен он их теперь вернет обратно. Найти к ней подход оказалось куда проще, чем он думал. Особенно после того как Эрен сам ее оттолкнул. За такой подарок Леви был готов лично сказать сопляку спасибо. От обычной омеги Аккерман отличалась только своим упрямством. В этом и была вся загвоздка. И Леви изо дня в день разыгрывал перед ней спектакль, будто она все еще сама себе хозяйка, а сам потихоньку затягивал петлю на ее шее. Он больше не настаивал на близости. Не пер напролом, если чувствовал малейшее сопротивление. Хватило мозгов понять, что страхом ее не удержишь — только сломаешь окончательно. А ему нужна была она. Вся. Без остатка. И как же мало ей, оказывается, было нужно для счастья. Тепло, отсутствие грубости и уверенность в том, что ее не вышвырнут за дверь. Микаса сама начала искать его взгляда, сама льнула ближе, когда они оставались одни. Добровольно отдавала себя, нетерпеливо ерзая, выпрашивая больше. В свое время Леви немало повидал людей, готовых отдать последнее за еще одну дозу. И сейчас Микаса стремительно становилась одной из них. Подсела на его заботу, как на единственный работающий анальгетик. Его внимание стало для нее наркотиком, а он теперь выдавал его строго выверенными дозами. Создавал мир, где только рядом с ним она могла чувствовать себя в безопасности и покое. Леви стал единственным, что у нее осталось. И когда Микаса, просыпаясь от кошмаров, судорожно искала его руку в темноте, он просто крепче прижимал ее к себе. Прижимал и думал, что скоро он раз и навсегда закроет вопрос, оставив метку на ее шее. Осталось лишь немного подождать, пока она окончательно дойдет до кондиции. — Ты сегодня рано. — сказал Леви, размашисто поставив последнюю подпись на очередном отчете. Потер переносицу, откладывая перо в сторону. — Отбой уже дали. Микаса даже не подумала изобразить приличие. Живенько скинула рубашку, устраиваясь на его диване, следом полетели брюки. Пальцы скользнули ниже, раздвигая влажные складки. Беззастенчиво так, приглашая. А у него от одного этого вида в штанах уже все колом стоит. Леви коротко выдохнул, поднимаясь из-за стола. После она долго плескалась в душе, то и дело переключая горячую струю на холодную. Сейчас снова заявится в постель, холодная, как утопленник, и давай грей ее до посинения. Он хмуро уставился в окно, пытаясь разглядеть за тучами мутный диск луны. В голове было абсолютно пусто. Ни одной связной мысли. И как давно ему было так хорошо? Никогда, кажется. За всю его паршивую жизнь — ни единого раза. И кто бы мог подумать, что все эти дурацкие объятия окажутся такими приятными? Леви скосил глаза, мазнув взглядом по темной макушке, что сейчас вдох-выдох щекотала его шею. Аккерман спала, уткнувшись ему куда-то в ключицу. Что-то бубнила во сне, но жалась все крепче. Вот бы всегда так с ней. Чтобы тихо, мирно, без вечных войн и чужих призраков между ними. Просто лежать в этих объятиях до самого утра, бродить руками по ее гладкой коже, лениво целовать эти припухшие губы и… видеть ее улыбку, предназначенную ему. Наконец-то только ему одному. Блядь, да что ж такое. Ему бы сейчас о работе думать и о грядущей войне, а не о том, как будет тискать ее с утра до вечера, когда она к нему переедет. Еще и очкастая на днях заикалась, что хочет рекомендовать Аккерман к повышению… Да только хуй он эти документы подпишет. Пусти ее по карьерной лестнице, и времени на него вообще не останется. А ему и так всегда мало. Нужно, чтобы она под рукой была. Под его личным надзором. Желание защитить, впиться в глотку любому за один только косой взгляд в ее сторону — это было понятно, инстинкты. А вот этот наплыв нежности точно действие их связи и ее метки на руке. Не про него все эти розовые сопли, вообще не про него. Он солдат, а не мальчишка какой. Леви беззлобно выругался, пытаясь вывернуться из ее чересчур тесных объятий, да куда там. Стоило ему шевельнуться, как Микаса во сне что-то буркнула недовольно и сгребла его в