Глава 10 Клетка

Краткое соитие замочной скважины с заржавевшим ключом, и вот Микаса уже стоит на пороге своей новой комнаты. Прошло три года с тех пор, как в последний раз она пребывала в темнице, а здесь так ничего и не изменилось. Все те же каменные стены, кровать да ведро для нужд. Удивляло лишь то, что за ее спиной стоял дежурный, а не комиссия для трибунала. По слухам она сломала Флоку плечо и запястье. На самом деле — еще и два пальца. Как умудрилась, увы, не помнила, но сам факт грел душу. И теперь, провожая взглядом пробегающую мимо мышь, с облегчением понимала, что в ее распоряжении есть целых семь дней тишины, чтобы сполна оценить плоды своих трудов. А ценить было что. Как минимум, она наглядно напомнила остальным ублюдкам, что статус омеги не отменяет того факта, что она по-прежнему Микаса Аккерман. К тому же бедняжка Флок проведет в лазарете ближайший месяц, не меньше. И, что, пожалуй, самое главное — она наконец-то поставила на место коротконогого выскочку. Жаль лишь, что стены одиночки лишили ее возможности воочию лицезреть капитана, поджавшего хвост у себя в кабинете. Леви сейчас наверняка кипел от ярости, раздавленный собственным бессилием перед капризной омегой — в этом она не сомневалась. Именно это она прочитала в его глазах перед уходом. Эту беспомощность она и будет смаковать сегодня перед сном. Первые пару дней Микаса еще грелась в лучах собственного триумфа, прокручивая в памяти каждую деталь своего падения. Ведь оно повлекло за собой и падение капитана. Но к вечеру третьего ей вдруг сделалось невыносимо горько. Теперь, когда месть была подана, съедена и переварена, разум, до этого судорожно упивавшийся планами возмездия, наконец-то протрезвел и встретился с неподъемным грузом последствий. Она ведь переспала… с ним. Весь корпус с упоением смаковал эту грязь в курилках и столовых, обсасывая подробности, которых не знал никто, кроме них двоих. Конечно слухи множились, обрастая похабными деталями, но реакция окружающих лишь подливала масла в огонь ее разочарования. С того самого дня, когда их связь перестала быть тайной, Жан с еще большим рвением принялся штурмовать стены ее расположения. Особенно после того, как прельстился ее фальшивым вниманием. Армин сыпал утешениями, Саша — советами (за что ей спасибо). Конни и вовсе упражнялся в сомнительном остроумии, пытаясь разрядить обстановку. Но все они старались. Пытались поддержать, проявляя хоть какое-то участие. А вот Эрен… Эрену все это время было абсолютно все равно. Нет, Микаса никогда не питала иллюзий на его счет. Уже давно смирилась с ролью второго плана в грандиозном спектакле его жизни, где главной целью была лишь свобода. В том числе и от нее. В его глазах она всегда была лишь помехой. Глупо было даже на долю секунды допустить мысль, что она может значить для него хотя бы половину того, что значил для нее он. Эрен никогда не смотрел на нее так, как на Энни или Хисторию. Не видел в ней женщину. Скорее навязчивую няньку или раздражающую занозу в заднице, которую невозможно вытащить, но и игнорировать не получается. И все же… Неужели ему было настолько наплевать? Может, переспи она со всем гарнизоном разом или станцуй голой на столе в столовой, он бы тогда ее заметил? “Нет, — горько отметила Микаса, — он бы и дальше смотрел на горизонт”. Пелена успеха растворилась, обнажая под собой зияющую пустоту внутри, которую она так отчаянно пыталась заткнуть местью. Так старалась сбить спесь с капитана, что и сама не заметила, как в попытке доказать свою значимость окончательно превратилась в расходный материал. То ли от гуляющего сквозняка, что сейчас жадно облизывал щиколотки, то ли от собственного разочарования в себе, но ей вдруг захотелось забиться в угол. Маленькой стать. Спрятаться под одеяло, как в детстве, и ждать, когда мама придет с теплым чаем читать сказку на ночь. Но мама мертва. А вместо теплого чая ее ждет кружка воды и кусок черствого хлеба. Только дежурный сегодня что-то не спешит порадовать ее ужином. Сильнее вжавшись в угол кровати, Микаса с головой нырнула под колючее одеяло, пытаясь согреться, и невольно уткнулась носом в сгиб собственного локтя. Надо же, все еще пахнет им, хотя драила себя после кладовки до скрипа. Даже тут капитан умудрился напомнить о себе. Отчего-то в памяти вспыхнули те несколько секунд после, когда маска его самообладания треснула. Его взгляд тогда был такой… почти по-детски уязвимый и растерянный, что на мгновение выбил почву из-под ног. Вдруг захотелось прижать его голову к своей груди, пройтись ногтями по гладко выбритому затылку. Жалость, наверное. Хотя нет, это совсем не то чувство, что она испытала в тот момент. Скорее это была странная потребность защитить того, кто в этой защите совсем не нуждался. Микаса резко дернула одеяло до носа, отгоняя наваждение. Глупость какая, придет же в голову! Нет нет, это была не она. Это не могла быть она. Просто гормоны взбесились, почуяв сильного альфу, и пытались подменить жгучую ненависть омежьей нежностью. Как же она отчаялась, запертая в четырех стенах, раз ей и зацепиться больше не за что, кроме как за воспоминания о тепле чужого тела. А тело его ведь и вправду было теплым. Горело, словно пламя печи. И сильным. Никогда даже подумать не могла, что при его росте он весь словно из железа отлит. Прижал тогда так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. И тяжесть эта не давила, а каким-то странным образом дарила ощущение... опоры? Микаса закусила губу, стараясь вытеснить это слово из мыслей. Какая к черту опора в человеке, которого ты презираешь? Как же тошно. Вместо того, чтобы сейчас представлять его перегрызенное горло, она сама упивалась ощущениями, которые теперь не давали уснуть. Капитан Леви оказался не только идеальным солдатом, но и идеальным альфой, раз с такой легкостью смог сломать об свое колено ее гордость. Микаса зажмурилась, пытаясь стереть из памяти его образ. Нет, нельзя поддаваться инстинктам. Пусть остается врагом. Нужно ненавидеть его, потому что, если исчезнет и эта ненависть, внутри не останется совсем ничего. С этой мыслью, согреваясь лишь остатками его запаха на своей коже, она наконец провалилась в тяжелое забытье. Но той ночью он ей снова приснился. Ласковый, пугающе нежный. Покрывал ее тело поцелуями так жадно, словно она была единственным живительным источником посреди выжженной пустыни. И толкался в нее не торопясь, размеренно, заставляя тонуть в наслаждении. К утру на простыне проступило влажное пятно. Микаса проснулась от собственного стона, взглянула на темно-фиолетовые следы его пальцев на бедрах, и со странной тоской отметила — нет, таким он никогда не будет. В конце коридора лязгнул засов, послышались чьи-то неторопливые шаги, а она лежала, глядя в потолок, и все роняла горькие слезы. Что же она натворила?… За все это время к ней так никто и не заглянул. Да и сколько дней уже прошло не знала. Трудно понять, когда вокруг лишь серые стены и полумрак. Капитан, должно быть, так всех зашугал, что даже Жан, с его щенячьей преданностью, не рискнул сунуться к дверям ее камеры. “Снова наказывает”, — думала Микаса, меряя шагами тесное пространство. Еще и дежурного словно ветром сдуло. Нужник уже пора бы вынести, а то воняет безбожно. Видимо, так он ей и решил отомстить. Хочет, чтобы она сгнила здесь, всеми забытая и никому ненужная. И сам не приходит. Микаса была почти уверена, что он явится в первый же вечер. Встанет в дверях, скрестив руки на груди, и будет прожигать ее своим полным презрения взглядом. Как же он мог упустить возможность насладиться ее заточением? Да еще и не бросить в лицо пару хлестких фраз, чтобы окончательно закрепить свою победу? Ошибалась. Капитан оказался куда изощреннее в своих пытках. Леви вовсе не нужно было запирать ее на замок, чтобы унизить. Ему достаточно было просто не прийти. Она ведь так старалась стать его главной проблемой, его личным кошмаром, а в итоге оказалась лишь досадным инцидентом, о котором он, вероятно, забыл сразу же, как застегнул ширинку на брюках. Желудок отозвался на эту мысль ноющим спазмом, неприятно подсасывая под ложечкой. Сейчас бы хоть крошку какую в рот закинуть… Или мяса, наваристого, да с бульоном и свежей булкой. Конечно за ее художества пир ей устраивать никто не собирался, но семь дней на пустом хлебе и воде… Чертов коротышка. Есть хотелось безумно, а в углу, забыв про стеснение, та самая мышь деловито доедала остатки ее завтрака. Шустрая, оказалась, зараза. И наглая. — Приятного аппетита. — хрипло прошептала Микаса, присев на край койки. Поначалу она всерьез подумывала ее прибить, но рука так и не поднялась. В конце концов, кто тогда будет слушать ее бесконечные монологи? А это маленькое чертбыеепобрал была идеальным слушателем. Вопросов лишних не задавала, с жалостью, как Армин, не смотрела, и не игнорировала ее существование, как Эрен. Да еще и нужду свою справляла за стенами ее одиночки. И как такую прелесть прибить? Интересно, Леви специально выделил ей именно эту камеру? Знал ли он, что через неделю тишины и созерцания хвостатых сожителей она