Монтанари

Лето 1798 года. (Девятнадцать лет назад) Лукка       Семья Монтанари жила в построенном несколько поколений назад доме одного из старейших кварталов Лукки. Главой ее был почтенный дон Альфредо Монтанари — ныне начальник конюшен Сант-Анна, среди предков которого можно было отыскать несколько испанских грандов, от кого он унаследовал благородную осанку и жгучие черные глаза. Довершала вид уже пожилого дона особая форма бороды, поддерживаемую в неукоснительном порядке.       Чуть менее трех десятков лет назад он, будучи одним из помощников управляющего конюшен, принадлежащего юному князю Уголино Сант-Анна, женился на юной Габриэлле Каттанео, русоволосой тосканке, чей род брал начало от местных латинян.       За последующие двадцать восемь лет он постепенно достиг должности управляющего конным заводом, у них с супругой родилось семеро детей, двоих из которых в младенчестве унесла болезнь. Остальные: два сына и три дочери благополучно выросли, достигнув совершеннолетия.       Сын Стефано, двадцати четырех лет, взял от Каттанео светлую кожу и серо-голубые глаза и пользовался особой любовью матери. Три года назад он женился. Невестку звали Марией, она была единственной дочерью местного стряпчего, помимо солидного приданного она успела подарить мужу сына и теперь ожидала второго. Стефано с умом распорядился деньгами супруги: имея деловую хватку тех же Каттанео, он уже пару лет держал продуктовую лавку.       Что касалось восемнадцатилетнего Ринальдо, во многом унаследовавшего резкие, точеные черты кастильца, нежели тосканца, в сравнении с братом он был слишком юн, чтобы считать его судьбу решенной. Хотя отец возлагал на него определенные надежды — Ринальдо с детства любил возиться с животными и, когда отец начал брать его с собой на конюшню, тот проявил себя старательным и неглупым, правда, с недавних пор, иная страсть отвлекала его работы.       Старшая дочь, Орнелла, обладала спокойным нравом, рассудительная, давно замужняя синьора более всех похожая на мать, проживала в том же квартале. Дети ее частенько гостили у них.       Девятнадцатилетняя, медноволосая Виттория, недавно вышла замуж и уехала с мужем в Ливорно. Последнее обстоятельство печалило семью, однако, строгий дон не препятствовал браку — он был не особенно привязан ко второй дочери. Хотя он бы ни за что не признался в этом, но Виттория раздражала его тем, что порой проявляла дерзость, была своевольной и самоуверенной — слишком похожей на него в его упрямстве, чтобы искренне принять и полюбить ее. Возможно, оттого он и позволил ей покинуть Лукку, когда та влюбилась в заезжего моряка.       Самая младшая дочь пятнадцатилетняя Франческа была его любимицей, за чьим взрослением дон Альфредо следил со смешанным чувством гордости и тревоги. Она была копией его матери, донны Катерины Монтанари — такая же черноглазая, с гордым кастильским профилем и пронзительным взглядом. Смекалистая Франческа, в ловких, порывистых движениях которой проглядывалась живая испанская натура, была его отрадой, о благополучной судьбе которой он просил Бога. ******************************************** — О чем размечтался? — ласковая усмешка слышалась в теплом голосе Лючии, и хотя он не видел ее лица, но ясно мог представить эту улыбку.       Лежа на расстеленной дерюге посреди пастбища на окраине Лукки, они глядели, как по небу проплывали облака. Лючия принесла ему вина и хлеба на обед и торопилась вернуться, пока дома не заметили ее отлучки. Но он не позволил ей уйти без поцелуя. — О той поре, когда ты будешь моей, — руки потянулись к юной возлюбленной… — Будто это уже не случилось, — задорно ответила порозовевшая красавица. — Ты — моя, — он навис на ней, утопая в обожании, святящемся в темных глазах.  ******************************************** 1798 год. Ринальдо и Лючия       Они были почти ровесниками и знали друг друга всю жизнь — семья Брунелески жила на соседней улице, к тому же, будучи кузиной Марии, через брак той со Стефано, Лючия, старше его на год, стала ему почти родственницей.       Но три года назад он, будучи юнцом, был далек от признания соседской девчонки прекраснейшей из живущих женщин. Перемена свершилась в прошлом году: хватило взгляда, случайно брошенного на нее в секунду, когда она была особенно хороша — Лючия была таковой всегда, когда заливалась звонким заразительным смехом, а смеялась она часто…       Озорная насмешница превратилась в глазах юноши в невероятно притягательную девушку. Густые темные волосы, белая кожа, большие карие глаза и алые губы — Ринальдо мог бы поклясться, что сама Венера не могла быть красивее; соблазнительная во всех нужных местах, она манила и будоражила воображение.       