охапку, намертво прижав к своему теплому боку. Пришлось уступить. Он так и заснул, уткнувшись носом в ее макушку и обреченно думая о том, что признавать это паршиво, но да — мальчишка он сопливый. Самый настоящий. Ее запах убаюкивал, дарил ощущение покоя и дома. До тех пор, пока его не стало слишком много. Пока стены его спальни не сменились стенами той комнаты, где на постели лежало бездыханное тело, смотря на него пустыми глазницами. Его самый, самый страшный кошмар. Сердце заколотилось. Леви резко распахнул глаза, повернул голову к Микасе. В бледном свете луны ее лицо казалось слишком белым. Кожа натянулась, став глянцевой и одутловатой. Опухшие губы посинели и разошлись, демонстрируя мертвый оскал. Из уголка рта выполз первый жирный червь. Следом, возле глаза, показался второй. Микаса открыла рот шире и все они разом хлынули на подушку. Его едва не стошнило. Леви рванул в ванную, не оглядываясь. Страшно было. Он никак не мог развидеть этот образ, выжженный на сетчатке, не мог избавиться от сладковатого запаха разложения, который въелся в ноздри. Все тело зудело и чесалось, словно по его собственной коже уже ползли те самые черви. Белоснежные, как колокольчики ландышей. Его стошнило. Снова и снова. Глотку жгло от желчи и кислоты, желудок выворачивало наизнанку спазмами, но остановиться не получалось. Именно такого — жалкого, блюющего в собственную раковину, свернувшись в три погибели, — его и застала Микаса. — Леви, что с тобой?... Она тут же оказалась рядом, подхватила его под руку, словно он калека беспомощный. Прижала прохладную ладонь ко лбу, от которой все еще тянуло блядской сладостью. Сука… К горлу снова начало подкатывать. — Пошла вон. — прохрипел Леви, пытаясь отодвинуть ее от себя. — Что?... Микаса замерла. Глаза округлились от непонимания. — Но вы… вам плохо, давайте я… — Я сказал: пошла нахуй отсюда, Аккерман! Он резко развернулся, наотмашь вытер остатки рвоты с подбородка и, схватив Микасу за шкирку, поволок прочь из ванной. Вышвырнул в коридор, тяжело дыша. Запер дверь на ключ, открыл все окна, глотая ртом воздух, и снова вырвал. Следующие три дня они не разговаривали и даже не пересекались. Оно и ясно — девчонка такую обиду затаила, что теперь извинениями его можно было только зад подтереть. Метка на руке пульсировала гневом, и точно не его собственным. Леви и сам не понимал, что с ним происходит. После той ночи его накрыла дикая лихорадка. Тело горело, мышцы выкручивало, словно его кипятком поливали с утра до вечера. И с каждым днем, пока она была вдали, все становилось только хуже. Он больше не мог ни о чем другом думать. Хотелось поймать ее в коридоре, прижать к стене, вцепиться в глотку и рвать зубами кожу. Залить рот ее кровью, захлебнуться в ней — только бы эта пытка наконец прекратилась. Только бы кошмары ушли и в голове наконец стало тихо. Дверь в его кабинет распахнулась, но вместо Аккерман на него широко распахнутым глазом глядела Ханджи: — Дерьмово выглядишь, коротышка. — И без тебя знаю. — огрызнулся он, с трудом поднимаясь с кресла. Подошел к серванту, достал оттуда кувшин с водой и плеснул себе в лицо. Удивительно, как вода еще не испарилась с его раскаленной кожи паром, как у ебаных титанов. — Чего тебе, очкастая? Ханджи бесцеремонно уселась в кресло напротив и привычно забросила ногу на ногу. — Я к тебе по делу, так что не спеши плеваться ядом. — Тогда не тяни кота за яйца. Выкладывай. — Нужно, чтобы ты завтра с утра поехал в столицу и отчитался перед Закклаем о текущих результатах работы корпуса. — С хуя ли я? Леви злобно цыкнул, оперевшись руками о край стола. Черт, так и шатало из стороны в сторону. — Ты у нас командующая, вроде как. Лизать задницу высшему руководству твоя обязанность. — Никак не могу. — Ханджи развела руками, мол вот так. — Завтра должна приехать Киеми, если ты не забыл. Миссия в Марли на носу, нужно все подготовить. Ну конечно, блядь. Как же, сука, по-другому. Он же, наверное, именно