Тоскана

      Седеф принесла чистое сухое белье из прачечной, заглянула в спальню ханум — та еще оставалась пустой. Вероятно, прогулка с княгиней будет продолжительной, и у нее появилась пара минут для себя. Она подошла к зеркалу, сняла немного сбившийся платок, волосы по обыкновению были заплетены в косу, уложенную маленьким колечком на затылке, однако завитки надо лбом и у висков распушились. Она пригладила непослушные прядки, оторвала найденный седой волосок и заново повязала платок.       Теперь следовало приступить к наведению порядка: она поправила покрывало, взбила и аккуратно сложила подушки на кровати и диване. Далее настал черед помещения, где хранились вещи — гардеробной, как ее называли здесь. После переодевания несколько платьев было оставлено в беспорядке. Седеф подняла наряды и сложила должным образом. Осталось навести чистоту на столике, на котором стояла посуда после чаепития.       В отличие от Гюльмисаль, чьей обязанностью было развлекать госпожу Годже — читать книги, играть на инструменте, сопровождать на прогулках, прислуживать во время еды, Седеф являлась той, что незаметно обеспечивал бытовые удобства.       Ухаживать за незрячей было нелегко — почти как за грудным ребенком: ее нужно было вовремя кормить, купать, одевать; госпожа часто не ведала, что ее наряд не в должном порядке, и проступком Седеф было бы оставить такое без внимания. Однако она привыкла, тем более что эта должность позволяла ей оставаться неразлучной с Гюльмисаль.       Седеф вздохнула думая о молоденькой помощнице госпожи — девочка выросла, а тревог о ее судьбе нисколько не убавилось.       ***       Роберто вывел Фелицию на конный двор — донна Марианна попросила выпустить ее. Сама княгиня в последнее время отказывалась от верховой езды, но каждый день приходила навещать свою лошадь.       Фелиция подошла к ограждению, приветливо фыркнула и приняла яблочко с рук хозяйки.       — Дайте ей немножко побегать, — попросила его прекрасная донна.       Он пустил кобылу легкой рысью. Совершив несколько кругов по полю, он увидел, как конюх Фабрицио подвел пони к выходу, спешил Себастьяно и отвел к матери. Вскоре княгиня с сыном и подругой в сопровождении дяди Ринальдо пошли по дорожке в сторону дворца.       ***       Начало сентября. Годже       Благодаря страсти княгини и ее сына к лошадям и верховой езде, прогулки непременно включали посещение конюшни. И она привыкла к тому, что там каждый раз их встречал один и тот же человек — начальник конного двора, дон Ринальдо. И если вначале Годже стеснялась вступать в общий разговор, то упоминание Хюмайунабада и открытие того, что дон побывал в Бебеке, таким странным образом порадовало ее, что она осмелела и заговорила с ним.       На следующий день, когда госпожа Марианна попросила дона Ринальдо разрешить Себастьяно покататься верхом в парке, он отправился с ними, лично ведя пони по дорожке. Госпожа Марианна, увлеченная делами конного завода, расспрашивала дона о работе в поместье. Так, постепенно Годже узнала, что дон Ринальдо служил в поместье с восемнадцатилетнего возраста уже почти два десятка лет, из чего следовало, что сейчас ему около сорока. Он знал каждую лошадь по имени, месяцу рождения, повадкам и способностям.       Узнав, что Годже никогда не ездила верхом, господин Ринальдо осторожно выразил надежду, что если она пожелает, то это обстоятельство изменится. Возможно, дону было просто неизвестно о ее слепоте, и он хотел проявить любезность, поэтому Годже промолчала: ей не хотелось портить настроение окружающим. Госпожа Марианна, должно быть, по тем же соображениям также не стала комментировать предложение управляющего конюшнями.       Прошла еще пара дней. Учтивый дон Ринальдо нисколько не стеснял ее своим присутствием, напротив, минуты прогулок стали еще более приятными. Она привыкла к его голосу, который, оставаясь низким и хрипловатым, часто интересно интонировал в зависимости от собеседника: обращаясь к юному князю, он звучал бодро и покровительственно, говоря с госпожой Марианной — уверенно, но уважительно. С ней же он слышался иначе: трудно выразить как именно, но в нем угадывалась мягкость. Неужели это было следствием жалости здорового человека к слепой? Думая об этом Годже, расстраивалась, но ровно до того момента, пока он вновь не обращался к ней, лаская слух, бархатистым тембром.       ***       Минула еще одна неделя в Тоскане, они стояли у заграждения конного двора, княгиня Марианна вновь изъявила желание навестить свою лошадь. Годже заняла место у забора рядом с доном Ринальдо, он спросил ее:       — Я слышал, вы любите музыку?       Оказалось, что во время пребывания в Константинополе он видел ее в саду Хюмайунадаба, играющую на уде! Она почувствовала, как вспыхнули щеки, но ощущая приятное волнение, попыталась его скрыть. Подспудно задалась истинно женским вопросом: выглядела ли она красиво в те минуты, или нет?       Она попыталась объяснить, что мастерство ее далеко от совершенства. И хотя он заверял, что ему понравились и исполнение, и мелодия, Годже оставалась в сомнениях, пока ее милость княгиня, поинтересовавшись темой разговора, не предложила им в скором времени встретиться в музыкальном салоне дворца и разрешить этот вопрос.       ***       В их следующую встречу оказалось, что господин управляющий живо интересуется культурой и обычаями ее страны, он задавал вопросы и не перебивал, даже когда она довольно многоречиво принялась пересказывать сюжет распространенной на Востоке легенды.       На другой день она увлеклась беседой и совершенно пропустила то, что госпожа Марианна с Себастьяно отошли от нее довольно далеко, Годже запнулась в замешательстве, осознав это. Несомненно, это не осталось незамеченным доном Ринальдо, поскольку предплечья тотчас коснулась его рука.       — Позвольте мне?       Вздрогнув, она подавила протест, боясь показаться невежливой. Будучи слепой, она зачем-то опустила глаза — как будто могла что-то видеть! Они уже касались друг друга во время знакомства, но тогда это случилось по воле госпожи княгини, и она не могла винить его. Марианна-ханум тогда лишь соблюла обычай европейцев, а потому Годже сравнительно спокойно пережила то рукопожатие.       Но сейчас дело обстояло совершенно иначе! Он сам — по своему желанию дотронулся ее — она прикусила губу — на ней было платье с коротенькими рукавами, не прикрывающими даже локти!       Переборов стыдливость, она кивнула. В конце концов, насколько она понимала, в Европе мужчина считает долгом помочь женщине и ему невдомёк, что он, не будучи родственником, пятнает честь мусульманки, прикасаясь к ней, более того, к ее оголенной коже.       Ей стало легче, но она зареклась впредь выходить на прогулки в платье с коротким рукавом. Он предложил ей руку и она, осторожно придерживаясь за ткань его одежды, продолжила неспешное шествие, пока госпожа Марианна и набегавшийся в парке Себастьяно не вернулись к ней с сердечными извинениями.       ***       Конец сентября. Ринальдо       Он ничего не понимал в музыке, но мог бы долго сидеть в этой беседке и созерцать Годже. Играя, лицо ее становилось не просто красивым, оно приобретало возвышенное выражение и походило на лица святых, которые он видел однажды в церкви Вечного города. Высокое чистое чело, глаза непорочной Мадонны, точеные линии скул, подбородка и чувственные губы, умоляющие о поцелуях…       Он, католик с рождения, одернул себя за греховность мыслей. Несчастный, как можно вспоминать святых и так страстно желать ее!       Ринальдо помнил отразившуюся на лице пленительной красавицы борьбу, когда он дотронулся ее. В ту секунду решалась судьба, он это чувствовал, знал. Когда она кивнула, опустив голову, он выдохнул.       После того случая, она всегда набрасывала на плечи просторную накидку, закрывающую почти всё, но это его расстраивало гораздо меньше, чем если бы она вообще прекратила приходить.       Ему нравился звук ее голоса, неидеальное произношение и не всегда верное сочетание итальянских слов казалось милым, и он улыбался, слушая, пытаясь не забывать изображать любознательного человека, расспрашивая об истории, книгах и погоде Константинополя, подбираясь к теме, которая более остальных по-настоящему волновала его.       ***       Середина октября 1817 года. Марианна       В последние дни Годже не покидала покоев. И если в первый раз Марианна не обратила на это внимание — подруга сказала, что плохо выспалась и к вечеру чувствовала себя утомленной, то на другой день, она не вышла из-за непогоды — действительно было пасмурно, дул прохладный ветер, что для самой княгини никогда не было причиной отказаться от прогулки. А вчера Гюльмисаль сказала горничной Марианны, что днем Годже чувствовала себя неважно и теперь уснула.       Врач, вызванный к ней, не нашел никаких признаков болезни, но на всякий случай распорядился предоставить ей покой.       ***       Музыкальный салон Villa dei cavalla. Годже       Словно сглазив, Годже, на самом деле, плохо спала этой ночью. Два дня убеждая себя, что правильно поступает, она не могла прогнать досадное ощущение — неясное переживание потери из-за собственной же ошибки. На третий день она уже ничего не понимала и исподволь корила себя за совершенную глупость — с чего она придумала, что Дон Ринальдо претендует на особенное положение в ее сердце? Ведь он ни словом не обмолвился об этом — он хвалил ее музыку, восхищался ее городом и культурой Востока, интересовался ее мнением по поводу книг. Отчего же она испугалась и предпочла резко прервать общение?       Но женского сердца не обмануть, как не могла обмануться женщина тридцати лет, в жизни которой были минуты полного любовного восторга и дни черного отчаяния. Она почти сразу угадала его. Если оставаться честной с собой, едва ли не с первой встречи она распознала чувства питаемые к ней: то было преклонение. Поначалу ее это изумило, потом обрадовало, наполнило гордостью и, наконец, испугало.       ***       Она сидела за клавесином, давно заученное упражнение не выходило — палец, в который раз, попадал на неверную клавишу. Она продолжала, но с каждой попыткой лучше не получалось.       — Что-то случилось, милая ханум? — спросила госпожа княгиня, присаживаясь к ней.       Доброта в голосе Марианны довершили дело, нервы Годже позорно сдались, и она заплакала. По шороху платья и звуку закрываемой двери, она поняла, что княгиня отпустила Седеф.       Наступило время исправлять то, что чуть было не произошло. И в ответ на расспросы подруги она попросилась домой в Константинополь, не в состоянии толком объяснить, почему она так внезапно решила уехать с виллы. Ее неуклюже высказанные доводы не убедили Марианну-ханум, и та сразила ее убийственной правдой:       — Дорогая, вы боитесь сказать, что в вашем сердце кто-то появился?       Чем вызвала еще больший поток слез и признание:       — Я чувствую себя нечестивой.       — Почему?       — Нас учили тому, что женщина может знать двух мужей, но не трех!       — Вы поэтому плачете, дорогая?       — Не только! Я становлюсь лгуньей.       — Кому же вы лжете?       — Себе… тому человеку, я, — она всхлипнула, порываясь встать. — Я должна уехать скорее.       — Дон Ринальдо, ведь это он?       Годже скорбно кивнула.       — Он причинил вам вред, обидел, напугал?       — Нет, разумеется, никогда! Он так мил. Но я не знаю, я ни в чем не уверена. Вы ведь знаете, что я была замужем, я слепа, я — чужая здесь, я — иноверка для вас …       И вновь ее доводы разбились о правду жизни, которую поведала ей великодушная княгиня — она доверила ей собственную историю, полную приключений, страстей, великих обманов, чудесных спасений, а главное, необыкновенной любви, которую обрела с князем Коррадо. Марианна-ханум так хорошо, так мудро сказала напоследок, что слезы Годже высохли, она от души улыбнулась, признавая правоту слов — лишь Богу дано распоряжаться тем, какие испытания насылать на нас, но даже это не означает, что Он навсегда отказал нам в возможности обрести счастье.       Без видимого перехода от своего повествования, госпожа Марианна спросила:       — Составите мне компанию завтра с утра? У меня много дел после обеда, и я хочу пораньше навестить Фелицию.       ***       Дон Ринальдо       Дон чистил денник племенного жеребца, что совершенно не входило в обязанности начальника конюшни. Но простая работа всегда действовала на него успокаивающе. Он был разочарован, расстроен, а возможно, подавлен.       