начнет сомневаться в реальности собственного существования? Ответом на ее безмолвный вопрос стали чьи-то торопливые шаги, эхом разлетевшиеся по коридору. Микаса мгновенно подобралась, прильнула к решетке, едва не просовывая голову сквозь прутья, пытаясь разглядеть, что же там происходит в том реальном мире. Дежурный возмущенно размахивал руками, пытаясь преградить кому-то путь, и что-то яростно доказывал, срываясь на хрип. Неужели капитан все-таки соизволил прислать конвой для трибунала? Дурацкая решетка, ну ничего же не видно! Спустя пару минут он громко цыкнул, махнул рукой и поспешно ретировался к выходу. А в круге тусклого света перед ее лицом возникла Саша. Да не с пустыми руками! Притащила с собой свернутое одеяло и — о богини! — тарелку того самого тушеного мяса. — Привет! — прошептала она, то и дело озираясь по сторонам. — Ты как тут? Я еле этого цербера уболтала, так что времени у нас в обрез. Ешь скорее, пока он не вернулся. “Сумасшедшая”, — констатировала Микаса, с невысказанной благодарностью отправляя в рот первую ложку. Если капитан узнает об этом, он не просто добавит ей срок — головы обеим свернет и не поморщится. — Ты как вообще умудрилась все это пронести мимо постов? — Ловкость рук и никакого мошенничества. — заулыбалась Саша, налегая всем весом на одеяло, чтобы пропихнуть его сквозь узкие прутья. — Чего не сделаешь ради подруги, томящейся в застенках. — Саша, — Микаса на миг замерла, сжимая ложку, — если капитан узнает, тебе несдобровать. — Об этом можешь вообще не беспокоиться. — С чего вдруг такая смелость? Микаса даже отложила миску в сторону в изумлении, столь уверенно прозвучали ее слова. Что же такого случилось за время ее отсутствия, раз Саша перестала вздрагивать при одном упоминании Леви? Может, он там уже преставиться успел, а она сидит здесь и пропускает прощальную панихиду. — Не забивай голову. — Саша придвинулась ближе, присев на корточки, внимательно вглядываясь в бледное лицо подруги. — Лучше расскажи, как ты тут? Совсем тоскливо? — Да как обычно. — Микаса криво усмехнулась, кивнув в сторону угла, где попискивала маленькая чертбыеепобрал. — Вот, делю территорию с местными. Сегодня чуть не подрались за корку хлеба. — Бедная… — Саша сокрушенно вздохнула, прижавшись лбом к холодным прутьям. — Потерпи, осталось всего ничего. Еще пара дней, и тебя выпустят. Значит, пять суток уже позади… А казалось, что целая вечность. — Как там дела наверху? — спросила она, снова принимаясь за еду и макая кусок свежего хлеба в наваристую гущу. — Что говорят? — Да все как всегда. — Саша пожала плечами, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — Флок в лазарете, кормит медсестер жалобами на жизнь, но это ты и так знаешь. Зато остальные альфы теперь боятся даже имя твое вслух произносить. Ходят по стеночке, хвосты поджали. Она замялась на секунду, прежде чем продолжить: — Эрен… он совсем как отчужденец стал. Словно в другом измерении живет. Почти все время проводит с Ханджи, они там что-то сутками обсуждают, карты чертят. Вроде как большая экспедиция в Марли намечается. Микаса не стала уточнять, поинтересовался ли Эрен хоть раз за это время, жива ли она вообще. Ответ был красноречиво написан на лице подруги, в этом жалостливом, отводящем взгляд сочувствии. Если речь зашла о Марли, значит, он уже вычеркнул ее из своего настоящего. Возможно, в душе даже был благодарен капитану за то, что тот избавил его от ее навязчивого присутствия. Микаса махнула головой, прогоняя непрошенную влагу с глаз. Потом себя пожалеет, когда Саша уйдет. — А что капитан? — вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его осмыслить. Микаса тут же прикусила язык, досадуя на собственную слабость. Да на кой черт ей вообще знать, как дела у этого озлобленного недомерка? И так ясно, что он жив-здоров, к величайшему ее сожалению. Наверняка полирует свои ботинки и вычеркивает дни до ее трибунала. — Как знала, что спросишь. — Саша вдруг расплылась в какой-то слишком уж довольной улыбке. — Капитан сейчас почти все время сидит в своем кабинете. А если выходит… — она картинно округлила брови, — …лучше на глаза ему не попадаться. Злой, как черт. Даже Ханджи обходит его стороной. — И все же ты как-то смогла сюда прошмыгнуть. — заметила Микаса, пытаясь скрыть за иронией внезапно участившийся пульс. — Вообще-то… — Саша замялась, неловко прикусывая губу и отводя взгляд в сторону. — Вообще-то, это он меня сюда и прислал. Кусок мяса, который только что казался верхом блаженства, вдруг встал поперек горла. Внутри все перевернулось от отвращения. Микаса резко отодвинула тарелку и, пошатываясь, подошла к нужнику, чтобы выплюнуть остатки недожеванной еды. — Забери. — бросила она через плечо, возвращаясь на койку и кутаясь в старое одеяло. — Забирай все и уходи. — Микаса, ну ты чего? — Саша растерянно потянула тарелку к себе сквозь прутья. — Тебе же нужны силы... — Мне не нужны его подачки. Подруга тяжело вздохнула, аккуратно накрывая тарелку краем своей куртки. — Видимо, поэтому он и просил не говорить, от кого это. — тихо пробормотала она, поднимаясь на ноги. — Слушай, может, ты наконец расскажешь, что произошло между вами, когда ты ушла? Весь штаб на ушах. — Да какая разница. — Микаса дернула одеяло до самого носа, пытаясь скрыться от внимательного взгляда медовых глаз. — Очередная грызня. Ничего нового. — У него рука забинтована. — Саша понизила голос до шепота. — Ты что… его укусила? — Укусила. — констатировала она, про себя жалея, что тогда впилась в его руку, а не в горло. — Ну ты даешь... Впервые вижу, чтобы омега так зубы скалила альфе. Тем более — такому альфе. Что он хотел сделать? Ты же не просто так в него вцепилась? Не просто так… Микаса сглотнула, когда перед глазами снова возник кожаный армейский ремень в его утонченных пальцах. Тогда, в каморке, у нее поджилки тряслись от страха. Совсем не отдавала отчет своим действиям. А теперь он, видите ли, подачки свои ей под нос тычет. Искупает вину или просто издевается? — Ремнем отхлестать хотел. — вдруг выплюнула она, сама поражаясь собственной откровенности. Видимо, пять дней тишины пробили брешь в ее броне. — Как в первую ночь… когда мы с ним переспали. Вместо шока или хотя бы неловкого молчания, Саша лишь замерла на мгновение, а потом ее лицо залилось густым румянцем. — Ох, Микаса… Все они любят эти замашки. — неожиданно отозвалась она, нервно теребя пуговицу на куртке. — Власть им в голову бьет, что ли? Жан меня тоже… часто шлепает. Видимо, тебя представляет! — она вдруг коротко рассмеялась, прижавшись лбом к прутьям. — Слышал бы это сейчас капитан… — Что, думаешь, и Жана бы отшлепал? Они обе на секунду представили эту картину: пышущий гневом коротышка Леви, гоняющийся за долговязым Кирштейном с тем самым ремнем, и одновременно разразились смехом. Ох уж эта нелепость мужского эго. Вечно они думают, что грубая сила что-то решает в этом мире. Смеялась она до колик, чувствуя, как отпускает железный обруч, стягивавший грудь. В этот миг Леви перестал быть для нее недосягаемым тираном, и превратился просто в мужчину с до ужаса дурными привычками. — Тише ты… — выдавила сквозь смех Саша, вытирая выступившие слезы. — Сейчас дежурный прибежит, еще жалобу накатает. Буду рядом с тобой сидеть. Микаса уткнулась лицом в колени, все еще мелко подрагивая плечами. — Спасибо, Саша. — выдохнула она, когда приступ веселья наконец утих. — За все. И передай Жану, чтобы в следующий раз он представлял капитана. Может, тогда он будет поаккуратнее. Та лишь задорно подмигнула напоследок и направилась к выходу. Долго Микаса сверлила взглядом валявшееся на полу одеяло, все размышляя, стоит ли его поднимать. Еще и попросил Сашу ей ничего не говорить… Надо же, какая тонкая душевная организация. Решил вдруг сменить гнев на милость? Даже если и так, извинения его, что мертвому припарка. Пусть трубочкой свернет и засунет их поглубже в свой плоский капитанский зад. Не нужна ей его милостыня на блюдечке с привкусом раскаяния. И забота его тоже не нужна. Она скорее умрет здесь от холода ему на радость, чем позволит купить свое прощение куском мяса и шерстяной тряпкой. Но гордость продержалась ровно до того момента, пока зубы не начали лихорадочно стучать друг об друга. “Как же им пахнет…”, — тянула воздух Микаса, с головой кутаясь в ту самую ненавистную тряпку. Так вкусно, что внутри все замирает и летают те самые бабочки, о которых столько времени талдычила Саша. И кажется, что он рядом лежит. Жмет к себе крепко-крепко своими сильными руками, обдавая затылок рваным дыханием. Ласкает тело, распаляет медленно. Касается пальцами там, где она никому бы и никогда не позволила. И целует… Видят эти проклятые стены, ей и сейчас казалось, что она чувствует вкус его губ на своих. Какая же это пытка…Что же с ней случилось в той каморке, если теперь все ее мысли только о нем да и только? Она ведь должна его ненавидеть. Обязана презирать за каждую секунду боли и унижения! Но как можно ненавидеть того, к кому тело так и рвется навстречу? Неприятно было осознавать, что проиграла она не капитану — проиграла