поэтому считается сильнейшим воином человечества, чтобы как раз разъезжать с бумажками в столицу от нехуй делать. А молодняк пусть сам как-нибудь тренируется. — Можешь Микасу с собой взять. Чтобы не скучно было. — Ханджи хищно улыбнулась, и вновь уставилась на него этим своим изучающим взглядом, словно он крыса подопытная. Издевается? — Иди ты. — выплюнул Леви. А идея в целом-то была неплохая. Увезти девчонку подальше от штаба и Йегера, держать под боком… Да только Аккерман хуй с ним куда поедет, после того, как он ее за дверь выставил. Леви бессильно уселся обратно в кресло, со свистом дыша. Блядь, да как же жарко-то. Рубашка уже насквозь липла к лопаткам. — Если серьезно, Леви, ты сколько еще тянуть будешь? — Ханджи резко сбросила маску шутовства, подавшись вперед. — Поставь ей наконец метку, пока сам тут копыта не двинул. На тебя же смотреть больно, ты весь горишь. — Тебя это не касается, очкастая. Моя ширинка — не твое дело. — Еще как касается. — отрезала она, даже не моргнув. — Мне нужно, чтобы все мои бойцы, и ты в первую очередь, держали себя в форме перед вылазкой, а не дохли от лихорадки из-за неудовлетворенных инстинктов. Поиграл в благородство — и хватит. Заклейми ее уже. Заклейми… Проще сказать, чем сделать. В благородство он и не думал играть. Так, течки бы дождаться, чтобы эта упрямая девка потом, в случае чего, винила природу, а не его. Но трехглазая права: с такой лихорадкой он реально может двинуть коней гораздо раньше. — Почему это происходит? — спросил Леви вдруг. — Почему меня плавит, а ей хоть бы хны? Каким же жалким он стал, раз уж сидит тут и жалуется Ханджи на жизнь. Но если и искать совета, то только у нее. Спроси он покойных Майка или Эрвина, эти двое сначала бы долго с него ржали, а потом предложили бы просто запереться с ней в кабинете. В общем — ничего нового. Ханджи вдруг встрепенулась, вся посветлела и подалась вперед, едва не вписавшись очками в его чернильницу. Еще бы, сам капитан Леви пришел к ней за консультацией. — Учитывая, что вы истинная пара, а также ментальную привязанность Микасы к Эрену, я с научной точки зрения могу с уверенностью сказать, что… Далее минут десять она без умолку чесала языком, вешая на уши научную лапшу. В ход пошли гормоны, феромоны, особенности аккерманской генетики и прочая заумная херь. Там было перечислено абсолютно все, о чем он и так прекрасно знал на практике, но в переводе на усредненный язык экспертных заключений вывод напрашивался один — ему пиздец. Полный и окончательный, если он срочно не вонзит зубы в ее шею. — Давай короче, Ханджи. — не выдержал Леви, потирая пульсирующие виски. — Если совсем на пальцах? Ты просто слишком чувствительный, дорогой. — Чего, блядь? — Ну а что ты чувствуешь, когда она рядом? — Ханджи подперла подбородок кулаками, глядя на него с нескрываемым бабским любопытством. Ага, щас. Так и разбежался перед ней выворачивать душу наизнанку. Леви злобно стиснул зубы, всем своим видом давая понять, что нихера она от него не услышит. — Леви, ну ты хочешь, чтобы я помогла или нет? — она всплеснула руками, начиная раздражаться. — Тогда рассказывай давай, не строй из себя девственника! Он тяжело вздохнул, массируя переносицу. Что он чувствовал? Да все сразу. Хорошо ему было с ней. Просто хорошо. Хотелось целовать ее, обнимать, запереть в этой комнате от всего остального мира. Чтобы рядом была все время и только на него смотрела. — Да нихуя особенного. — угрюмо буркнул Леви, глядя куда-то в угол кабинета. — Приятно просто, когда она рядом. Спокойно. — А еще? — Ханджи хитро прищурилась, явно понимая, что это лишь верхушка его душевных терзаний. Да чтоб ее титаны сожрали с потрохами. — Хочется ее трогать постоянно, ясно тебе? Обнимать. Блядь, и он серьезно сейчас все это вслух говорит? Взрослый мужик, же. Тьфу, ты. — Не знаю я, как это еще описать. Тянет к ней. И хочется, чтобы только на меня смотрела. И ни на кого другого в этом штабе даже не