Прозрение

      Она выпростала руку из его ладоней и покачала головой:       — Вы неверно меня поняли. Я лишь признала, что христианство не отвращает меня, но я не соглашалась выходить за вас.              ***       — Благодарю за прямой ответ, — голос Ринальдо звучал глухо, словно он сам, бывший мгновенье назад очень близко, вдруг отдалился. — Прошу, не бойтесь наших встреч, впредь я не посмею надоедать вам. Разрешите удалиться, мое присутствие, очевидно, вам неприятно.       Она услышала, как тихо скрипнула ножка дивана, почувствовала, что он поднялся.       — Постойте, дон Ринальдо! — она вскричала в страхе, что он уйдет, превратно расценив ее слова. — Мне нужно объясниться!       Она закрыла лицо и разразилась слезами, ее вновь окутал запах луговых трав, смешанный с ароматом душистых пряностей — он вернулся и сел рядом.       — Я не желал вас расстроить, Годже, не вините себя. Я не обижен, — голос дона звучал расстроенно. — Вы вольны решать судьбу по своему желанию.       Но ее было не удержать, нервное напряжение последних дней истекало слезами, захлебываясь и пряча лицо, она произнесла:       — Не понимаю, зачем вам такая жена?       — Затем, что я люблю вас, и хочу именно вас, — безрадостно ответил он.       — Вам уже было сказано, что это невозможно. Вы не можете любить меня, не зная ничего, кроме того, что я слепа и играю на уде!       — Так расскажите, что должно меня отвратить, — он мягко придерживал ее за плечи, не решаясь двинуться, чтобы не разрушить это пусть и вынужденное единение. — Освободите меня от этой любви.       Она вздохнула и села ровно, утерла щеки и произнесла:       — Так слушайте же.       ***       Ринальдо скорбно молчал. Минуту назад Годже закончила рассказ о трагедии, оставившей ее без зрения, мужа, детей, дома. Он узнал о потере памяти и продолжительной болезни, почти сломивших ее, об отсроченном возвращении воспоминаний о семье.       — Теперь вы знаете, что я давно не целомудренна и не молода, но главное, я не пригодна для новой семьи не только снаружи, но и внутри. И, когда вы оскорбились из-за отказа… да, да — я явно прочла это в вашем тоне, — внезапно осмелевшая, она подняла руку, решительно запрещая ему перебивать себя. — Вы обижались на меня зря, не понимая, что я не могу портить вам жизнь. Даже если вы, в самом деле, великодушно простите мне бесполезность и согласитесь в расцвете сил связать себя с калекой, в моем сердце всегда будет кровоточить рана по мужу и сыновьям …. Так я повторю: к чему вам нужна такая жена? От которой вы не сможете избавиться до самой смерти, как сообщил мне святой отец.       Он вновь подивился шелковистости кожи, беря ее за руку.       — Все что вы рассказали мне, безусловно, тяжело и болезненно, но это ни на йоту не уменьшило мое восхищение и любовь. Вы хозяйка своих чувств, и вольны не любить меня, но не обманывайтесь в моих чувствах.       В последний раз он запечатлел поцелуй на ее руке и вышел вон.       Оказавшись на воздухе, он ощутил слабый запах французских духов, вспомнил, как душился перед свиданием и скорым шагом, не желая никого встретить, отправился на конюшню.       Не чураясь грязной работы, он переоделся в рабочей комнате и пошел в конюшню. Но на этот раз проверенный способ дал осечку — Годже не выходила у него из головы.       Ее имя, произнесенное про себя в сотый раз, тонкой стрелой пронзало его болью. Ему было невыразимо жаль ее: сколько страданий ей пришлось перенести, а она оставалась доброй и чуткой. Ринальдо вспоминал дни, когда не знал ее. Он жил одной работой, приучив прочих к себе — неразговорчивому и сухому.       И теперь он не узнавал себя. Рядом с ней в нем просыпался совершенно другой Ринальдо. Тот, что умел говорить красивые слова, отнюдь не присущие ему в теперешней жизни, поразительно, но они сами приходили ему на язык, вдохновленные ею. В последний раз он пребывал в подобном сладком безумии девятнадцать лет назад…       Вилы, которыми он сгребал сено, глухо ударились и процарапали дерево настила, он выругался и отёр пот со лба. Проверил зубья, выпрямил один, чуть погнувшийся, и продолжил работу.       