самой себе. И теперь единственным желанием было поскорее выйти из этой клетки не ради свободы, а чтобы просто хоть на мгновение встретиться с ним взглядом. Чтобы проверить, был ли тот блеск уязвимости в его глазах правдой, или она окончательно сошла здесь с ума. Оставшиеся два дня, в отличие от бесконечного начала недели, пролетели почти незаметно. Микаса даже носу наружу не показывала, закутавшись в одеяло, словно в кокон. И ждала, когда за ней наконец придут. Когда утром дежурный бросил короткое: “С вещами на выход”, она почувствовала не ликование, а только… какое-то облегчение, смешанное с непривычным трепетом перед предстоящей встречей. В столовой друзья облепили ее со всех сторон, тискали и наперебой спрашивали о самочувствии, не давая вставить и слова. Приятно, конечно. Микаса бормотала что-то вежливое, лишь бы они наконец поутихли, и впервые в жизни искала взглядом не Эрена, а другой, куда более приземистый и опасный силуэт. Капитана нигде не было. Лишь призрачный шлейф его аромата давал понять, что он покинул зал всего пару минут назад. Словно намеренно избегал столкновения. Зайти к нему в кабинет сама она не решилась. Кто знает, в каком он настроении. Может, промолчит, обдав равнодушием, а может, устроит новую выволочку. Или вовсе придушит. Леви вел себя… странно. Все последующие дни бросал быстрые взгляды украдкой, словно всерьез опасался встретиться с ней глазами. Наблюдал издалека, когда думал, что она не видит. Казалось бы взрослый мужчина, а ведет себя как мальчишка какой. А Микаса, кожей чувствуя это внимание, решительно не знала, как сделать первый шаг. Мысль о перемирии подкралась незаметно. Не то, чтобы она была готова поднять белый флаг, но здравый смысл подсказывал, что так продолжаться дальше не может. У них был общий долг, обязанности и общая война, которая не собиралась ждать, пока они разберутся со своими демонами. Пусть она временами и презирала его как мужчину, но как командира уважала безоговорочно. Леви был единственным человеком, которому она, не приведи Стены, доверила бы свою жизнь в самом безнадежном бою. К тому же, за это время он многому ее научил. И теперь, глядя на отпечаток ее зубов на своей коже, скорее всего, горько об этом жалел. Но он сам виноват. Нечего было точить клинок, а потом жаловаться, что он стал слишком острым. Ну а пока Леви прятался от нее по углам штаба, Микаса отчаянно пыталась спрятаться от самой себя. Упахивалась на тренировках, изнуряла тело ночными кроссами до полной темноты в глазах — да все без толку. Этот человек засел в ее голове намертво, пророс там ядовитым сорняком, который не то, что с корнем не вырвешь, подкопать даже не получалось. Да и как, скажите на милость, можно было о нем забыть, когда каждая щель в этом замке была пропитана его запахом? Когда старые средства перестали работать, Микаса изобрела новые, и куда более жестокие. Раз за разом она, словно заведенная, прокручивала в памяти детали их первой ночи. Все пыталась зацепиться за остатки былого гнева, раздуть на его углях новое пламя, которое выжгло бы все остальное. Она вспоминала, как он рывком стянул с нее полотенце и повалил на кровать, лишая всякой надежды на сопротивление. Как вдавил лицом в подушку до хрипа и взялся за ремень. Заставляла себя заново чувствовать каждый удар. Как он порол ее по заднице снова и снова, точно она была бессловесной скотиной, а не лучшим кадетом выпуска. Она хотела, чтобы эта память жгла ее также, как его удары жгли кожу, лишь бы унижение перевесило все остальное. Но память сука коварная. Вместе с болью она подкидывала и то, как ее собственное тело в тот момент, вопреки всякой логике, предательски выгибалось навстречу его рукам. Как страх мешался с чем-то темным и невыносимо острым, от чего сейчас, в пустой спальне, пульс зашкаливал, а между ног становилось до омерзения влажно. Не было больше никакого гнева. Лишь новая порция одержимости. И поговорить сегодня было не с кем. Саша на ночном дежурстве вместе с Конни. Хотя кто знает, чем они там занимались под покровом ночи… Наверное тем самым, что ее воображение сейчас настойчиво рисовало в голове, подставляя на место безликих фигур ее саму и капитана. Нужно было избавиться от этого наваждения, вытряхнуть его из черепной коробки, пока ноги сами не повели ее к запертому кабинету. Не выдержав, Микаса натянула на себя потрепанную юбку, рубашку и любимый кардиган. Пошла туда, где любила сидеть вечерами, когда становилось совсем уж невыносимо. Ночной ветер хлестко ударил в лицо, немного отрезвляя. Обычно на крыше штаба было безлюдно, но сегодня, свесив ноги в пустоту над обрывом, ее ожидал знакомый силуэт. — Привет. — бросил Эрен, не обернувшись. — Давно не виделись. — Больше недели. — ответила Микаса, останавливаясь в паре шагов и не веря собственным ушам. Аж целых три слова в дополнение к привычному “привет”. Сегодня Эрен был пугающе многословен. Она тихонько присела рядом и тут же поежилась. Ну и дубак. Сейчас бы посидеть на холодных камнях с почти голым задом. Тонкая ткань юбки ничуть не грела. — Дерьмово выглядишь. — констатировал он, наконец соизволив повернуть голову. Его взгляд, обычно устремленный куда-то за горизонт, на секунду сфокусировался на ее бледном лице и темных кругах под глазами. — Только сейчас заметил? — Микаса слабо усмехнулась. — Я, вообще-то, в одиночке была целую неделю. Эрен полностью развернулся к ней, и на губах у обоих заиграла та самая, давно забытая улыбка. На мгновение показалось, что время повернуло вспять. Словно они снова были теми детьми из Шиганшины, которые, тайком от Карлы, сбегали от колки дров и бесконечных домашних дел, чтобы послушать очередные сказки Армина про море. — Тоже не спится? — спросила Микаса, сильнее кутаясь в кардиган. — Угу. Думаю о поездке в Марли. — Эрен снова отвернулся к ночному небу. — Это наш последний шанс закончить все миром. Или хотя бы попытаться. Он замолчал, вглядываясь в тяжелые, надвигающиеся с горизонта тучи, а потом вдруг спросил: — А ты чего здесь? — Тоже… думаю. — увильнула от ответа Микаса, тяжело вздохнув. И какой же вымученный разговор у них выходил. Раньше тишина была их общим убежищем, не нужно было судорожно подбирать слова или фильтровать мысли. А теперь они сидели рядом, плечо к плечу, но Микаса кожей чувствовала эту невидимую стену. Казалось, их разделяет тот самый океан, о котором они мечтали. Такой же холодный и непреодолимый. Она все искала в нем того прежнего мальчика, который защищал ее ценой собственной жизни, но видела лишь мужчину, чей разум был занят чем-то далеким и совсем непостижимым. Но, как бы то ни было, это был ее единственный шанс поговорить с ним начистоту. Последняя попытка достучаться до того Эрена, который когда-то повязал ей шарф, прежде чем он окончательно исчезнет в дыму грядущей войны. — Эрен, я давно хотела сказать тебе… Хотя ты, наверное, и так все знаешь. — она замялась, до боли закусывая губу. Сердце в груди забилось неровно, мешая дышать. Как же сложно было признаваться в собственной уязвимости перед человеком, который возвел равнодушие в абсолют. — Просто все так изменилось… — Что именно изменилось, Микаса? — Эрен перебил ее почти скучающим голосом. — То, что ты омега? Или то, что ты теперь спишь с капитаном? Она вдруг задохнулась, словно ей прилетело под дых. Может, осуждай он или презирай ее, было бы легче. Да что угодно можно было бы снести, но не этот безразличный, почти буднично констатирующий факты тон. Эрен даже узнать не удосужился, что же между ними на самом деле произошло, а уже подвел итог, отставляя ее чувства и поступки на полку с ненужным хламом. Лицо так загорелось от стыда, что она только и смогла вымолвить хриплое: — Эрен… — Если ты ждешь, что я начну тебя ревновать или читать морали — забудь. — он наконец посмотрел на нее, и в глазах его не было ни капли того тепла, которое она так отчаянно пыталась воскресить. — Мы на пороге войны, если ты не заметила. Так что твои метания между койками меня мало волнуют. И без того разбитое вдребезги сердце вдруг больно кольнуло от горькой обиды. Хотелось уйти, убежать поскорее от его глаз. Но если Эрен решил играть именно так, что же, она тоже не останется в долгу. — А койка Хистории тебя, значит, интересует куда больше? — выплюнула Микаса, глядя ему прямо в лицо. — А она-то здесь причем? — Ты ведь поставил ей метку. Тогда, во дворце. Не от этого ли тебе стало плевать на всех остальных? Эрен на мгновение замер, вглядываясь куда-то вдаль, а потом вдруг… рассмеялся. Провел рукой по отросшим волосам, откидывая их назад, и взглянул на нее так, словно перед ним была умалишенная, несущая несвязный бред. И что же его так рассмешило? Ее догадка? Или ее слезы, которые она едва сдерживала, чувствуя себя абсолютно раздавленной его безразличием? — Я бы никогда не поставил ей метку, Микаса. — наконец сказал он, поднимаясь на ноги и протягивая ей руку. — С чего ты вообще решила, что это был я? — Я… я ведь видела, как ты на нее смотришь. — она не спешила принять его ладонь, но и не отстранилась, глядя на него снизу вверх. — К тому же тогда во дворце начался такой переполох. Ты ведь был у нее в покоях, Эрен. За закрытыми дверями. — Мы просто говорили. Ничего больше. Вместо того, чтобы снова отвернуться, он вдруг подхватил ее под локоть, сокращая дистанцию. Пальцами ласково коснулся ее лица, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Этот жест был настолько “тем самым”, из их прошлого, что у Микасы на мгновение перехватило дыхание. — Тогда почему… — слеза все-таки сорвалась, обжигая щеку, и она судорожно выдохнула, глядя в его пустые глаза. — Почему ты не поставил ее мне, когда обо всем узнал? Если тебе не все равно… Если ты — это все еще ты… Тогда почему?