оборачивалась. Ханджи, стоит отдать ей должное, даже подтрунивать не стала. Свела брови к переносице и с совершенно понимающим видом спросила: — Ну а она что? Как она на тебя реагирует? “А что она?” — Леви задумчиво вздохнул. Черт его знает. — Нужной быть хочет, наверное. “Особенно Йегеру” — добавил мысленно, но вслух продолжил: — Хрен его разберет, мы и не разговариваем особо. Спать — спим, а так… молчим в основном. Очкастая долго барабанила пальцами по подлокотнику, явно переваривая услышанное. — Ну что-то же она чувствует, верно? — наконец сказала, скрестив руки на груди. — Наверное. — буркнул Леви. — Я думаю, что после метки ваша связь наконец стабилизируется и обоим станет легче. — Ханджи вдруг заглянула ему прямо в глаза. — Пока вы оба просто пытаетесь вырвать друг у друга то, чего вам обоим всю жизнь не хватало. Но когда ты поставишь метку, все будет ощущаться пополам. Так что сделай это, как можно скорее. Я до сих пор искренне не понимаю, чего ты еще ждешь, Леви. Если ты ее любишь — забери ее себе и не мучай недомолвками. Любит? Внутри что-то оборвалось и с грохотом полетело вниз. Нет, нет, нет. Нихуя он ее не любит. Что за бред эта полоумная сейчас несет? Трахаться ему с ней нравится, тело у нее идеальное, пахнет приятно, инстинкты тешит. Не больше. — Ты тут давай не разбрасывайся такими громкими словами, очкастая. — Леви опасно сощурился, а голос упал до угрожающего шепота. — Я тебе не сопляк из нового набора. Так что больше этот бред при мне не говори. — Как скажешь, дорогой. Конечно не любишь, о чем разговор. — Ханджи примирительно подняла ладони. — Но метку все-таки поставь. — Поставлю. — огрызнулся Леви, отводя взгляд. — Как течка начнется, так сразу и поставлю. — Как благородно с твоей стороны! Ну прямо рыцарь в белых доспехах! — Ханджи всплеснула руками, уже в открытую насмехаясь над его суровым лицом. — Печешься, значит, чтобы девочке больно не было? Заботишься о чувствах омеги. Я тебя прямо не узнаю, Леви. Где мой бесчувственный коротышка-капитан? — Проваливай уже. — мрачно буркнул он в ответ, давая понять, что разговор окончен. Печется он, как же. Много она понимает. Ему просто нахер не сдалось, чтобы Аккерман возненавидела его на всю оставшуюся жизнь. Ну и… да. Гордость гордостью, а смотреть, как она корчится от боли под ним, ему тоже не улыбалось. Хватит с нее уже. Во время течки все должно пройти как по маслу. Природа сама все сделает за них, расширит где надо, притупит ощущения. У Леви аж яйца поджались только от одной этой мысли. В кабинете наконец стало тихо. Ханджи ушла, на столе дожидалась очередная стопка работы, да и вещи пора собирать, а он снова о девчонке думает. Да сколько можно? Каждую минуту только о ней. Нет, не плавило его. Наизнанку выворачивало от потребности коснуться, увидеть. Он тут же подорвался с места и пулей вылетел из кабинета. Надо было найти Микасу, и как можно скорее. Сам не знал, что ей скажет, но на месте что-нибудь придумает. Как и всегда, импровизация — наше все. Девчонка нашлась спустя полчаса на стрельбище. К счастью, абсолютно одна. Леви остановился поодаль, мазнув взглядом по мишени. В самом центре красовались около двух десятков сквозных пробоин. Кучно пошла, молодец какая. Небось его самодовольную рожу сейчас представляла. — Промазала. — сухо констатировал он, сделав шаг вперед, когда следующий выстрел лег сильно ниже. Хреновое он выбрал начало для диалога, если честно. Она даже не вздрогнула. Медленно опустила винтовку, передернула затвор, выплевывая дымящуюся гильзу на землю, и только после этого повернула к нему голову. — Может, встанете рядом, капитан? — ровным голосом поинтересовалась Микаса. — Обещаю, тогда я точно не промахнусь. — Если тебе это поможет. — Леви коротко хмыкнул и направился прямо на поле. Подошел вплотную к деревянному щиту и встал, полностью закрывая мишень спиной. Место для выстрела у нее осталось чисто символическое. Либо пристрелит его к ебеням, либо