На душе скребли кошки, он не мог выбросить из головы слова Годже о муже. Она говорила о нем в таких восторженных тонах! Какой нежностью, каким светом озарялось её лицо. Но ведь тот умер почти десять лет назад, как же глупо ревновать к давно мертвому человеку! Нелепо, но безнадежно. Он погиб на войне, наверняка, геройски, в поре своего расцвета, так и не успев состариться и стать брюзгливым и капризным. Великолепный генерал — богатый, красивый, он был отцом ее детей, мужчиной, навсегда забравший ее любовь. Ринальдо злился, уничижительно сравнивая себя с доблестным пашой, но не мог не признать себя обычным конюхом, почти слугой.        Дон выпрямился, упрямо мотнул головой. Неправда. Его семья никогда не была бедняцкой. Его отец занимался лошадьми не из нужды, а потому что всем сердцем болел за это дело, и он — его наследник тоже мог выбрать себе другое ремесло, но не захотел. Он располагал средствами, и их было больше, чем требовалось для скромной жизни на ферме. Как говорила Годже, он тоже мог бы содержать у себя нескольких жен.       ***       Годже. Утро       Расстроенная нелегким объяснением, но одновременно растроганная прощальными словами Ринальдо, Годже несколько минут просидела в одиночестве — противоречивые мысли роились в ее голове. С одной стороны, воскресив в памяти прошлое, она считала зародившуюся симпатию к Ринальдо неправильной для женщины, чтившей память мужа, с другой, она понимала, что, как вдова, не нарушает никаких приличий.       Она услышала звук отворившейся двери — в комнату вернулись Седеф и Гюльмисаль, они тихо прошли мимо нее, не желая тревожить ее.       Она не могла разобраться во внесенной в ее спокойную жизнь сумятицу. И вопреки дружбе с госпожой Марианной, даже пребывая в смятении чувств, она понимала, что нуждается в совете другого человека. Всякий раз, когда в их беседах с княгиней речь заходила о Мехмед-паше и его матери, Годже обострённым чутьем слепой распознавала в тоне собеседницы неприязнь и даже осуждение. И, напротив, говоря о доне Ринальдо, подруга ни разу не допустила и тени сомнений, горячо расписывая его достоинства. Следуя ее советам Годже могла обрести дом и любящего человека, но это бы значило, что ей никогда не вернуться в Бебек, не пожалела бы она об этом в будущем, когда вина перед усопшим супругом и покинутыми детьми настигнет ее?       Она нуждалась в человеке мудром, способном указать ей верный путь. К счастью, она знала такого. И хотя отец Амунди не ждал ее сегодня, поскольку накануне дал ей время спокойно обдумать вопрос о готовности к дальнейшему приобщению к христианству, а именно католичеству, она не сомневалась, что он не откажется выслушать ее. Приняв решение, Годже успокоилась: осталось дождаться приемного часа у святого отца.       Она позвала Гюльмисаль и с ее помощью привела себя в порядок.       ***       Тот же день после обеда       Голова раскалывалась от противоречивых мыслей, он понял, что не выдержит этой неопределенности, ему требовалось поговорить с человеком, чьим мнением он дорожил. Он вновь сменил одежду, оставил вместо себя помощника и направился к дворцу. Встретив Джакомо, он справился о князе.       — Он во дворце, я доложу о вас.       Ринальдо остался ожидать в просторном зале. Вернувшийся спустя несколько минут Джакомо сообщил о том, что князь Сант-Анна примет дона в кабинете.       Безупречно воспитанный князь не подал вида, что не ждал его визита. Он по обыкновению радушно встретил его, предложив кресло и сигары. Через минуту в комнату вошла горничная с кофейником и чашками.       