… — А разве ты бы этого хотела? — Конечно! Как ты мог сомневаться в этом?... Легким движением Эрен стер влагу с ее щеки. Микаса, не помня себя, прильнула к его ладони, словно бездомный котенок, которого после долгих лет скитаний наконец приласкал хозяин. Рванулась вперед, утыкаясь лбом в его грудь и крепко обхватила руками, стараясь слиться, врасти в него. Как? Как он мог сомневаться в ней? Неужели за все это время он так и не понял, как он ей дорог? Микаса зажмурилась, прячась в его объятиях. Но где-то на задворках сознания, сквозь дурман близости, пробивалась удушающая мысль: сердце его бьется ровно. Не заходится в бешеном ритме, который сейчас рвал ее душу на части. Его руки плелись вокруг ее талии, но в них не было тепла человека. Казалось, что она прижимается к гранитной статуе, которая лишь имитирует жизнь. Губами, прохладными от вечернего ветра, он вдруг нежно коснулся виска. Даже вздохнуть было страшно. Вдруг это все горячечный бред? Но он спускался ниже, к щеке, опаляя ухо своим тяжелым дыханием. Так близко, что внутри все вибрировало натянутой тетивой. Еще мгновение и сердце вот-вот выпрыгнет наружу, упадет прямо в его ладони. Пусть бы он наконец отогнул ее ребра, как в том страшном сне. Пусть бы его сильные пальцы пробрались сквозь грудную клетку, достали этот ненужный, измученный орган наружу и забрали себе. Что ей собственная жизнь, когда это сердце все равно ей не принадлежит? Оно только ради него и бьется. Всего лишь за одну минуту этой чертовой, долгожданной близости она готова была стать жертвой на алтаре его великой цели. Лишь бы он признал ее своей… Только бы эта пустота в его глазах хоть на секунду заполнилась ею. — Эрен… — прошептала Микаса, утыкаясь носом в его шею. — Пожалуйста… сделай меня своей, пока не поздно. Она была готова умолять, была готова ползать на коленях, лишь бы он поставил это клеймо, которое выжгло бы из ее памяти запах и прикосновения Леви. — Зачем? — вдруг спросил он. В отличие от ее лихорадочного шепота, голос его прозвучал пугающе трезво. Он резко отстранился, разрывая кольцо ее рук. — Чтобы ты и дальше всю жизнь маячила у меня перед глазами? Она смотрела на него, не понимая. Так неожиданны были его слова, что она не сразу уловила их смысл. — Я ведь тебя… Ты мне дорог, Эрен. Дороже всех в этом мире… — голос сорвался, превратившись в надломленный всхлип. Заветное “люблю”, бережно хранимое годами как величайшая ценность, так и умерло на губах несказанным. Оно вдруг показалось ей чем-то постыдным и лишним в этой бездонной пустоте между ними. — И все же это не мешало тебе трахаться с капитаном, правда? Его пальцы, такие родные и такие чужие, снова коснулись ее лица, ласково поглаживая щеку. Никогда, даже в самые мрачные моменты их общей истории, он не был с ней так изысканно жесток. Боль ее была так сильна, что в пору кричать на крик. Она и не знала, что бывает такое жгучее страдание, и в отчаянии спрашивала себя, чем же она его заслужила. Сил сдерживать слезы больше не осталось. Они текли по ее лицу беспрерывным потоком, смешиваясь с начинающимся дождем. — Ты ведь не знаешь… не знаешь, что произошло на самом деле. — она захлебывалась словами, пытаясь достучаться до него сквозь пелену боли. — Он взял меня силой, Эрен… Я не хотела этого! — Поэтому ты три дня не выходила из его спальни? Весь штаб слышал, как тебе было плохо. — Неужели ты упрекаешь меня в моей природе? Я ведь не выбирала родиться такой. Как и ты не выбирал… — Прекрати. — Эрен не дал ей закончить, спускаясь пальцами к ее шее, поглаживая ту самую пульсирующую жилку, в которую так жаждал вцепиться зубами капитан. — Ты ведь больше никогда не будешь свободна, Микаса. А я больше всего в этой жизни ненавижу рабов. Он резко склонился к ее уху и прошептал: — Ты до сих пор пахнешь им. Так зачем мне нужна чужая вещь? В этот момент Микаса отчего-то вдруг вспомнила куклу, которую когда-то подарил ей дядя Гриша. Она была ослепительно красивой: тонкий фарфор, алое платье, причудливые косички из настоящих нитей. Маленькая Микаса проводила с ней дни напролет, даже спала в обнимку, боясь отпустить ни на секунду — так сильно она ей полюбилась. Эрен постоянно дразнился, кричал, что она слишком взрослая для таких игрушек, и вечно прятал ее по углам. Однажды они даже подрались из-за нее. В пылу потасовки дернули игрушку и сломали ей плечо. Треснувший фарфор звякнул, сустав вывернулся под неестественным углом. После этого Эрен снова ее спрятал, а Микаса... Микаса просто перестала искать. И вот сейчас она стояла перед ним так же неподвижно, как та самая забытая в пыльном углу кукла с вывихнутым суставом. Если бы он сейчас решил отвинтить ей голову, она бы, наверное, даже не моргнула. Внутри не было ничего, кроме пыли, старых опилок и боли. Словно брезгуя прикасаться к ней дольше необходимого, Эрен отнял руку. Развернулся и направился к выходу, даже не удостоив ее последним взглядом. А она наконец поняла, кем была для него все это время. Та самая куколка. Игрушка, с которой ему никогда не хотелось играть, но которую он не позволял трогать другим. А теперь — сломанная. И чужая. Микаса рухнула на колени прямо там, где стояла. Тело больше не слушалось, превратившись в груду фарфоровых осколков. Она зашлась в беззвучном крике, который быстро перерос в судорожные, захлебывающиеся рыдания. Никогда в жизни она так не плакала. Даже когда на ее глазах убили родителей, оставив в душе зияющую дыру, она застыла в оцепенении. Даже когда Леви проходился по ней своими тяжелыми сапогами, втаптывая ее гордость в грязь, она не проронила ни слезинки, выжигая обиду изнутри праведным гневом. Но сейчас… Сейчас она плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом и хватая ртом воздух. Захлебывалась собственным горем, словно соленой водой того самого океана, который он так мечтал увидеть. С каждым всхлипом из нее выходила вера в “своего” Эрена, надежда на возвращение домой, право называться свободной. Теперь не было никакого “после”. И никогда не будет. Не разбирая дороги, Микаса поплелась обратно вглубь штаба, не замечая ни пустых коридоров, ни косых взглядов редких дежурных. Ноги сами, ведомые то ли инстинктом, то ли последним проблеском отчаяния, принесли ее к порогу кабинета, в который она еще недавно клялась себе больше никогда не входить добровольно. Шагнула внутрь, не спрашивая разрешения и не таясь, и тут же заперла за собой дверь, отсекая все, что осталось снаружи. Капитан был почти на пороге, явно собирался куда-то идти. В полумраке кабинета его забинтованная ладонь белела едким пятном. Леви нахмурился, настороженным взглядом прошелся по ее покрасневшим, опухшим от слез глазам. — Что случилось? Микаса долго молчала, глядя сквозь него. Внутри было так пусто, что даже собственное имя показалось бы ей чужим звуком. Она надеялась, что он поймет все сам. Но капитан продолжал сверлить ее взглядом, требуя ответа. — Вы ведь сами сказали… Сказали, что если в следующий раз я захочу, чтобы вы меня трахнули, мне нужно просто прийти и попросить. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и начала дрожащими пальцами расстегивать пуговицы рубашки. — Мне раздеваться? Или вы сделаете это прямо здесь? Ей не нужны были церемонии. Больше ничего не было нужно. Если она всего лишь вещь, испорченная, чужая и ненужная, то пусть ее уже растопчут до конца. Пусть этот человек, которого она так яростно ненавидела, сотрет из ее памяти последние крупицы ее прежнего “я”. Она хотела исчезнуть в этой боли, раствориться в его власти, чтобы больше никогда, ни на секунду не чувствовать себя живой. Никогда прежде капитан не мешкал в таких делах. Всегда без вопросов брал то, что считал своим. Но сейчас Леви вдруг замер, и эта его нерасторопность начинала действовать на нервы. Не дожидаясь ответа, Микаса рывком стянула с себя остатки одежды. Ткань упала к ногам бесформенной кучей, оставив ее в одном белье перед его тяжелым, нечитаемым взглядом. Она ждала, что он прижмет ее к столу, что-то рявкнет в ответ или просто сорвет остатки хлопка. Но капитан лишь махнул головой. — Сначала вымойся. Я принесу тебе полотенце. Микаса едва не разошлась истерическим смехом. Перед ним стоит почти голая женщина, готовая без единого слова расставить ноги и позволить делать с собой что угодно, а он… он беспокоится о гигиене? Какой же он все-таки невыносимый мудак. Приняв из его рук полотенце, на негнущихся ногах она направилась в ванную. Под горячими струями воды