мазнет совсем рядом. Оставалось только мысленно молить стены, чтобы Аккерман на самом деле оказалась настолько умелым стрелком, насколько о ней трепались в корпусе. Темно-серые глаза блеснули диким азартом, а губы растянулись в довольной улыбке. Микаса перезарядила винтовку, вскинула приклад к плечу, прицеливаясь ему прямо в голову. И яйца у Леви снова поджались, но на этот раз совсем не от возбуждения. Дикая, все лишь бы зубы показать. Ну не рискнет же она его жизнью, в самом деле? Выстрел. Пуля свистнула в жалком сантиметре у его левого уха. Дьявол! А он-то надеялся, что она все-таки не выстрелит! Побоится, но хрен там. Его девочка даже пальцем не дрогнула. — Ну? — крикнул Леви, потирая обожженную кожу. — Теперь мы наконец можем нормально поговорить? Микаса медленно опустила дымящийся ствол, идеально сложенными губами сдула облако порохового дыма и удовлетворенно кивнула. — Что, снова будете просить прощения за то, что повели себя как мудак? — спросила она уже в оружейной, опуская винтовку на стол. Дежурный интендант тут же поспешил скрыться из виду, завидев, как Леви нервно плетется за ней следом. Видать сразу понял, что если останется, его ненароком пришибут. Блядь, а в ушах до сих пор звенело. Хрен разберешь, что конкретно она там сейчас пробормотала себе под нос, но слово “мудак” он точно расслышал. Леви подошел ближе, оперся бедром о соседний стеллаж с ящиками для патронов и скрестил руки на груди, наблюдая, как она достает масленку и ветошь. — Не думаю, что мои извинения как-то помогут. — угрюмо выдавил, стараясь говорить громче, чтобы самому себя слышать сквозь гул в башке. — Вы абсолютно правы. Не помогут. Микаса принялась остервенело чистить ствол, всем своим видом давая понять, что сейчас он для нее пустое место. Руки так и ходили ходуном. Все еще злится. — Микаса, послушай… — Леви шагнул вперед и накрыл ее ладонь своей, заставляя наконец обратить на него внимание. — Я знаю, что повел себя грубо, но у меня были на то причины. — И какие же? — Аккерман вскинула голову, уставившись на него в упор. И правда. Какая такая уважительная причина могла заставить его взять ее за шкирку и выбросить прочь из кабинета, как дворнягу? Леви тяжело вздохнул и отвел глаза в сторону. Не рассказывать же ей о том, что ее запах посреди ночи вдруг начал вонять смертью его матери, верно? Что чем больше он с ней спит, тем сильнее его накрывают собственные кошмары. Что в его снах по ее лицу ползают жирные черви, а его самого трясет так, что хочется кожу с себя живьем содрать. Нет. Девчонка и так застала его хныкающим и блюющим в собственную раковину. Хватит с него этого позора. Еще больше унижаться точно не станет. Он так и не ответил, а Аккерман от этого трусливого молчания только злее делалась. Резко вскочила с табурета, сбрасывая его руку прочь, и повесила винтовку на место. С минуту вдох-выдох качала легкими воздух, а затем развернулась и выплюнула ему прямо в лицо: — Я не понимаю тебя… Ты спишь со мной, просишь остаться до утра, заботишься… как бы громко это сейчас ни звучало! Микаса сделала шаг вперед, стремительно сокращая расстояние между ними, и со всего маху ткнула указательным пальцем прямо туда, где под тонкой тканью рубашки бешено колотилось его сердце. — А потом посреди ночи берешь и вышвыриваешь меня за дверь! Ты правда думаешь, что имеешь право так со мной поступать, Леви?! Что можешь крутить мной, как тебе вздумается?! — Микаса… — Леви попытался перехватить ее руку. Только не так близко. От ее раскаленного запаха в штанах уже все камнем стояло, мозги плавились. — Нет, заткнись и не перебивай меня! — рявкнула Микаса, впечатывая его в стену, даже не думая отступать. — Я хочу, чтобы ты кое-что уяснил прямо сейчас. Я больше не позволю тебе так со мной обращаться. Никогда. Никогда больше, слышишь?! Что бы ты там о себе ни думал и кем бы ты себя ни считал! Она тяжело дышала, глядя на него сверху вниз, все еще тараня пальцем ребра. Леви