Оказалось, что ему удивительно хорошо рядом с ней, и он начал искать новых встреч, бродя вечерами под ее окнами. Позже пришло новое открытие: если долго смотреть на нее, то начинает перехватывать дыхание, мысли обрываются на полуслове, а сердце начинает биться чаще, изнутри опаляются щеки. Он испытал на себе очень странное томление: ему отчаянно хотелось обратить на себя ее взор и одновременно сбежать, чтобы не оконфузиться. В такие минуты в голове не оставалось ни одной умной вещи, о которой стоило бы сказать вслух, а постоянно молчать при ней казалось ему унижением мужской гордости. Отчего она никогда не стесняется, отчего у нее всегда находится меткое словцо? Тогда как он может лишь глупо улыбаться и вторить ее смеху. ***       Конец августа 1817 года. Вилла Сант-Анна.       Голова раскалывалась, он лежал на кровати, под которой Виттория поставила таз. Время от времени его крутило, но рвать было уже нечем. Отчего ему было так плохо?       Нет, он не забыл, что накануне выбирался в город и выпил вина с Луиджи. Он помнил и таверну, и друга, но вот совсем позабыл когда ушел и как добрался домой. Занавески были задернуты, но по пробивающимся в щели лучам, он понимал, что проспал восход солнца — время, когда уважающий себя конюх должен быть на работе, а стало быть, он, управляющий конюшнями, и подавно. Мучимый похмельем и досадой Ринальдо попытался встать и позорно повалился обратно, едва не сломав старую кровать. Виттория часто ворчала на него из-за упрямства в вопросе удобств — его спальня, в которой он не позволял ей хозяйничать, была обставлена слишком небрежно, подчеркнуто неустроенно. Так, кровать его, что минуту назад чудом избежала разгрома, была наскоро сколочена девятнадцать лет назад и с тех пор стояла в этой комнате.       Вероятно, его ворочания стали слышны домочадцам, в комнату заглянула сестра: — Как ты? — Лучше бы умер во сне. — Побойся Бога!       Она подошла к столику и налила воды в чашку. Присела у изголовья и напоила, как больного. Прохладная влага приятно освежила его, но лишь на минуту, внутренности вновь скрутило, и он с проклятием извергся в таз. Вовремя отпрянувшая назад Виттория покачала головой: — И была же нужда так напиваться? ***       Сестра и ее сын жили с ним около двенадцати лет. Виттория вернулась в Лукку на седьмой год замужества. Супруг ее, восхитивший некогда гордую и дерзкую девицу, оказался не самым лучшим семьянином, пропадая месяцами в море, он умудрялся прокутить все заработанное, оставляя ей на хозяйство ровно столько, чтобы не стоять у костела с протянутой рукой. Любовь угасла, а уважению так и не суждено было прийти. Хотя брак не был удачным, но решиться на разрыв было нелегко, этому помог весьма неприятный случай. Часто, когда Паоло долго не возвращался, они с сыном были вынуждены перебиваться самой дешевой и невкусной едой — хлебными похлебками, да кашей из бобов. Однажды она заметила, как сын подошел к соседскому ребенку и заискивающе попросил кусочек сладкой лепешки. Мальчик оттолкнул Роберто и крикнул: — Надоел, попрошайка, иди домой и там ешь свой хлеб!       Все случилось на глазах всей улицы, к чести соседки, та отругала сына и дала голодному Роберто сладкого хлеба. Виттории хотелось отобрать подачку и вернуть благодетельнице, но Роберто уже принялся жевать хлеб, и она молча опустила голову. Проплакав ночь, утром она продала обручальное кольцо, собрала вещи и, написав записку мужу, покинула дом.       Ей было лишь двадцать шесть, но некогда блестящие огненные волосы тут и там пронзали белые нити, а большие глаза, напоминавшие темные спелые черешни, больше не метали дерзких молний - они погасли. Остановившись у старшей сестры, она набиралась смелости, чтобы показаться на глаза дону Альфредо, как полагалось сделать смиреной дочери. Ринальдо узнал о бедственном положении Виттории от Орнеллы и забрал ее и шестилетнего племянника к себе. Ради нее ему пришлось впервые за долгое время вернуться в те места.       С тех пор пролетели годы, его дом в поместье villa dei cavalli стал родным для Виттории и Роберто, стараниями сестры он постепенно приобрел вполне опрятный и уютный вид за исключением хозяйской спальни, в которую никто кроме него самого не был вхож. ***       Годже        Сегодня госпожа Марианна вновь пригласила ее подышать свежим воздухом в парке. — Дорогая, вы прелестны, но сегодня очень жарко, давайте подберем вам другой наряд! Годже дотронулась до тонкой шелковистой ткани выбранного княгиней платья. Седеф под руководством госпожи Марианны помогла ей переодеться. — Милая Годже, на вас одинаково изумительно смотрятся и восточные и европейские наряды! — Вы слишком добры, госпожа Марианна. А какого оно цвета? — Цвета слоновой кости с оттенком розового жемчуга. — Наверное, оно очень красиво… — Так и есть, пойдемте же скорее, нас ждет Себастьяно. — Мы снова пойдем на конюшни? — улыбка сошла с губ, она вспомнила неловкий момент с работником конюшни. — Не переживайте, сегодня я ни на минуту не покину вас. ***       Они ступили на посыпанную песком дорожку, ведущую к конюшням. Ладонь Себастьяно выскользнула из руки Годже, послышался скрип песка под частой дробью убегающих детских ног и его радостный крик: — Дон Роберто, пожалуйста, выведите моего пони, я пришел покататься на нем! — Дорогой, прояви терпение, и не повышай голоса на дона Роберто, — мягко, но, тем не менее, достаточно твердо пожурила сына молодая княгиня Сант-Анна, когда они достигли ограды.       