остервенело терла кожу, пытаясь соскрести с себя этот день. Когда спустя пятнадцать минут вышла обратно, пар все еще застилал глаза. Капитан стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не обернулся, лишь коротко кивнул в сторону приоткрытой двери спальни. — Ложись. Я скоро приду. Она пошла туда, куда ей указали, чувствуя себя той самой куклой, которую наконец-то убирают в коробку. Она не знала, что ее ждет в этой темноте, но впервые за долгое время ей было абсолютно плевать. Белоснежная, идеально заправленная постель больше не вселяла в нее прежнего ужаса. Микаса с головой нырнула под одеяло, застыв в безмолвном ожидании. Но время шло, а капитан так и не появился. Ни спустя тридцать минут, ни через час. И в этой стерильной пустоте она всерьез начала задумываться, не совершает ли она сейчас свою самую страшную, непоправимую ошибку? В голову, как назло, лезли ядовитые мысли. Может, это новая форма наказания? Изощренная месть за ту каморку, за его попранное достоинство? Ведь капитан как никто умел причинять боль, не касаясь ее тела. Может, хочет, чтобы она умоляла? В ногах ползала, выпрашивая о близости? Какая же она идиотка… Жалкая, никчемная дура! И чего она ждала? На что надеялась? Никому она не нужна. Даже в качестве вещи. Капитан с любой другой податливой омегой мог снять свое напряжение, не выслушивая ее истерик. Дверь вдруг отворилась с едва слышным скрипом. Микаса вздрогнула, спряталась под одеяло с головой, пытаясь раствориться в складках простыней. Стыд и осознание собственного ничтожества парализовали так сильно, что она не могла заставить себя даже поднять на него глаза. Дыхание перехватило, когда матрас рядом с ней ощутимо прогнулся под чужим весом. Леви сел на самый край кровати. Вот, сейчас он точно сорвет с нее одеяло и грубо поставит на колени! Но вместо этого она почувствовала, как его ладонь осторожно легла сверху, разглаживая тяжелую ткань. Этот жест был почти… отеческим. Уж точно слишком человечным для того, кто сжимал ее горло в кладовке. — Я думал, ты уже спишь. — вдруг спокойно начал он. Микаса замерла, боясь даже пошевелиться. Почему? Почему в его голосе нет той торжествующей жестокости, которую она себе навоображала? — Не хочешь все-таки рассказать, что произошло? — продолжил Леви, и рука его остановилась на уровне ее плеча. — Что он сказал? Конечно, капитан догадался сразу. Не нужно быть гением стратегии, чтобы учуять запах чужого присутствия, что все еще незримо цеплялся за ее кожу. Но не для этого она сюда пришла… О боги, совсем не для этого! Зачем он лезет ей в самую душу, когда ей просто нужно, чтобы он взял ее тело? — Какая разница. — прохрипела Микаса из-под одеяла. — Его слова все равно больше не имеют значения. Она надеялась, что этот ответ закроет тему, и Леви наконец просто сорвет с нее это укрытие и сделает то, ради чего она здесь. Но капитан вдруг решил посыпать солью новые раны. — Именно поэтому ты пришла ко мне? Чтобы доказать себе, что он был прав? Да откуда он все знает?! Почему он всегда четко бьет именно туда, куда нужно, чтобы вскрыть нарыв?! Волна знакомого гнева поднялась внутри, выталкивая Микасу из-под спасительного одеяла. Она наконец взглянула на него прямо, прожигая насквозь. Хватит! Хватит уже играть с ней и копаться в ее обломках! — Если вы передумали или просто не хотите со мной спать — так и скажите. — выплюнула она, садясь на кровати и даже не заботясь о том, что одеяло соскальзывает с плеч, обнажая тяжело вздымающуюся грудь. — Но не нужно делать вид, будто вам не насрать, почему я сюда пришла и что у меня в голове. Не стройте из себя святого, капитан. Вам ведь просто было нужно, чтобы я приползла сама. Ну так вот она я. Чего вы еще ждете? Она рвано дышала, глядя на него снизу вверх, едва не моля о том, чтобы он прервал этот невыносимый разговор самым простым и грубым способом. Сражаться с ним всегда было легче, чем чувствовать его странное, неуместное сочувствие. — Дура. Леви поднялся с кровати и, не глядя на ее оголенную грудь, направился к шкафу. У нее даже дар речи отняло на мгновение, когда он расстегнул пуговицы и его рубашка медленно соскользнула вниз, обнажая крепкие плечи и иссеченную шрамами, не менее крепкую спину. Взяв чистое полотенце, он остановился напоследок в дверном проеме и, слегка повернув голову, чеканно произнес: — Я пошел в душ. У тебя есть десять минут, Аккерман. Если, когда я вернусь, ты все еще будешь здесь… я расценю это как твое согласие. И тогда не жди, что я буду тебя жалеть. Дверь за ним беззвучно закрылась, оставив ее вариться в собственном дерьме. Микаса судорожно закусила губу, натягивая одеяло до самого носа. И что ей теперь делать? Уйти сейчас — значит признать полное поражение. А остаться… остаться было страшно. Но что ждало ее там, за этими тяжелыми дубовыми дверями? Только одиночество и пустая постель в казарме, застеленная простынями ее собственной никчемности. Микаса откинулась на подушку, по привычке закрыв лицо руками. Леви прав: дура она, безнадежная дура. И все же какая-то неведомая сила не давала ей сдвинуться с места. До отчаяния хотелось вскрыть собственную грудь, отогнуть эти мешающие ребра и вычистить себя изнутри. Выскоблить до самого дна, чтобы там стало так же стерильно и тихо, как в груди капитана. Если бы только можно было вырвать с корнем эту любовь, которая все еще гнездилась в ней ядовитым сорняком! Если бы можно было выжечь из памяти образ Эрена и его слова… Микаса прислушалась к шуму воды, доносившемуся из ванной. Десять минут. Песчинки ее прошлой жизни стремительно осыпались вниз, и с каждой секундой она все яснее понимала, что никуда она не уйдет… Некуда больше идти. Не ждет никто. До ужаса нерасторопный сегодня капитан наконец вернулся. Вошел в комнату, небрежно вытирая все еще влажные волосы полотенцем. Если бы Микаса не знала его так долго, она бы поклялась, что за его каменным выражением лица скрывается искреннее удивление тому, что она все еще здесь. Леви на мгновение замер, зафиксировав взглядом ее силуэт под одеялом, но тут же взял себя в руки. Без лишних слов он аккуратно отправил полотенце в корзину и, в своей привычной манере, сложил ее разбросанную в кабинете одежду идеальной стопкой на стуле рядом. И только после этого ритуала потянул вверх футболку и скинул пижамные штаны. Щеки вспыхнули ярче солнца. Что она там говорила про те три дня? Ничего не запомнила, кажется? Память услужливо подсовывала лишь вспышки боли и дурманящее удовольствие, но сейчас, в трезвом уме, реальность обрушилась на нее с новой силой. Вместо сурового и холодного палача на нее смотрел... мужчина. В отличие от Эрена, который казался застывшей статуей, Леви был пугающе живым. Ей бы сейчас стоило отвернуться, стыдясь своего жадного интереса, но взгляд словно приклеился к его обнаженному телу. Гроза миновала, и бледный свет луны, пробравшийся сквозь облака, теперь как назло очерчивал каждый изгиб, каждую выступающую мышцу на его теле. Леви не торопился, словно нарочно давая ей возможность рассмотреть себя во всех подробностях. И, что уж греха таить, Микаса этой возможностью воспользовалась сполна. Зад капитанский, вопреки ее глупым догадкам, оказался совсем не плоским. Упругие ягодицы выступали четко очерченными полукругами, а на торсе, украшенном рельефными косыми мышцами, проглядывала тонкая дорожка темных волос, ведущая к самому… Богини! Теперь-то стало ясно, в каком именно месте природа решила компенсировать недостаток его роста. Микаса сглотнула, чувствуя, как во рту внезапно пересохло. Стыдно! Стыдно! Стыдно! Как можно так откровенно пялиться на чужое тело? В отчаянной попытке взять себя в руки и спасти остатки лица, она снова нырнула под одеяло, едва не прожигая подушку пылающими щеками. — Тц… — Леви недовольно цыкнул, опускаясь на матрас. — Мне что, тебя теперь из этого кокона силой выковыривать, Аккерман? Она медленно опустила край одеяла, подняв на него судорожно бегающие глаза. Как бы она ни старалась держать лицо, взгляд все равно предательски соскальзывал ниже, туда, где уже кровью все налилось и камнем стояло в ожидании. До этого момента все казалось каким-то сюрреалистичным сном или попыткой забыться, но теперь осознание ударило под дых… Они ведь сейчас действительно по-настоящему переспят! Капитан потянулся к ней, намереваясь запечатать ее метания глубоким поцелуем, но Микасу словно раскаленным утюгом приложили. Она рвано вздохнула и попятилась назад, вжимаясь затылком в подушку. — Что на этот раз не так? — уже откровенно раздраженно поинтересовался Леви, застыв в паре сантиметров от ее губ. — Вы же… — она запнулась, чувствуя себя полной дурой, — вы же совсем голый. — Правда? — переспросил он. — А я-то, наивный, надеялся, что ты не заметишь. В следующий раз обязательно натяну парадный мундир, раз мой голый член тебя так оскорбляет. Леви навис над ней, лишая последнего пространства для маневра, и вдруг щелкнул ее по носу. — Мы сколько раз с тобой уже спали? Могла бы и привыкнуть. Отчасти, конечно, он был прав. Да только в первый раз он сперва отходил ее ремнем, а после все потонуло