смотрел на ее дрожащие от гнева губы, на алый румянец на щеках. Близко. Слишком близко. Перед глазами плывет. Еще секунда — и он либо схватит ее за волосы и затрахает прямо здесь, либо свалится прямо к ее ногам. — Что с тобой? У тебя что, температура? — Микаса вдруг приложила ладонь к его потному лбу. — Леви… Ты весь горишь… Горит. Еще как горит, Микаса. Плавится к чертям собачьим раскаленным свинцом, что льют в литейные формы. Капля за каплей стекает к ногам, растворяясь в аромате ландышей. Лишь бы коснуться. Лишь бы смять под собой. Прижать так, чтобы ребра затрещали. Его губы с напором коснулись ее, жадно выпрашивая близость. Она тут же встрепенулась, уперлась ладонями в плечи: — Ты что? Пусти… Даже не думай, что снова… — Пожалуйста, Микаса… — прохрипел Леви ей прямо в рот. Молить был готов, на колени встать, лишь бы она его сейчас не оттолкнула. — ... здесь же грязно… — … мне плевать… — …я после стрельбища, я даже душ не принимала! — …плевать, Микаса… плевать на все… — …ну что ты набросился! подожди… да стой же!… — …уже стою, ты не чувствуешь? — выдохнул он, прижимаясь к ней всем телом. — …я же еще не все сказала… ну дай же мне хотя бы… Договорить он ей, конечно, не дал. Быстро поменялся с ней местами, впечатывая Микасу спиной в стеллаж, и легко подхватил под бедра, заставляя обнять его ногами за талию. Рывком задрал юбку кверху — какая же, сука, удача, что сегодня на ней была именно она! — отодвинул влажное белье в сторону и на ходу расстегивая брюки, резко вошел до упора. В голове наконец стало пусто. Тихо. Лихорадка отпустила, ушел зловонный смрад разлагающегося тела и мертвые глазницы матери. Остались только ее стоны и прохладная кожа.

***

Уговорить Микасу остаться с ним этой ночью не стоило огромных усилий. Так, пошипела немного и все на этом. Да и шипела больше из вредности, учитывая их бурный секс в оружейной. Небось тоже все эти три дня думала только о нем, иначе не настаивала бы на новой близости в кабинете. Леви довольно улыбнулся. Да, его тактика работала бы безупречно, не столкнись он с непредвиденными последствиями… И как теперь в столицу ехать, когда его лихорадит? Оставить ее одну в штабе? А если оставить, она вообще дождется его обратно? С одной стороны хотелось забрать ее с собой, побыть вдвоем, чтобы только он, она и ни одной живой души вокруг. Вместе побродить по улицам Митры, зайти в нормальную булочную за свежей ромовой бабой, а потом запереться в номере и выпить хорошего чая. А ночью… ночью брать ее без устали до самого рассвета, пока она не охрипнет от стонов. Он тут же раздраженно вздохнул. Размяк совсем, придет же в голову. Нечего ей там с ним делать. Да и у него вряд-ли время останется на все эти романтичные бредни и прогулки. Будет сутками пропадать на ковре у высшего руководства, лицезрея кислую харю Найла и Закклая, а Микаса будет в номере ждать, потому что одну он ее никуда не отпустит. Такое себе времяпровождение. Да и вообще… С какой радости он решил, что Аккерман вдруг добровольно согласится с ним куда-то ехать? Только если она и сама была не против побыть с ним вдвоем. — Завтра на рассвете я должен уехать в столицу на несколько дней. — вдруг сказал Леви, развернувшись к ней лицом. — Не хочешь поехать со мной? — Что?... — Микаса удивленно моргнула сонными глазами. Уже успела заснуть. — Ты слышала. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. — Зачем, капитан? — Побудем вдвоем. Подальше от посторонних глаз. — Зачем нам быть подальше от посторонних глаз?... Блядь. Да на кой черт задавать столько вопросов? Леви уже и сам был не рад, что решил начать этот разговор. Надо было просто вписать ее имя в полетный лист и поставить перед фактом. — За шкафом, Аккерман. Может, сама уже догадаешься? В который раз он тяжело вздохнул. Да что с ним происходит? Это так незавершенная связь действует, что из него, как из дырявого корыта, наружу так и лезет вся эта романтичная чушь? Что душу нараспашку перед ней