После приветственных слов и краткого отчета о делах на конюшне, управляющий умолк, однако, видом своим ясно давал понять, что разговор не окончен.       — У вас есть еще что-то, дон Ринальдо? — Коррадо помог решиться мужчине, не притронувшемуся ни к кофе, ни к сигаре.       — Да, — слово прозвучало твердо, но было произнесено с усилием.       Коррадо жестом предложил ему продолжить.       — Мне нужно посоветоваться с вами. Я хочу просить руки вашей гостьи, — запнувшись, но взяв себя в руки, сказал Ринальдо. — Но мне неизвестны ее родственники, а потому я обратился к вам.       — Вы говорите о госпоже Годже? — уточнил князь.       — Да, — Ринальдо и не заметил, что не назвал ее имени, ему казалось, что его чувства очевидны, а потому намерения известны всем вокруг.       — Мы ведь почти ровесники, дон Ринальдо? — заметил князь. — Мы давно знакомы и, смею надеяться, вы относитесь ко мне с таким же доверием, как я — к вам? Тогда позвольте попросить вас говорить со мной, прежде всего, как со своим другом.              ***       Годже. После обеда       Помощница довела Годже до двери кабинета, занимаемого отцом Амунди, и осталась ожидать в коридоре.       — Проходите, дорогое дитя, у вас ко мне дело?       — Да святой отец.       — Вы решились? — очевидно, он имел в виду главный вопрос — готовность к принятию веры.       — Я … — нет, еще нет, я, — она запнулась, внезапно осознав, что он ждал от нее совсем другого.       У нее опустились руки. Решимость улетучилась. Утратив душевные силы ввести благочестивого священника в свою личную проблему и повторить сказанное утром, добавив раздирающие ее сомнения, она вымученно улыбнулась, идя на попятную. И, не сомневаясь в том, что ее ложь будет распознана, проговорила:       — Я хотела бы больше узнать от вас о христианстве.       Ласковый голос отца Амунди ответил, казалось, нисколько не уязвленный проявленным ею малодушием:       — Дорогое дитя, мне отрадно ваше внимание к нашей вере, и я с радостью расскажу вам всё, что вы захотите узнать. Но я вижу, ваши мысли заняты другим. В таком состоянии уроки не пойдут впрок. Вам было бы лучше выговориться, но если вы не готовы, то я буду ждать вас в любое иное время.       Благодарные слезы увлажнили глаза османки:       — Вы правы, святой отец, я немного расстроена, но не в состоянии говорить об этом, если позволите, я хотела бы прийти к вам завтра.       Отец Амунди прошептал молитву и теплым голосом успокоил посетительницу:       — Доброе дитя, иди с миром и возвращайся, когда того потребует душа.       Он взял ее под руку и вывел из кабинета.       Годже взяла за руку Гюльмисаль и уже сделала несколько шагов, когда уловила в тишине коридора приглушенные звуки, вернее, отзвуки разговора, причем голоса были столь знакомыми, что ее сердце замерло, а щеки опалил жар. Она отпустила руку помощницы и, придерживаясь стены коридора, пошла на голоса.       ***       Коридор дворца       Годже стояла у дверей какой-то комнаты, чуткие уши без ошибок разобрали слова:       — Вы говорите, что хотите взять ее в жены, но весь ваш облик говорит о смятении. Простите, вы не выглядите счастливым женихом, — князь звучал серьезно и недоверчиво. — Если вы не уверены в чувствах к госпоже Годже, и вами движет лишь низменное желание, то я не только не дам согласия, но буду всеми силами препятствовать этому браку. Учитывая ее … особенное состояние, я обязан защищать и оберегать ее.       — Я уверен в своих чувствах! — дон выпалил признание и сжал кулаки, досадуя на то, что был превратно понят. — Я люблю ее, и мое смятение проистекает из иного.       Голос Коррадо смягчился:       — Простите, допускаю, что истолковал вас неверно. Но тогда что именно вас тревожит?       — Она до сих пор боготворит погибшего мужа, — голос Ринальдо звучал также глухо, когда получил отказ. — Она рассказала мне о семье. Назовите меня глупцом, но я ощутил ревность. Да, я знаю, насколько подобное бессмысленно, но это знание не спасает.       — Ни один человек не сможет отменить того, что уже произошло. С ее стороны чтить память умершего — благочестиво. Если вы не в силах принять прошлое возлюбленной, отступитесь. Поверьте, я знаю, о чем говорю, — Коррадо вздохнул и продолжил уже мягче. — Не обижайте Годже, не изводите ее подозрениями, она, как мало кто другой, достоин заботы и любви.       — Я бы никогда не позволил себе обидеть ее.       — Тогда я не понимаю вас.       Дон Ринальдо глухим голосом признался:       — Я сравниваю себя с ним и понимаю, что не могу стать лучше в ее глазах. Он был чиновником, героем, погибшим в бою, она не только любила, но и восхищалась им. А я? Обычный служащий и уже немолодой.       — Начнем с того, что вы благородный и честный человек, и, насколько я понимаю, тот, кто искренне любит ее. Разве этого мало?       — Одна любовь не делает меня завидным женихом, — мрачно произнес униженный собственным умозаключением Ринальдо.       ***       Кабинет князя       Коррадо соединил пальцы обеих ладоней, опираясь локтями о стол, лицо его приобрело задумчивое выражение, он, хмурясь, смерил оценивающим взглядом дона, было сложно определить, к какому выводу он склоняется. Впрочем, спустя миг лицо его прояснилось, он кивнул сам себе, видимо, укрепившись в мысли, известной ему одному.       — Пообещайте, что все сказанное останется между нами, и вы в скором времени позабудете, что этот разговор когда-либо был.       Удивленный дон, встретив твердый взгляд патрона, кивнул.       — Даю слово.       — Мехмед-паша жив, и поверьте, в моих глазах вы во сто крат достойнее любви Годже. Так что перестаньте терзаться самоуничижением.       ***       Годже, притаившись в нише неплотно закрытых дверей, слушала разговор. Сначала она стеснялась Гюльмисаль, но услыхав боль в голосе Ринальдо, решила остаться, проникаясь жалостью и виной за недавнее восхваление Мехмеда-паши. Она пообещала себе в следующее свидание быть ласковее и зареклась упоминать при нем погибшего мужа. Годже закусила пальчик, боясь проронить звук, прислушиваясь к беседе мужчин.       В миг, когда Коррадо произнес имя Мехмеда-паши, она едва не вскрикнула, зубы впились в несчастную ладонь, руки похолодели, но она, замерев, внимала каждому последующему слову, ядовитой стрелой, вонзавшемуся в сердце…       ***       Ошеломленный Ринальдо вскочил с кресла. Муж Годже не умер! Но почему?! Зачем ей было обманывать его?! В смятении он не мог четко выразить свои мысли:       — Как?!       — Сядьте. И помните, что вы поклялись честью сохранить услышанное в секрете. Сделайте это ради Годже.       Тон Коррадо — повелительный, твердый, в нем не осталось ни прежней теплоты, ни дружелюбия, дон Ринальдо подивился его непреклонности       Поведанное князем в последующие минуты повергло его в смятение: действительность была горше истории, которую ему представила Годже. Причиной слепоты было злодеяние ревнивых жен, а разлука с сыновьями — делом рук мужа и свекрови.       — Так она все еще замужем? — в страшной догадке прошептал Ринальдо.       Коррадо с горькой улыбкой помотал головой:       — Нет. По законам той страны мужчине довольно прилюдно признать развод и женщина перестанет считаться его женой.       В коридоре послышалась возня и женские причитания. Князь нахмурился и направился к двери.       ***       Коррадо открыл дверь и, вскрикнув, кинулся в коридор. Дон Ринальдо последовал за ним. Над распростертой на полу Годже, плача, склонилась девушка, отчаянно растирая ей руки. Объятый волнением Ринальдо бросился к Годже и поднял ее на руки.       Князь придержал дверь, пока управляющий вносил в кабинет бесчувственную женщину, затем обратился к дону:       — Я пойду за донной Лавинией, а вы позаботьтесь о ней.       