в лихорадочном дурмане течки. А во второй раз она со страху чуть не умерла, цепляясь за эту близость, как за последнюю соломинку посреди шторма. А сейчас все вдруг стало слишком… настоящим. — Вы правы. — выдохнула Микаса, прикрывая глаза. — Но тогда все было на эмоциях, в каком-то бреду. А сейчас… впервые… — Осознанно? — закончил он за нее мысль. — Угу. Тяжелых вздохов в комнате стало в два раза больше. К удивлению Микасы, Леви не стал настаивать. Он рывком откинулся на подушки рядом с ней и потянул край одеяла на себя, скрывая налитую плоть. По его лицу сложно было понять, раздражен ли он или просто о чем-то напряженно думает. С минуту он молча сверлил глазами потолок, будто искал там ответы на вопросы, которые никогда не задавал вслух. И наконец заговорил: — Я понятия не имею, что тебе нравится, Аккерман, когда ты в своем уме. — он повернул голову к ней, и их взгляды встретились в полумраке. — Подскажешь? Микаса уставилась на него во все глаза, так сложно было поверить в услышанное. Неужто капитан, который всегда брал то, что хотел, сейчас давал ей право голоса? И, ну надо же, предлагал ей не просто секс, а партнерство, к которому она, к слову, была совершенно не готова. И что ей нравится, она тоже пока понять не успела. Уж точно не порка. Воспоминание о свисте ремня до сих пор заставляло кожу на бедрах непроизвольно сжиматься. Но за этим страхом не было ничего, кроме пустоты. Сложно думать о своих желаниях, когда ты всю жизнь была лишь отражением чьих-то нужд. — Можно… не переть напролом. — наконец выдавила она, краснея до самых кончиков ушей. — Можно для начала просто меня… обнять. — Обнять? — переспросил Леви с почти детским недоумением. — Да. — Микаса набралась смелости и посмотрела ему прямо в глаза. — Представьте себе, люди так иногда делают. Леви долго молчал, изучая ее лицо с таким видом, будто она не простое житейское предложила, а заставила его как минимум верхом на свинье по штабу прокатиться. Интересно было наблюдать за этой комичной борьбой между привычным “что за бред?” и искренним желанием не испортить момент окончательно. В конце концов он обреченно закатил глаза и грузно возложил на нее руку, неуклюже прижимая к себе. Микаса едва не хихикнула, когда его мозолистая ладонь собственнически вцепилась в ее плечо. И до чего же нелепо был устроен этот человек! Сейчас, когда он пытался имитировать нежность, его скованность выдавала его с головой, а вся эта хваленая сдержанность происходила то ли от врожденной робости, то ли от многолетнего самообуздания. И кто бы поверил, что это каменное лицо так преображается в минуты страсти? Она-то точно знала, каким отчаянным и даже уязвимым оно может быть, когда он теряет контроль. Микаса сама придвинулась ближе, утыкаясь носом в его плечо. Напряжение в теле капитана начало медленно таять, уступая место обволакивающему теплу. Это было так непривычно и так… правильно. Его запах больше не бил в нос резким привкусом гнева; сейчас он успокаивал, почти убаюкивал. Он стал каким-то… домашним. Микасе казалось, будто она гуляет по высокогорному лесу, где воздух настолько разреженный, чистый и холодный, что в ушах начинает звенеть от тишины. А вокруг замерли исполинские вековые деревья, чьи верхушки уходят в самое небо. И в этом лесу не нужно было притворяться. И спасать никого тоже не нужно. — Вы вкусно пахнете. — вдруг прошептала она, щекоча дыханием его шею. — И чем же? — Кедром. И мускусом. Словно высокогорный лес в преддверии зимы. — Надо же, какая поэтичность. — в его тоне промелькнула тень привычной усмешки, но он не отстранился, чуть крепче прижимая ее к себе. — А чем я… для вас пахну? Микаса затаила дыхание, ожидая очередного колкого замечания. — Проблемами. Огромным, неразрешимым ворохом проблем, Аккерман. — А если серьезно? — она подняла голову, заставляя его встретиться с ней взглядом. Леви долго не отвечал. Все смотрел на нее, и в этот момент Микасе показалось, будто он вскрывает заржавевшие замки в глубинах своего прошлого. Где-то там далеко-далеко, куда никто и никогда не заглядывал. Глаза его светились не то тоской по потерянному детству, не то памятью о чем-то более ужасном. — Ландышами. — наконец выдохнул он. Слово прозвучало так тихо, что она едва его расслышала. Ландыши… Кто бы мог подумать? Сама она всегда считала, что от нее разит чем-то тяжелым вроде густой сирени или ядовитой белладонны. А он нашел в ней цветы, что пробиваются сквозь промерзшую землю в самую рань весны. Хрупкие, но обладающие удивительно стойким, дурманящим ароматом, который невозможно забыть. — Вам нравится? — Иногда тошнит, но в целом сносно. Он осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядь, и это мимолетное касание отозвалось в теле слабой дрожью. В нем была настоящая ласка, а не жестокость Эрена. Микаса перехватила его ладонь, останавливая ее у своего лица, и медленно притянула к себе. В бледном лунном свете неровный след ее собственных зубов на его коже выглядел как клеймо. А затем вдруг… она потянулась к нему губами. Нет, она совсем не чувствовала вины за содеянное. С чего бы это? После всего капитан еще малой кровью отделался. Но сейчас омежье нутро наконец взяло верх, требуя зализать раны своего альфы, склонив голову в знак смирения. По крайней мере, именно так она попыталась объяснить себе этот внезапный наплыв неконтролируемой нежности, от которой в груди становилось тесно, а внизу живота — тягуче и горячо. Капитан же, в отличии от нее, контролировать ничего больше не собирался. Так вдруг прижал к матрасу, что она непроизвольно ахнула, не в силах пошевелиться, ощутив всю тяжесть его тренированного годами тела. А затем только лишь и могла, что отвечать на его требовательные поцелуи. Его было слишком много… и одновременно катастрофически мало. Леви словно нарочно медлил, изводя ее своей неторопливостью. Чертил влажные дорожки языком от шеи до самой ложбинки между грудей. Прихватывал зубами затвердевшие соски и тут же зализывал их. Его пальцы нетерпеливо сминали бедра, оставляя алеющие отпечатки, но входить он отчего-то не спешил. Все было точь-в-точь как в ее недавнем сне, но сейчас Микаса была готова молить, чтобы он вернул былую грубость. Ласка эта была невыносимой пыткой. Кричать хотелось, чтобы он прекратил. От этой нежности она начинала снова чувствовать себя человеком, а не забытой в углу сломанной куклой. Леви же спускался все ниже: от груди к животу, от живота — к тем самым наливающимся синевой пятнам на бедрах, оставленным его же пальцами в подсобке. Медленно целовал каждый синяк, словно заглаживая вину за свою ярость, пока вдруг не прильнул губами к ее лону. Микаса едва не вскрикнула, выгибаясь дугой, стоило его влажному языку коснуться самой чувствительной точки. Она судорожно закрыла лицо руками, прячась от реальности, не в силах осознать происходящее. Боги, да что он с ней делает? В голове никак не укладывалось, как такой альфа, человек, перед которым трепетали даже вышестоящие, может так добровольно опуститься перед ней. Он был там, между ее ног… на коленях. Так ведь вещь не берут… Не занимаются любовью с измазанным грязью телом. И назвать это просто сексом теперь язык не поворачивался. Звонкий шлепок по ягодице заставил вздрогнуть, возвращая ее в реальность из нахлынувших мыслей. — Аккерман, руки убери. Как я пойму, нравится тебе или нет, если ты лицо закрыла? — А по мне разве не видно?! — возмущенно прошептала Микаса, пытаясь обрести хоть какое-то подобие самообладания. — Можно подумать, вы это... впервые делаете. Леви медленно поднялся, нависая над ней, и его лицо на секунду утратило свою непроницаемую маску. — Представь себе, впервые. — вдруг бросил он. — Так что, хочешь, чтобы я продолжил? В смысле… впервые? Пребывая в полнейшем ступоре от услышанного, Микаса смогла лишь коротко кивнуть, наблюдая, как он возвращается на место. Приподнявшись на локтях она, с каким-то почти извращенным удовольствием, теперь следила за каждым его движением. Когда его горячий язык снова коснулся ее, не удержавшись, с силой запустила пальцы в его коротко остриженные волосы, притягивая ближе, плотнее. Подалась бедрами навстречу, нетерпеливо ерзая, выпрашивая больше. И громко застонала, когда его язык проник глубоко внутрь, старательно и жадно вылизывая ее. Леви то и дело наблюдал за ее реакцией, подстраивался под ее ритм, дразнил, целовал, покусывал. И абсолютно бессовестным образом трахал ее своим языком. Прямо здесь и сейчас, захлебываясь собственным удовольствием, ей было так хорошо, что в глазах темнело. С каждой новой волной наслаждения исчезало все то, что когда-то причиняло ей боль. И если это был его способ просить прощения, то, видят Стены, она готова была отпустить ему все грехи. Еще пара мгновений, и она зашлась бы в оглушительном экстазе, не отвесь капитан новый шлепок по ее ягодице. — Не спеши, девочка. — выдохнул он, вдруг отстраняясь. Голос был опасно низким, а взгляд — совершенно трезвым и внимательным. Леви вытер влажные губы краем одеяла, не сводя с нее глаз. Потянулся к ее руке, перехватил пальцы и накрыл ими свою пульсирующую и