открыть хочется? Впустить ее в себя и срастись в единое целое, чтобы эта упрямая девка наконец без лишних слов поняла, что он к ней чувствует. Правда, что именно чувствует уточнять как раз очень не хотелось. Нет, нихуя это не любовь. Конечно, не любовь. Так… просто бабочки в животе. Сдохшие и обгоревшие. Аккерман не спешила с ответом, испытывая его терпение на прочность своим молчанием. А в груди тук-тук отзывалась слабая надежда на то, что ответ-то все-таки будет положительным. Но и эта надежда стала еще одной мертвой бабочкой, когда она наконец спросила: — У меня есть выбор? — Ясно. Леви тут же отвернулся к стене, натягивая одеяло до самого носа. Еще не хватало, чтобы она в темноте увидела его лицо… Скрыть эмоции в этот раз нихера не получилось. Вот и покатались. Ничего, сам пожрет свои булочки в столице. Микаса вдруг робко коснулась его плеча, осторожно поглаживая. — Капитан, я… — Не нужно, Аккерман. Если не хочешь — силком волочить не буду. Одевайся и можешь идти к себе. — Но вы же сами хотели, чтобы я осталась сегодня. — тихо, с каким-то странным упреком произнесла она в его спину. Сам хотел… И тут все по указке. — Показалось. — ледяным голосом отрезал Леви. — Иди уже. Разговор окончен. Аккерман начала спешно одеваться и через пару минут пулей вылетела из его спальни. Конечно, небось до усрачки боится, что он снова с катушек слетит, как в ту ночь. Не хотела под горячую капитанскую руку попасться. И на кой хер он вообще затеял этот разговор, а? На что надеялся? Думал, что сможет вытрахать из ее головы Эрена? Как самонадеянно. Он был нужен ей ровно до того момента, пока омежьи инстинкты в голову били и теплилась дурная кровь, а сама она… Да какая теперь, к черту, разница. Леви нервно взглянул на часы, затем на пустую подушку возле себя, и матерясь поплелся в душ. Вещи собрал быстро, да и брать там особо было нечего. Пара трусов, сменное белье да запасной комплект формы. Проверил все отчеты для Закклая, утрамбовал бумаги в кожаную папку и до самого рассвета сидел у окна, сверля злобным взглядом линию горизонта. Стоило первым лучам лечь на стылую землю, как он уже направился в конюшню. Вывел коня из стойла, проверяя подпругу, но вдруг за спиной послышался тихий шорох. Сквозь запах навоза и сена пробились ландыши. — Капитан… Я не хочу, чтобы вы уезжали вот так. — негромко произнесла возникшая из полумрака Микаса. Он нехотя обернулся, мазнул безразличным взглядом по ее бледному лицу. Глаза красные, с залегшей под ними темной тенью. Всю ночь что-ли проплакала? Было бы из-за чего. — Как “так”, Аккерман? — сухо поинтересовался, перекидывая повод через луку седла. Микаса закусила губу, теребя пальцами края кардигана. — Я не хотела вас обидеть. Просто… была не готова к такому предложению. Обидеть? Леви мысленно рассмеялся. Да с чего вдруг эта девчонка вообще решила, что может его обидеть? Зачем пришла сюда ни свет ни заря? Масла в огонь подлить захотелось? Так от него и без ее легкой подачи дымом уже за версту тянет. — Сумку в руках у тебя я не наблюдаю. Значит, ответ все тот же. Леви развернулся, дернув повод, и повел коня наружу. Но не успел сделать и шага, как Микаса рванулась следом и мертвой хваткой впилась в его предплечье. Конь испуганно застучал копытами. — Леви, подожди! — Чего мне, блядь, ждать, Микаса?! Очередного отказа? Подачки из-за нашего договора?! Он резко обернулся, вырывая руку из ее захвата. Сделал шаг в ее сторону, нависая грозовым облаком. — Нет! Я хотела сказать, что ты неправильно меня понял! Я просто растерялась вчера. А ты взбесился и даже объясниться мне не дал! — А что тебе объяснять? Что ты все еще не можешь принять меня? Что из страха ложишься со мной в постель, потому что я твой капитан?! — Ты же прекрасно знаешь, что это не так… — выдохнула Микаса, и в ее опухших глазах снова блеснули слезы. Ну вот, опять плачет. Из-за него. Выстроенная за ночь броня вдруг дала глубокую трещину. — Нет, не знаю. — Леви