Уложив возлюбленную в то самое кресло, где сидел минуту назад, он взял со стола графин и окропил водой лицо Годже, пока Гюльмисаль попеременно растирала ей виски и ладони.       Годже простонала и шевельнулась, но не открыла глаза. Ринальдо с облегчением прошептал:       — Слава небесам! Но как ты напугала нас!       Он, не сдержав порыв, заключил возлюбленную в объятия, смутив Гюльмисаль, поспешно отвернувшись, отошедшую к дверям.       В кабинет вошла донна Лавиния в сопровождении князя и княгини. В руках пожилая тосканка держала ларец.       — Синьор Ринальдо, дайте мне взглянуть на нее.       Дон повиновался, отойдя от кресла, он заметил взволнованную донну Марианну, бросившую на них с князем укоряющий взгляд. Но ему было не до осуждения княгини, он следил за действиями донны Лавинии, которая отыскав и открыв нужную склянку, поднесла ту к носу Годже.       Прекрасное лицо скривилось, нюхательные соли сделали свое дело, возлюбленная вновь простонала и попыталась отвернуться.       — Дорогие дамы, оставим их, дону Ринальдо и госпоже Годже нужно поговорить, — предложил князь Сант-Анна.       Возмущенная Марианна округлила глаза, прекрасная княгиня готовилась ответить отповедью мужчинам, доведшим подругу до столь плачевного состояния, но ее опередила Лавиния.       — Ханум следует отдохнуть. Сегодня ей должно пораньше лечь в постель. А потому, надеюсь, дон Ринальдо согласится отложить обсуждение до утра?       — Как вам будет угодно, донна Лавиния, — пробормотал сломленный безаппеляционностью бывшей экономки начальник конюшен.       ***       Дома он заставил себя поужинать, не желая вызывать возмущение Виттории и недоумение Роберто, и ушел спать. Но сон не шел, Ринальдо думал о Годже, вновь и вновь воспроизводя слова князя и их ужасные последствия. Было страшно предположить, как открывшаяся правда отразится на ней.       Он вспомнил первое впечатление о Годже — девушке в роскошной беседке изумительного сада, она казалась печальной, но он приписал причину той печали влиянию наигрываемой мелодии. Тогда же он узнал о ее слепоте и посчитал грусть и задумчивость естественными — как же горько жить в окружении восхитительной красоты, являться самой поразительной красавицей и не видеть ничего!       Оказавшись на вилле, она очень осторожно сходилась с ним, понемногу открываясь, и, как он смел надеяться, проникалась симпатией. Вчера она доверила правду о себе — ту, во что верила сама, это означало, что она давала им шанс на будущее. А взамен получила страшный удар вследствие его неуверенности и малодушия. Пережив потерю здоровья, разлуку с семьей, перенесет ли она осознание некогда совершенного по отношению к ней предательства?       Ринальдо сжал челюсти и покачал головой. Ему самому не удалось выстоять и достойно пережить измену, так как же он мог требовать это от хрупкой женщины, узнавшей о многолетнем обмане.       Он вспомнил Лючию в подвенечном платье, церковь, украшенную алыми цветами, вытянутые лица гостей и свой позор. Кровь бросилась в голову, пульсируя в висках. Ринальдо вскочил с кровати, быстро оделся и вышел на крыльцо, от нечего делать, он завозился с фонарем, проверяя в нем масло. Тусклый свет уличной лампы подсветил кружение парящих в безветрии мелких снежинок.       В тишине скрипнула дверь. Он обернулся — из дома вышла Виттория, кутаясь в шерстяную шаль.       — Ринальдо, уже полночь. С тобой все хорошо?       Он покачал головой. Она приблизилась и встала рядом.       — Наверное, ты давно забыл, но я помню совсем другого парня…       — Не надо.       — Брось, Ринальдо, ты выбрал удерживать в памяти плохое, а я хочу помнить хорошее. Я говорю о милом, беззлобном парне, каким ты был до моего отъезда.        Он прикрыл веки. Было трудно найти более неподходящий момент вспоминать те времена.       — Поговоришь со мной? — в голосе Виттории звучало участие, Ринальдо открыл глаза и посмотрел на сестру.              ***