По шороху песка под достаточно тяжелыми шагами, донесшегося до Годже, она догадалась о чьем-то приближении. — Добрый день, ваша милость, — послышался хрипловатый мужской голос, он исходил сверху, от человека, стоявшего впереди и чуть слева, она невольно обратила лицо к источнику звука. — Здравствуйте, дон Ринальдо! Простите за беспокойство, но Себастьяно очень скучал без своего пони и ему не терпится наверстать дни разлуки. Вы позволите ему покататься по плацу? — в интонации госпожи ясно слышались нотки симпатии и почтения, будучи хозяйкой всего имения, она с явным уважением обращалась с этим человеком. — Безусловно. Князь Себастьяно растет отличным наездником.       Годже показалось, что голос дона звучит серьезно и немного напряженно, вероятно, его одолевали свои заботы. Она отвела незрячий взгляд, стараясь не раздражать его своим присутствием. — Дон Ринальдо, говорят, вы бывали в Бебеке? — задала неожиданный вопрос госпожа. — Да, сударыня, — с паузой, но удивительно мягко ответил мужской голос.       Годже отчего-то стало приятно, она улыбнулась и невольно обратилась к нему: — Вам понравился дворец? — Да, он был чудесен, госпожа… — голос собеседника дрогнул и замолк.       В этот миг весьма кстати к разговору вернулась княгиня: — Дон Ринальдо, извините мою забывчивость, я до сих пор не представила вам мою подругу, госпожу Годже.       Она почувствовала руку княгини, которая, взяв ее ладонь протянула ту вперед. В следующий миг ее коснулась рука подошедшего еще ближе дона Ринальдо. Годже ощутила запах табака и сладковатый аромат сена.       Кожа большой жесткой ладони ощущалась шероховатой, даже грубой, она, не успев испугаться, в следующий миг подивилась легкому, едва ощутимому, пожатию. — Это большая честь для меня..., — дон прочистил осипшее горло и повторил. — Это большая честь быть представленным вам, госпожа Годже.       Она не удержалась от улыбки и склонилась в поклоне. ***       Гюльмисаль закрыла книгу и тихо встала, стараясь выйти, не привлекая внимания, на цыпочках прокралась в коридор. Оказавшись в великолепном широком коридоре с высокими потолками, она поспешила выйти в сад.       Местные слуги, находящиеся под предводительством Барбы, которую она знала со времен приезда княгини, не обращали на нее внимания, считая собственностью госпожи Годже. Но вот Седеф — другое дело. Она и в Бебеке частенько приглядывала за ней, а тут и вовсе стерегла ее зорче, чем заботилась о госпоже Годже.       Гюльмисаль недавно исполнилось девятнадцать лет — солидный возраст для любой девицы, а она знала лишь беседку внутреннего сада Хюмайунабада, да покои госпожи Годже. С детства ее готовили к служению в покоях господ — обучали чтению и письму, прислуживанию за столом, и, когда три года назад прежняя чтица перевелась на другое место, ей доверили занимать досуг слепой госпожи. Жизнь в Бебеке была удобной, спокойной и невероятно однообразной.       Новая жизнь показалась ей воплощением одной из нерассказанных сказок Шахерезады — столько новых людей, говорящих на непонятном, очень быстром, но мелодичном языке. Совершенно иное убранство дворца, наряды женщин, пришедшиеся ей по душе настолько, что она мечтала, что и им с Седеф пошьют европейские платья. Но главным потрясением было другое — женщины виллы совершенно не боясь разговаривали с мужчинами, смотрели им в глаза, не стесняясь — во дворце работали слуги обоих полов и господин никак не препятствовал этому.       И она, очарованная новым миром, была готова принять всё это, если бы не Седеф, причитающая о нечестивцах, только и помышляющих о том, как погубить молоденькую девушку. Седеф неизменно повторяла, что в отсутствии родных родителей, она, как старшая подруга, обязана во имя Всевышнего позаботиться о ее чистоте.       В голове самой Гюльмисаль не было непристойных мыслей, о которых вскользь можно было догадаться, читая некоторые переведенные книги, но стараниями Седеф, они начали появляться. Та так настоятельно велела ей держаться подальше от мужчин, что Гюльмисаль невольно начинала представлять то, чем ей могло грозить подобное «несчастье». ***