блестящую от проступающей на головке смазки плоть. Провел ее ладонью несколько раз вверх-вниз, заставляя почувствовать каждую вздувшуюся венку. А затем отпустил ее руку и, вглядываясь в ее расширенные зрачки, прошептал: — Я хочу, чтобы ты сделала это сама, Микаса. Конечно, это был приказ, но… иного рода. Раз она сама пришла к нему, то теперь должна окончательно взять ответственность за эту ночь на себя. Что-то внутри подсказывало, что Леви хотел удостовериться, что она не просто подчиняется обстоятельствам, а выбирает его здесь и сейчас. И, что самое главное, — сама. Впервые за это время ей захотелось не ослушаться и не огрызнуться в ответ на его властный тон, а четко следовать каждому слову. Микаса приподнялась, сбивчиво задышав, когда коснулась его головкой своего лона. Не сводя взгляда, медленно, сантиметр за сантиметром, направила его член в себя, выгибаясь навстречу этому головокружительному ощущению наполненности. И сладко застонала, когда он вошел в нее до самого основания, заполняя собой ту пустоту, что часом ранее казалась бесконечной. Жадно, абсолютно позабыв о приличиях и остатках былой гордости, она наблюдала за тем, как он плавно двигается в ней, то почти полностью выходя, то вновь до предела заполняя ее собой. Каждое его движение отзывалось в ней толчком одуряющего удовольствия, от которого она больше не пыталась бежать. И все же какой распущенной она стала… Еще вчера сочла бы такое бесстыдство немыслимым, но сейчас эта жажда видеть, как он берет ее, была невыносимой. Микаса бросила взгляд на капитана, ожидая увидеть там привычное осуждение или укор за ее несдержанность. Но Леви ее отнюдь не осуждал. Заметив ее неотрывный взгляд, направленный на место их слияния, он лишь свирепо впился в ее губы, ускоряя темп. Зрачки расширились так, что радужка теперь больше напоминала тонкую стальную нить. И правда, что в этом мире сейчас могло быть слаще Микасы Аккерман, которая, отбросив все предрассудки, с упоением наблюдала за тем, как усердно ее трахает ее собственный капитан? После такого смысла сдерживать себя больше не было. Микаса подалась вперед, опьяненная его запахом, всем телом вжимаясь в его крепкую грудь, и принялась покрывать поцелуями влажную шею. Прикусила его подрагивающий кадык, прошлась по нему языком и оставила багровый засос на ключицах. А затем вплела пальцы в его растрепавшиеся волосы, притягивая к себе, и хрипло-сладко заскулила прямо на ушко: — Я не могу больше… Пожалуйста, Леви… Пожалуйста… Ее просьба была услышана. Капитан утратил былую размеренность, становясь рваным и жадным. Но шок пришел секундой позже, когда она ощутила знакомое, распирающее давление. Его плоть начала стремительно увеличиваться, становясь тверже камня. Основание члена налилось кровью, формируя тот самый узел, который обычно венчает лишь пик гона, и ее мышцы намертво сомкнулись вокруг, запечатывая его внутри. Но это же… это же было невозможно. У нее не было течки, тело не должно было так реагировать на простую близость! — Дьявол, Микаса… — Леви замер, издав глухой рык. Его руки так сильно впились в бедра, что на коже наверняка останутся черные пятна, но сейчас ей было абсолютно плевать. Рассудок на мгновение помутился от ужаса и восторга. Не помня себя, рвано дыша от нахлынувших волн оргазма, Микаса резко откинула голову назад. Выгнулась дугой, поддавшись первобытному инстинкту, и подставила ему свою беззащитную, бьющуюся в лихорадке шею. Тело, раскрыв двери настежь, умоляло его об этой метке. Горячее дыхание обожгло ее кожу прямо над артерией. Она уже ждала этой спасительной боли, ждала, что он заберет ее волю и душу себе… Но Леви вдруг впился в ее плечи, удерживая на месте, не давая шее коснуться его лица. И с силой вцепился зубами в подушку рядом с ее головой. Микаса замерла, глядя на его искаженное от нечеловеческого напряжения лицо. Вены на его висках вздулись, а в глазах застыла такая мука, будто он в одиночку удерживал падающее небо. Ему хватило сил. Ему, в отличие от нее, хватило мудрости не поддаться соблазну и не забирать ее свободу тогда, когда она сама, обезумев от боли, швыряла ее ему под ноги. Хотя, скорее всего, такая омега ему просто была не нужна. Кто станет добровольно терпеть рядом с собой бешеного пса, готового при любой возможности вцепиться в глотку? Но, как бы там ни было, он смог обуздать себя, и за это Микаса была ему искренне благодарна. Они еще долго лежали в тишине, слушая тяжелое дыхание друг друга. Их тела давно расцепились, но Леви не спешил отстраняться. Все так же лежал на ней, навалившись всем своим весом, и в этот момент ей казалось, что она наконец на своем месте. Под ним. И с ним. Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, он замер, и Микаса, воспользовавшись моментом этой хрупкой близости, медленно вырисовывала пальцами круги на его широкой спине. Осторожно гладила напряженные мышцы, легонько проходилась ногтями по выбритому затылку и время от времени прижималась губами к его виску. Так это было непривычно видеть этого хищного зверя таким беззащитным. И по-своему ласковым. — Не тяжело? — поинтересовался Леви, проведя носом по ее шее. — Нет. — ответила она, набросив на них одеяло. Эмоции постепенно утихали, оставляя после себя пустоту, в которую тут же хлынули сомнения. Насколько же близко она подошла к черте… Едва не потеряла себя, настолько поддалась инстинктам, что добровольно молила его о клейме. Свобода, которую она так яростно защищала, в руках Леви внезапно показалась ей ненужным бременем. И эта сцепка… Мысль о ней все не давала покоя, пульсируя в висках. — Почему это произошло? — Что именно? — Леви нехотя поднял голову, глядя на нее сонными глазами. — Сцепка. У меня ведь сейчас нет течки. — Микаса сглотнула, чувствуя, как горло сжимает спазм. — Это биологически невозможно. Так не бывает у обычных пар. Только если они… не истинные. Произнесла это вслух и сама не поверила своим словам. Истинные… Это ведь все сказки для наивных омег, дешевые книжонки и выдумки, чтобы оправдать животную тягу, верно? Не могла же судьба вновь поступить с ней так жестоко? Микаса вдруг взглянула на него, отчаянно надеясь найти в его лице хоть на намек на насмешку, хоть какое-то опровержение этой безумной теории. Но Леви молчал… Молчал, мать его! — Капитан? — сорвавшимся голосом позвала она, не выдержав этого давления. — Скажите хоть что-нибудь… Скажите, что я несу бред. Он вдруг резко отстранился, лишая ее своего тепла. Сел на край кровати, развернувшись к ней спиной, и сгорбился, упираясь локтями в колени. — Угомонись, Аккерман. Перевозбудилась просто, вот и все. — А с вами… такое часто бывало? Микаса приподнялась на локтях, не сводя взгляда с его застывшей спины. — Однажды. И в этом “однажды” было что-то такое… Какая-то едва уловимая фальшь, что кровь ее тут же отхлынула от лица. Неужели он… лжет? Не это ли “однажды” только что произошло у нее на глазах? Не потому ли он отвернулся сейчас, пряча лицо, чтобы она не увидела в его глазах то же самое потрясение, которое испытывала сама? — Тогда почему меня к вам так тянет? Почему я не реагирую на других альф?! — Аккерман, сбавь интонацию. — вдруг отрезал Леви, хлопнув рукой по постели. — Если, конечно, не хочешь, чтобы на твои вопли сбежался весь штаб и мы до утра объясняли Ханджи, какого черта здесь происходит. Лицо, еще минуту назад хранившее зачатки нежности, мгновенно исказилось привычной гримасой гнева. Он резко развернулся к ней, прошибая тяжелым взглядом насквозь, ясно давая понять, что лимит откровенности исчерпан, а время для истерик закончилось. — Не ищи мистики там, где ее нет. — Леви навис над ней, и его аура снова стала давить, заставляя вжать голову в плечи. — Ты — омега. А я — твой первый альфа. Твое тело выбрало меня просто потому, что никого сильнее поблизости нет и быть не может. Вот и вся причина. Он чеканил каждое слово, вбивая последние гвозди в крышку гроба их короткой близости. Микаса смотрела на него, и внутри все леденело. Он говорил так убедительно, так правильно, что ей на мгновение самой захотелось в это поверить. — Значит… Если когда-нибудь на твоем месте появится кто-то сильнее тебя, Леви… я смогу просто переключиться на него? Она намеренно опустила звание, отпуская хлесткую пощечину в виде его же имени. Капитан долго сверлил взглядом ее лицо, оценивая вновь появившийся оскал. А затем вдруг прижался губами к ее виску, проводя носом. Этот жест легко мог бы сойти за интимное откровение между любовниками, если бы не та собственническая аура, что все еще исходила от его тела. — Ключевое слово здесь “если”, Микаса. Ответить ему сил не нашлось. Она нырнула под одеяло, стараясь скрыться от его давления. Смысл припираться, если сейчас он дал ясно понять, что она сколько угодно может надеяться на случай, но он — тупик ее поисков. Леви тяжело вздохнул, глядя на вновь свернувшийся рядом кокон. Сложно было сказать, что он чувствует на самом деле за этой стеной отчуждения. Да и она сама не знала, что чувствует теперь. Безысходность, наверное. Это было единственное верное слово. Глупо было обижаться на его холодный