потянулся рукой к бледной щеке, стер непрошеную влагу. — Объясни мне, потому что я ни черта не понимаю, Аккерман. Микаса вдруг прижалась к нему, впиваясь пальцами в спину, будто он действительно мог прямо сейчас оттолкнуть ее и уехать. Да даже если бы он очень сильно захотел — сейчас его от нее и табун титанов не смог бы отодрать. — Мне хорошо с тобой. Правда, хорошо. — горячо зашептала она в самое ухо, утыкаясь носом в шею. — Но если мы сейчас появимся в столице, вот так… Все вокруг подумают, что мы… что мы с тобой вместе. Понимаешь? — Все и так думают, что мы вместе. — хмыкнул Леви, смыкая руки на ее талии, еще ближе прижимая к себе. — Весь штаб в курсе, что мы спим. Ханджи нам скоро свечку держать начнет. — Но это не то же самое… Спрятаться в твоем кабинете ночью — это одно. А выйти к людям на улицах столицы, как ни в чем не бывало… — Микаса… — Леви тяжело вздохнул, зарываясь носом в ее растрепанные волосы. — Видят стены, я больше так не могу. Я скоро сгорю к ебеням, если не заберу тебя насовсем. — Я знаю. Знаю, Леви… Но ты обещал мне не ставить метку, помнишь? — Помню. Конечно, блядь, он помнит. О таком хуй забудешь, даже если очень сильно захочется. Да только выполнить это благородное обещание с каждым днем становилось все более невыполнимой задачей. Микаса снова уткнулась ему в плечо, крепче сжав пальцы на лопатках, почти умоляя: — Просто… дай мне еще немного времени. Чтобы окончательно… принять тебя. Пожалуйста. Леви вдруг отстранился, взял ее за подбородок, заставляя поднять голову, и внимательно всмотрелся в темно-серые глаза. Дать ей время… Знала бы она, что его уже совсем не осталось. Все вышло. Еще чуть-чуть, и он вправду скоро сгорит заживо и сделает то, что обещал не делать, но уже более грубым и совсем не человечным образом. Может, оно на самом деле и к лучшему, что Аккерман никуда ехать не хочет. Побыть пару дней вдали будет полезно. Как минимум, хотя бы голову сможет держать трезвой. А там, глядишь, пока его не будет, в ее упрямой башке что-то да переменится. Соскучится, поймет, что к чему. Как раз и течка подоспеет. Главное теперь этот момент не прозевать и вернуться вовремя. — Хорошо. — наконец хрипло отозвался он, запечатлев долгий поцелуй в ее лоб. — Я помню про свое обещание, Микаса. И сдержу его, сколько смогу. Но только ты тоже не затягивай с этим. Пожалуйста. Уже пора было ехать, да только девчонка его все никак не отпускала. Так и продолжала стоять вплотную, щекоча теплым дыханием шею. Леви усмехнулся и по-хозяйски шлепнул ее по обтянутой юбкой ягодице, давая понять, что время для сантиментов официально закончилось. Пора и честь знать. — Возвращайся скорее. Я буду тебя ждать. — сказала Микаса напоследок, робко поцеловав в губы. А у него внутри от ее слов все разом перевернулось и топленым маслом растеклось. В груди стало так до боли тепло, что Леви даже сдержать себя не смог — губы сами собой дернулись вверх в непривычной улыбке. Он быстро отвернулся, чтобы она не заметила этой минутной слабости, и легко запрыгнул в седло. Ждать она его будет… Его. Не этого придурка Йегера, а его. Леви сжал поводья, разворачивая коня к выезду со двора. Да он, блядь, все дела за один день переделает. Из Закклая всю душу вытрясет, Найла к черту пошлет, если тот доклад задержит, но закончит все до заката. Лишь бы вернуться обратно. К ней. Как можно скорее. Задержаться в министерских гадюшниках все же пришлось, но ненадолго. К вечеру второго дня Леви уже гнал коня, не жалея ни животное, ни себя. Он явился посреди ночи. Злой, как черт, насквозь пропитанный дорожной пылью и запахом лошадиного пота. Даже в свой кабинет заходить не стал, шел напролом, ведомый бьющим по натянутым нервам предчувствием беды. Запах ландышей в коридорах штаба пах не уютом, а раскаленной добела паникой. И он нашел ее. В больничной палате. Микаса лежала на койке, мертвенно-бледная, пылающая от лихорадки, с сухими, потрескавшимися губами. И с забинтованной шеей.