Три дня он не видел Годже. Первые дни он понапрасну ждал ее появления, и вчера, когда госпожа Марианна снова пришла лишь с юным князем, он не осмелился справиться о ее подруге. Сама княгиня никак не упомянула Годже, но, как ему показалось, сочувственно поглядела на него. От этого взгляда стало тошно — вспомнился день, годами вытравляемый из памяти; такими глазами его провожали жители квартала… Одновременно с этим он понял, что Годже избегала его намеренно.       — Дон Ринальдо, у вас все хорошо?       Он поднял голову: в проходе между стойлами стоял племянник.       — Все идет как обычно, — пожал он плечами.       — Донна Марианна велела предупредить вас, что посетит конюшню через час.       В самой новости не было ничего особенного — княгиня была на конюшне каждый день, разве что теперь, когда ее особенное состояние стало очевидным, и все поняли ее отказ от верховых прогулок, она реже приходила по утрам, предпочитая послеобеденные визиты вместе с сыном.       — Хорошо.       — А вы не хотите привести себя в порядок, дон Ринальдо? — невинным голоском спросил Роберто.       — Зачем?       — Ну, не будете же вы встречать княгиню в запачканных навозом сапогах?       — Донна Марианна пока могла лично ухаживала за Фелицией, так что, наверняка, ее обоняние не смутит запах навоза!       — Как знаете, дядюшка, — лукаво улыбнулся юноша, что не укрылось от строгого дона.       — Кажется, у тебя появилось много времени для разговоров, Роберто?       — Ни слова больше, спешу на службу, — продолжая улыбаться, племянник поднял руки в знак капитуляции и удалился.              ***       Он вышел из конюшни в минуту, когда на аллее показались два женских силуэта. Кровь бросилась в виски, он испугался, что сейчас они остановятся и свернут в сторону. Но дамы шли прямо к конному двору. Ринальдо опустил взгляд на грязные руки, испачканные штаны и сапоги, и, кляня Роберто, который не мог предупредить его должным образом, кинулся назад. В закутке конюшни он наскоро помыл руки, надеясь, что запах лошадиного пота и навоза хотя бы немного ослабнет.       Хотел почистить сапоги, но, как на беду, не нашел тряпки.       — Дон Ринальдо! — послышался мелодичный голос княгини.       Он бессильно опустил руки: время на прихорашивание вышло.       ***       Годже       Седеф и Гюльмисаль еще крепко спали, когда она проснулась; ей впервые за долгое время было волнительно. Сегодня она пойдет на конюшни и, если Всевышнему будет угодно, помирится с доном Ринальдо, с которым она, впрочем, и не ссорилась. С трудом одолев завтрак, она поспешила одеться. Погода установилась прохладная, и выбор платья стал неважным: оно останется никем не замеченным под плащом.       Госпожа Марианна пришла, как было условлено, и они отправились на улицу.       Свежий воздух был так приятен ей, сидевшей взаперти три дня.       — Вы изумительно выглядите, дорогая Годже!       — Правда?       — Поверьте, я не обманываю — ваши щечки горят румянцем, а мастерица Гюльмисаль заплела волосы так, что не отвести глаз! — подтвердила княгиня.       — А как вы себя чувствуете? — проявила ответную любезность Годже.       — Я? Я чувствую себя настолько здоровой, что иногда хочу придушить доктора, который запрещает мне ездить верхом.       — К счастью для малыша, князь более серьезно прислушивается к мнению целителя.       — Милая! Я полагала, вы на моей стороне! — с притворным возмущением воскликнула Марианна.       — В этом вопросе я на стороне ребенка, — промолвила Годже.       — Посмотрела бы я на вас, умей вы ездить верхом, — с нарочитой досадой пробубнила благородная княгиня.       — Я бы хотела когда-нибудь этому научиться, — неожиданно призналась Годже.       ***       Голос поприветствовавшего их дона звучал чуть иначе, в это утро в нем слышалось больше хрипотцы, словно он нервничал.       — Доброе утро, дон Ринальдо, как ваши дела? — негромко, но четко произнесла она, когда он распорядился вывести Фелицию к Марианне и вернулся к ним.       Сегодня он не подошел к ней, не пожал руки; как ни странно, это ее огорчило, хотя в прежние дни его прикосновения смущали ее.       — Я рад вас видеть, — он замолчал, судя по звуку голоса, оставаясь на почтительном расстоянии.       Годже поспешила с ответом:       — Да, я была нездорова, но сейчас мне намного лучше.       — Это правда? — голос его смягчился, но затем в нем прозвучала тревога. — Надеюсь, не было ничего серьезного?       — Благодарю вас, нет, это была обычная бессонница, — она покачала головой, но в прекрасных янтарных глазах блеснула влага, и Ринальдо не понял: было ли это вызвано резким порывом ветра или свидетельствовало об истинных страданиях, перенесенной болезни.       — Я рад вашему выздоровлению. Я скучал, — признал он и тотчас добавил, чтобы не спугнуть. — В последний раз вы очень интересно рассказывали о традициях, принятых в султанате.       Княгиня, угощая любимицу принесенной морковью и яблоками, обернулась к ним:       — Дон Ринальдо, подбодрите госпожу Годже набраться смелости и подойти ближе, чтобы познакомиться с Фелицией. Она до сих пор робеет, хотя я не теряю надежды обучить ее верховой езде.       Он промолчал, и Годже стало стыдно: какой же глупостью для него прозвучала идея посадить ее на лошадь! Незрячая наездница! Она сделала шаг назад и отвернулась, готовая провалиться сквозь землю.       Всё глупости! Начиная с предположений о его влюбленности, завершая пустыми беседами о далекой ему стране. Кто она такая — слепая вдова, бесполезная, ни к чему не приспособленная, выжившая и живущая по сей день лишь милостью князя!       — Вы позволите?       Она обернулась, не понимая, чего ждать. Он взял ее за руку и повел за собой.       Дон остановился, свободной рукой Годже ощупала поверхность стоящей перед ней преграды: деревянной перекладины, доходящей ей до груди. Дон Ринальдо издал свист и вскоре к ним, судя по звукам мерных шагов и шумного, пофыркивающего дыхания, подошла лошадь.       — Роберто, как он сегодня? — спросил дон.       — Отлично, дон Ринальдо, — ответил молодой мужской голос. — Уже неделю как совершенно перестал хромать, я вывел его немного размяться.       — Госпожа хотела бы познакомиться со скакуном, придержи его у забора, — попросил дон и спросил Годже. — Не передумали?       Она прикусила губу и помотала головой, тогда он вновь взял ее ладонь и повел ею куда-то вперед и наверх. Пальцы коснулись теплой, бархатистой поверхности — под плотной, толстой кожей, покрытой шерстью, трепетала жила, угадывалась твердая живая плоть, таящая в себе огромную мощь. Она слышала дыхание животного, сильного, но покорного воле человека. Дон Ринальдо водил ее кистью по, казалось, необъятной груди лошади, насколько доставало ее роста.       Наконец, он отвел ее руку, и она услышала, как животное отошло от забора.       — Вам не было страшно?       — Нет, — она покачала головой и удивленно добавила. — Но я не предполагала, что они такие большие.       — Вам нужно помыть руки, иначе они будут пахнуть.       — Не стоит беспокоиться, — она улыбнулась счастливой улыбкой, желая отплатить ему благодарностью. — Этот запах совсем не раздражает меня.       — Дорогая, Фелиция обижена, что вы предпочли ей Лазурита, — послышался веселый голос госпожи Марианны.       Годже рассмеялась — все вокруг воодушевляло ее, и в ту минуту она верила, что это утро не могло закончиться плохо.       — Дон Ринальдо, прошу вас, помогите. — попросила Марианна. — Я задобрю Фелицию морковью, а после дайте Годже погладить носик моей красавицы.       И вновь сильная натруженная ладонь, уже совершенно не пугая ее, покрыла ее кисть и, мастерски управляя, дон пустил ее пальцы в путешествие по короткой бархатистой шерсти морды Фелиции: по твердой кости над носом, стальному желваку челюсти, нежной, чуть влажноватой коже возле ноздри.       Стоявшая очень близко к ним княгиня ласково и любовно разговаривала с кобылой, пофыркивающей ей в ответ:       — Умница, вот так хорошо, Фелиция, девочка моя, стой спокойно, не тревожься…       ***       Высокие гостьи ушли, работа на конном дворе шла своим чередом, но дону Ринальдо чудилось, что все вокруг посмеивались над ним, он и сам пытался держать привычный строгий вид, но время от времени ловил себя на том, что кончики губ расплываются в стороны сами по себе. Наконец, дождавшись обеда, он, уверенный в своих помощниках, ушел домой.       Наскоро поев, дон, вопреки обыкновению не отправился на службу, а зашел в спальню, снял сапоги и лег в кровать. Горечь и разочарование последних дней отпустило его, он забылся сном.       ***       — Кажется, сегодня на земле стало на одного счастливого человека больше, — лукаво заметила княгиня на обратном пути.       Годже ответила усмешкой и покачала головой. Тем временем они подошли к беседке и уселись там передохнуть.       — Дон Ринальдо светился радостью, глядя на вас! — не унималась довольная подруга. — Ах, я так рада за него, он такой славный и мое сердце радуется вместе с ним.       — Да, он был очень добр. Но почему … — она запнулась, не зная как продолжить, не оскорбив случайно его честь.       — Спрашивайте смелее, Годже, мы ведь договорились без сожалений и страха начать новую жизнь!       — Почему он одинок? Его супруга, она погибла?       — Нет, — медленно произнесла Марианна, будто раздумывая над ответом. — Возможно, я не вправе говорить об этом, ведь до меня доходили лишь слухи. Давайте для начала я расскажу вам то, что знаю сама?       Княгиня вздохнула, видимо, ее одолели воспоминания, и она выбирала, с чего начать.       — Мне не было восемнадцати, когда я приехала сюда в первый раз и познакомилась с доном Ринальдо. Тогда он казался мне очень взрослым мужчиной. На самом деле ему было тридцать, и он около трех лет возглавлял конный завод! Но из-за седины в эспаньолке и серьезного вида, я признала в нем почти пожилого человека! — Годже услышала беззлобный смешок Марианны.       Княгиня на секунду запнулась, ее осенило:       — Вам, наверное, интересно узнать, как он выглядит?       Годже прикрыла заалевшие щеки — неужели они будут обсуждать внешность мужчины! Но разве они, женщины, смели предаваться этому занятию, удовлетворяя свое низменное любопытство?!       — Нет-нет, госпожа! — поспешила возразить она.       — Успокойтесь, дорогая, я не скажу ничего обидного в адрес уважаемого дона, и при этом открою только правду. Итак, он выше вас примерно на полголовы; волосы когда-то были темны, но, признаюсь, даже семь лет назад в них проглядывала легкая седина, а привычка хмуриться одарила его морщинкой между бровей. Говорят, его предками были испанцы, у него довольно смуглая кожа и пронзительные черные глаза. Как я уже упомянула, дон подстригает бороду на испанский манер, и, в целом, хорош собой. Если бы не излишняя суровость к женщинам, многие дамы в Лукке не отказались иметь такого супруга. Но, увы, им это недоступно.       Затаив дыхание, Годже слушала Марианну, пытаясь нарисовать в воображении образ господина Ринальдо. Получалось не особо хорошо: она не представляла, как выглядят испанцы и тосканцы, а потому ей виделся кто-то смутно напоминающий отца и Мехмед-пашу — мужчин, которых она лучше всего знала до несчастья.       И все же внимать подруге оказалось волнующим занятием; но слова о женщинах, жаждущих его внимания, вызвали неоднозначное впечатление: ей не понравилась эта часть и одновременно вызвала вопрос — отчего они утверждали, что дон строг и неприветлив, если ей он представлялся очень ласковым? Неужели обходительность дона Ринальдо связана с ее ущербностью. И вел ли он себя с ней так же отстраненно, будь она здорова?       — Но главное не во внешности — это очевидно. Даже будь он откровенно некрасив, во всей Тоскане трудно найти более достойного мужчины — он всецело предан своему делу и пользуется заслуженным уважением на вилле, честен и добр, хотя последнее известно только близким.       — Вы говорили, что он не любит женщин.       — Как выяснилось, это не так, — весело возразила Марианна, смутив Годже. — Но вот теперь я вынуждена перейти к слухам и домыслам.       Пытавшаяся несколько минут назад воспрепятствовать передаче сплетен Годже, не отдавая себе отчета, заинтригованно приподняла бровки.       — Я никогда не расспрашивала о нем напрямую, но из услышанного в разговорах горничных, известно, что он живет с племянником и сестрой. Что-то случилось с ним в прошлом, что-то нехорошее, должно быть, какая-то несчастная любовь или предательство, навечно отвратившее от мысли создать семью, — прекрасный грудной голос княгини дрогнул. — Знаете, я сейчас подумала, что в последнем они были схожи с Коррадо. Оба в юности отказали себе в праве жениться. Ох, милая ханум, теперь я не усну, пока во всем не разберусь.       ***