тон, если его слова — чистая правда. Капитан никогда не лжет, и в этом была его главная ценность. Только ему она и могла верить. Все, что было между ними, действительно могло оказаться просто инстинктом. Не больше. Но что, черт возьми, ей теперь с этим делать? Как жить дальше, зная, что твое тело больше тебе не принадлежит? Словно прочитав ее мысли, Леви вдруг потянул край одеяла. Властно развернул ее лицо к себе за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Я хочу, чтобы мы с тобой кое-что обсудили. — И что же? — еле слышно спросила Микаса. — Ты ведь прекрасно знаешь, как действуешь на меня, Аккерман. Не знаю, сама ли догадалась, или Ханджи успела нашептать тебе лишнего, но факт остается фактом. То, что произошло между нами сейчас… повторится снова. И не один раз. Ах, значит вот оно как? Не один раз? Внутри что-то с треском лопнуло. Кажется, это была ее глупая надежда на то, что в этом мужчине человеческого осталось больше, чем животного. Стоило ей показать минутную слабость, и он вдруг решил, что она теперь по каждому первому зову перед ним будет ноги раздвигать? Микаса резко дернула головой, высвобождая подбородок из его хватки, и поднялась на локтях, сверля его яростным взглядом. — И что теперь? Вы предлагаете мне добровольно стать вашей подстилкой? — Подстилкой ты можешь быть у ног своего Эрена. Леви рывком подался к ней, сокращая расстояние до минимума. Так глаза полыхнули, что она тут же пожалела о своих словах. Навис над ней грозовым облаком, осталось только молнию пустить, чтобы от нее один пепел остался. — Я не хочу, чтобы ты была грелкой, дура. — прошептал он в самые губы. — Я хочу, чтобы ты была единственной женщиной, с которой я делю постель. Ты понимаешь эту разницу своим скудным умом, или мне повторить на другом языке? Микаса вдруг застыла, глотая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Что-то внутри подсказывало, что грубость эта была напускная. Нет, капитан точно не придушить ее хотел. Скорее… Да нет, быть не может. Но неужели он был оскорблен тем, что она сочла его предложение чем-то дешевым и грязным? Какой же он все-таки тяжелый человек. Душа у него свинцовая, но и в этих темных закромах для нее вдруг нашлось место. Единственная… Слово какое приятное, щемит внутри непривычным теплом. Она всю жизнь отчаянно хотела быть такой для Эрена, а в итоге стала ею для человека, которого искренне ненавидела и боялась. Ирония судьбы, не иначе. Да, такого диковинного предложения ей еще никто не делал. Она ведь нисколько в него не влюблена — в этом Микаса была готова поклясться на собственной крови. И все же что-то мешает ей сразу ему отказать. Леви сидел на краю кровати, окутанный слабым светом луны. Микаса не спешила с ответом, изучая его профиль. У него были удивительно правильные, даже красивые черты. Но все лицо — мало что строгое, почти злое. Наверное, так ему легче было спрятать свои истинные эмоции, за что упрекать его было глупо. Она и сама точно также пряталась от него за стеной равнодушия. Хоть в этом они были похожи. И раз этот человек смог принять неизбежность их связи как данность, то что теперь, после всей той боли, что ей причинил Эрен, мешало это сделать ей? Казалось бы, видимых причин больше не было. Если бы не одно “но”, случившееся полчаса назад. Ее тело больше ей не подчинялось, а значит, ей нужна была гарантия от него. — Хорошо. — нарушила она тишину на удивление твердым голосом. — Но у меня будет одно условие. — Какое же? — Леви слегка повернул голову, ожидая продолжения. — Вы никогда не поставите мне метку. Ни при каких обстоятельствах. Он медленно развернулся к ней всем телом. Брови едва заметно поползли вверх, а в глазах промелькнуло нечто, похожее на искру мрачного любопытства. — А разве не этого хотят все омеги? — Я — не все. — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. — Моя свобода мне дорога. И, не примите на свой счет, капитан, но если бы мне пришлось выбирать, с кем провести остаток своей жизни, то вы бы в этом списке значились на последнем месте. Губы его медленно растянулись в какой-то странной улыбке. Не сказать, что ее слова задели его гордость, но в его взгляде появилось нечто… хищное. Словно он видел шахматную доску на десять ходов вперед, пока Микаса только-только сделала свой первый. Будто он уже знал что-то такое, о чем вдруг решил умолчать. — Последнее место… — хрипло отозвался Леви. — Что ж, я принимаю твой вызов, Аккерман. Но тогда у меня будет встречное условие. Микаса кивнула, ожидая продолжения. — Я не поставлю тебе метку. Но взамен ты будешь мне верна. Абсолютно. Он подался чуть ближе, и его аура накрыла ее, заставляя взбунтовавшиеся инстинкты внутри испуганно притихнуть. — Никто. Слышишь меня? Никто больше не имеет права прикасаться к твоему телу, кроме меня. Условие было не просто справедливым, но еще и вполне выполнимым. Ей-то уж точно не составит труда его соблюдать. К другим альфам ее действительно никогда не тянуло. Даже тогда, на крыше, когда она отчаянно прижималась к Эрену, пытаясь найти в нем прежнюю опору, внутри ничего не дрогнуло. Его запах остался для нее просто запахом близкого человека, не вызывая той сладкой дрожи, от которой темнело в глазах. Она хотела его любви, признания, защиты. Но его тело... Мысль о физической близости с ним всегда казалась ей чем-то низменным и недостойным тех чистых чувств, что она лелеяла годами. Как ни странно, но в их отношениях сексу никогда не было места. Чего нельзя было сказать о Леви. В отличие от Эрена, как раз в их отношениях с капитаном о любви речи и не шло. И в этом было ее главное спасение. Раз нет этих чувств, значит, нет и зависимости. Нет сердца, которое можно разбить, и нет души, которую можно выжечь. А значит, и больно ей больше не будет. Сейчас она делала этот выбор сама, и это не капитуляция перед альфой, а осознанный обмен. У Леви будет доступ к ее телу, а у нее — право на свои мысли и свою свободу. Без метки она останется целой. А без любви — будет в безопасности. — Я согласна. — уверенно отчеканила она. — Вот и договорились. — коротко отозвался Леви. Не успела Микаса осознать, что все закончилось, как он принялся стягивать одеяло и скомканные простыни. Заметив ее озадаченный взгляд, капитан выразительно дернул за край ткани, недвусмысленно давая понять, что ей пора бы поднять свою задницу с матраса. — Разлеглась. — проворчал он, уже сворачивая пропитанное их общими выделениями белье в тугой узел. — Если хочешь остаться здесь до утра, а не позорно сбегать по коридорам, сходи в душ и приведи себя в порядок. Он кивнул в сторону двери в ванную, а затем взглянул на нее. — Я пока поменяю белье. Оставаться на ночь она как бы и не планировала, но и позорно бегать по коридорам, как точно заметил капитан, тоже не хотелось. Поэтому Микаса послушно поплелась в ванную, удивляясь тому, как она все-таки могла только что согласиться делить эту самую постель с этим невыносимым человеком. Эту ночь она провела в его спальне, но, вопреки всем ожиданиям, в полном одиночестве. Леви не лег рядом. Как только она вышла из душа, кутаясь в полотенце, он молча закрыл за ней дверь, оставив одну. Сам же вернулся в кабинет. Сквозь тонкую перегородку Микаса слышала, как он распахнул окна настежь, впуская внутрь прохладный ночной воздух. И какой же он все-таки странный… Вроде бы и запах ее ему нравился, она ведь видела его расширенные зрачки. Но почему тогда он так спешил от него избавиться? Вопросов было слишком много, но усталость и пережитое потрясение наконец взяли свое. Микаса провалилась в тяжелый сон, впервые не мучаясь от кошмаров. Приведя себя утром в порядок, она уже спешила выскользнуть из кабинета и вернуться в казармы, пока штаб окончательно не проснулся. Но у самой двери Леви вдруг перехватил ее, притянув к себе в глубоком поцелуе. Так властно, что внутри все задрожало от предвкушения. Он немного отстранился, ласково поглаживая ее по щеке большим пальцем, и бережно заправил за ухо выбившуюся прядь. К резким переменам в его настроении она уже начала привыкать, но такие жесты сбивали с толку. Микаса сама не заметила, как потянулась навстречу его руке, доверчиво прижимаясь щекой к его ладони. В груди все трепетало. Ей вдруг отчаянно захотелось задержаться в этом моменте подольше. Насладиться его близостью, пока он снова не превратился в сурового, лишенного эмоций капитана. — Микаса. — негромко прошептал он. Она взглянула на него, расплывшись в дурацкой улыбке. Так трепетно с его уст слетело ее имя. Но в следующую секунду Леви рывком притянул ее к себе за затылок, и ни в его голосе, ни в его глазах больше не было ни капли той нежности, что она только что успела себе нарисовать, когда он сказал: — Лучше тебе не нарушать данное слово. Улыбка на ее лице медленно угасла, превращаясь в маску ужаса. — Да, капитан. — только и смогла выдавить. Едва дыша, она заковыляла к выходу, боясь, что от страха потеряет сознание прямо у его порога. Сердце в груди билось быстро-быстро, и в этот момент она осознала, какую непоправимую ошибку совершила этой ночью. Глупая… Что же она натворила…